Глава 22. Пощечина
28 августа 2020 г., 14:31
Благодаря тому, что дом находился в тени деревьев, в нем почти всегда сохранялась прохлада. Это значительно облегчало тяжелые условия удушливого лета. Лишь с утра — да и то ненадолго — солнечные лучи проникали сюда с востока; однако в отличии от горницы, которой не грозило настойчивое вторжение света, комнатка-пристройка нагревалась мгновенно, и духота в ней сохранялась довольно долго. Но даже несмотря на заметно спертый воздух днем, в преддверии ночи во всем доме становилось по-настоящему холодно — как бывает поздней осенью или ранней весной.
Жители Чернолесья любили вечер. После знойного дня вечерняя прохлада — благодать. Многоголосая птичья трель, далекое эхо собачьего лая, похожие на шепот беседы обывателей, ласкающий шум ветра, глухой колокольный звон. Густеющие в воздухе, устойчивые ароматы хвои и полыни, запах пыли, зноя и земли. Угасающий диск заходящего солнца, почти скрывшись за туманным горизонтом на западе, коснулся золотым отсветом крон деревьев, окрасил неподвижный озерный брег кровавой краской, попрощался с синеющим под орешником ковром медуниц и опустил последние сонные лучи на купола белокаменного храма — священные очертания его виднелись за холмом. Уютно становилось на душе, покойно. Казалось, не может быть ничего лучше, чем провести очередной тихий вечерок здесь, в Чернолесье, однако во всем — и даже в этом сказочном месте — существуют свои подводные камни.
Как объяснила Пете Розочка, с наступлением ночи погода меняется с нарочитой быстротою: едва заходит солнце, сумеречная тишь обращается абсурдным для южного края ветреным ненастьем.
— Знаешь, как холодно, — говорила с чувством Розочка, — ух! Порывист ветер — прямо сносит! Во все щели проникает, да с такой силою, что и почивать иной раз невозможно! Посему здесь все такие неспокойные да злые — ни одной души человеческой за весь день не встретишь.
— Почему? — не понял Петя. — Днем же спокойно весьма. Чего ж они боятся из дома выходить?
— Да потому что дела хозяйские стараются до наступления темноты завершить — мало ли! Под удар непогоды угодить кому ж хочется? Ветер, на землю опускаясь, не спрашивает разрешенья — может и раньше захода солнца застать.
***
К счастью, Яков Вилимович вернулся вовремя, так что Розочка не успела упрекнуть его в нерасторопности. Он по-прежнему считал, что ей не следовало ввязываться в его проблемы, требовать скорейшего их разрешения и намеренно подгонять к действиям, но — то ли назло, то ли совсем неумышленно — исполнил все ее увещевания и сделал даже то, о чем она еще не успела его попросить. Прошение к портному — передал (в самое ближайшее время тот явится), воды — принес, провизия, какую смог достать, — на столе, ужин — приготовил. В последнее Розочка, конечно, не поверила, но, увидев, что Брюс не врет, долго его допытывала. Толком она, конечно, так ничего и не добилась — Яков Вилимович был немногословен да парировал искусно. — Да ты, — подытожила иронично Розочка, — никак иначе, колдун, Яков Вилимыч! Когда успел-то? Я б услышала, ежели б ты явится соизволил! Не знаю, радоваться ль мне аль креститься от тебя? Токмо что ж Петьке за отваром твоим ходила — не было тебя в горнице! — Отходил я, вот ты и не заметила. — Чур меня! чур! — Похолодает вскоре, вымыться б успеть. — Вот это согласна — грязные с дороги, аки черти! — Да, надо бы чертей с себя смыть. — Все-то тебе хиханьки да хаханьки, ан я ж серьезно… Было решено немедленно заняться всеми нужными для того приготовлениями. Баню топить — поздно, да и незачем. После дневной солнечной пытки сложно представить, какой бы храбрец осмелился еще раз удушиться в бане. Но это была лишь одна из причин, по которой мытье в комфортабельных условиях осуществить не получилось. Дело в том, что баней, как оказалось, давно не пользовались — она находилась в самом серьезном запустении. Когда здесь в последний раз жили? Судя по запущенности жилища, его давно не касалась человеческая рука. — Что ж, — сказал Яков Вилимович, — завтра мы со всем разберемся. Сегодня можно и так сполоснуться. — Да как скажешь. — Розочка пожала плечами. — Но чтобы завтра баня была, недосуг мне нагишом стоять на заднем дворе — а если кто увидит? Осрамимся. Было решено, что она пойдет первая, а если кто и явится, Яков Вилимович ей крикнет. Потом Петя пошёл умыться, но его караулить не пришлось. А вот когда настал черед Брюса, и он уже скинул с себя кафтан, оставшись в одних кюлотах, услышал: — Яков! Он обернулся: Розочка смело шагала к нему навстречу, поддерживая полы сарафана. — Чего? — отозвался Брюс. — Хозяйка приходила, новости из города принесла! — Хорошо, но давай потом, а? Но Розочка его не слушала: — Ежели, говорит, поступать-де намерены, танцам обучиться надобно — закон экой издали! — Хорошо, но ты не можешь подождать?.. — Послушай, на границе-то… — Я тебя всенепременно выслушаю, как только закончу — уже темнеет… — Дело крайней важности!.. На границе сейчас… — Я понял, но ты… — Да послушай же! — крикнула Розочка так громко, что крик этот покрыл собою, если не весь лес, то всю деревню — точно. Яков Вилимович замолчал. Все Чернолесье, наверное, тоже. Розочка вырвала из рук Брюса ковшик, зачерпнула воды из бочки, и выплеснула содержимое ему в лицо. Произошло это так скоро, что Яков Вилимович и среагировать-то никак не успел да слова все от неожиданности растерял. — Я весь внимание, — оправившись от потрясения, спокойно произнес Яков Вилимович. — Какой же ты… — процедила Розочка. — Это была пощечина? — Понимай как хочешь. — Что ж, ладно. Не сказав больше ни слова, Яков Вилимович взял небольшой — примерно литров эдак на пять — ушат, зачерпнул в него воды из той же самой бочки и окатил ею Розочку. Она даже не успела прикрыть голову руками, только громко ахнула. — Думаю, нет, — сказал Яков Вилимович, невинно улыбнувшись, — не пощечина. — Ах, так!.. После начался продолжительный, водопролитный бой, как успел окрестить его про себя Петя. Услышав крик Розочки, он вышел во двор: мало ли, убивают? Удивительно, что после увиденного он сохранил способность выдумывать шутливые словечки! Но водная война, развернувшаяся на его глазах, продолжалась недолго. Стоит отдать Розочке должное, она порядком натерпелась и решила затеять настоящую драку. Тогда Якову Вилимовичу ничего не оставалось, как успокоить ее и сдержать неуемную тягу к борьбе, по сути, раздутой из ничего. Розочка этого признавать, конечно же, не хотела, вела себя оскорбленно, что-то кричала, вырывалась и брыкалась точно сумасшедшая, но вскоре, обессилив, расхохоталась. Да, действительно ведь смешно получилось! Петя был готов подтвердить. Он, конечно, многое успел в жизни повидать, но такого не видел никогда! «Яков Вилимович же, — думал, — он же Яков Вилимович! Он же великий человек, что же он вытворяет? Просто уму непостижимо! Кому скажи — не поверит!» — Ты самый чокнутый граф из всех, что я знала, — призналась Розочка. — Ты тоже, — ответил Яков Вилимович, — знаешь ли, не дар небесный… Петя так и не узнал, что случилось на границе, но был уверен, что произошло нечто страшное, иначе Розочка не поспешила бы поделиться новостями с Яковом Вилимовичем. Сердце было не на месте, подсказывало нарочито: не выйдет ничего с епархиальной школой. Ясно же, как день, что на границе задержали очередного доброго господина с сиротой — вот и все новости! Так почему же им должна улыбнуться удача? Чем они хитрее тех, кого сегодня заключили под стражу? Опустившись на кровать подле окошка, Петя накинул на плечи одеяло и стал прислушиваться. Кузнечики и сверчки уступили место верным посредникам благоприятной погоды — проснувшимся цикадам. Почти вторящие дневным своим соседям протяжным и очень громким жужжанием, цикады затягивали куплеты чувственно и громко, а в довершение кончали песнь легко и плавно. И все повторялось заново. Яков Вилимович оставил на резном прикроватном столике свечу, и от света ее чудилось, что за окном темнее, чем есть на самом деле. Небо затянулось кучевыми облаками — грозными предвестниками дождя. Может, гроза обойдет их тихую деревню? Ветер был редок, лишь иногда покачивал выжженную солнцем муравку. Петя и сам не знал, почему опасался грозы. Может, она вызывала в нем тревогу? — Петя? Яков Вилимович пошёл в комнату и опустился на краешек кровати. — Ты чего такой грустный? — Не нравится мне все это, — сказал Петя. — Я чувствую, что… путь будет труднее, чем представляется. — Почему? Что послужило причиной подобных мыслей? — Да всё подряд. Наверное. Не знаю… — Если бы я мог забрать всю твою боль себе, — вдруг сказал Брюс, — непременно бы забрал. Петя поднял на него глаза и серезно сказал: — Я бы вам ее не отдал. Яков Вилимович накрыл руку Пети своей. — А я бы не стал спрашивать — просто бы отнял. Это ведь не единственное, что тревожит тебя, я прав? — Да. Я верю в силу врага — врага в лице господина Шварца, Погоста, даже этого места… — Верь, но и о своей силе — не забывай.***
— Что случилось на границе? Розочка отвернулась от Якова Вилимовича. После инцидента на заднем дворе она на удивление быстро пришла в себя — ни следа обиды. Что же снова произошло с ее настроением? Во время трапезы Розочка щебетала без умолку, отвечала на вопросы и рассказывала о том, что услышала от Варвары Михайловны — словом, сама любезность и дружелюбие. Стоило же им остаться с Яковом Вилимовичем наедине, как снова сделалась хмурой. — Ну хватит тебе, — не выдержал Яков Вилимович, — чай, не маленькие — дуться. — Не буду говорить с тобой, — хмыкнула Розочка, — отстань. — Как будто до обид сейчас. — Ежели б тебе нужно б было, ты б… — Прости! Прости — искренно прошу! Весь день только этим и занимаюсь — прошу у тебя прощения. Розочка одарила его таким взглядом, точно он неприлично перед ней выругался. — Ну и что это за извинение? Ты по-другому извинись — я, быть может, и скажу. — Что ж тебе сделать-то еще осталось? — Поцелуй меня как тогда, в ночь нашей встречи. Яков Вилимович ухмыльнулся. — Да как же я тебя целовал? — А ты вспомни. — По-другому, значит, ответ из тебя не вытянуть? — Да, по-другому — никак. — А ежели не стану я тебя целовать? — Давно б уж поцеловал — все слова какие-то говорит! Теперь она смотрела на него молящим взглядом — таким же, каким он смотрел на нее в ту ночь, когда беседы Федора Александровича лились тошнотворно и утомительно. В ту несчастную ночь, когда она ослушалась хозяина и позволила сердцу влюбиться — влюбиться впервые и по-настоящему, — могла ли рассчитывать она на большее? Могла ли подозревать, что Федор Александрович сам подтолкнет ее к свободе? Догадывалась ли она, что Брюс сильнее его во стократ? Она лишь знала, что Яков Вилимович нуждался в ней, лаская тогда нежным, истомленным взглядом. Знала, что он терпит вице-адмирала из вежливости. Знала, что, несмотря на влечение, расправится с ним, как того хотел Федор Александрович, — обольстит, влюбит и вскоре жестоко предаст. Но наперерез всем лишениям, которые могли б ее постигнуть, узнай Федор Александрович правду, она помогла любимому. Жертвуя собственной жизнью, предала хозяина — сама же бросила его в объятия смерти. А все потому, что Розочке хотелось дарить Якову Вилимовичу ту настоящую часть себя, которую приходилось прятать от тех злодеев, что без зазрения совести пользовались когда-то ее достоинством. Он был другим. Он ушел после того, как она предложила ему остаться. Розочка ослабила шелковую ленту на вырезе кружевного неглиже. Серьезный, проницательный, немного строгий мужчина, которого она любила, снова с нежностью смотрел на нее. Сейчас ей хотелось забыть свое прозвище, данное когда-то чудовищем Федором Александровичем. Хотелось, чтобы Яков Вилимович называл ее Софьей, Софьюшкой, Соней, Сонюшкой. Глубокое чувство ее было похоже на вымысел — она и не предполагала, что однажды доведется ей сблизиться с тем, кто снова ввергнет ее в те забытые со временем беспокойство и ранимость. С Яковом Вилимовичем она необъяснимо чувствовала себя хрупкой и целомудренной. Дарованные им поцелуи казались ей неизведанной ранее милостью — ценным подарком. Но то была безответная любовь, глухая и тщетная. В то самое мгновение, когда ей хотелось отдать свою любовь без остатка, он отстранился. — Нет, — сказал Брюс, — я не могу. — Почему?.. — Не могу, прости… — Петя спит, — сказала Розочка, лихорадочно расстегивая на нем рубаху, — он не узнает… ничего не услышит… — Нет, — стоял на своем Яков Вилимович, взяв ее за запястья, — он может проснуться. — Давай уйдем! — Я не хочу сделать тебе больно. Тогда, на судне, я не знал, что все столь далеко зайдет. Поправив на Розочке платье, Яков Вилимович отошел к окну. Совсем стемнело, на землю опустился разъяренный вихрь — такой же, что беспощадно рвал сердце Розочки в клочья. — Тогда ты был настоящим, — сказала она. — Откуда ты знаешь, какой я настоящий? — Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. — Розочка приблизилась к Брюсу, заглянула в глаза. — Или ты хотел меня только тогда, когда я была доступной? — Я никогда не хотел тебя. Прости, но это правда. Я не хочу подвергать тебя опасности. Вскоре наши пути разойдутся. — Я последую за тобой, куда ты скажешь! Пошто ж ты так со мной? — Будь свободна. — Яков Вилимович коснулся ее непослушных огненных кудряшек. — Ты ведь так мечтала о свободе! Не ввязывайся в мои тяжбы. Признай — мы помогли друг другу тогда, но… у нас нет будущего. — Потому что ты меня избегаешь. Чем я тебе неугодна? — Путь твой, по которому пойдешь, полон новых свершений, новых надежд, мой же — таит в себе опасности. Я не хочу тащить тебя за собою в нашу с Петей пропасть. Я не хочу, чтобы ты пострадала, ежели что не так пойдет. — Ты напрасно от меня отворачиваешься, — вздохнула Розочка, — мы все продумали. — Никогда ничего не может быть безупречно. — Ты — безупречен! — Она положила голову на его плечо. — Всего один раз, более я ничего у тебя не попрошу, никогда… Яков Вилимович вновь отстранился, спросил сухо: — Так что там на границе? — Заключили одного доброго господина с сиротой, — ответила она таким же тоном. — И? — И он и она в пропасти, в которую ты боишься затащить меня…***
Петя не успел глубоко погрузиться в сон; когда услышал шаги в коридоре. Приподнявшись на локте, Петя выглянул в коридор. — Ваше сиятельство?.. — позвал он шепотом, силясь разглядеть в темноте силуэт учителя. Кто это стоит там, в пороге комнаты? Яков Вилимович разве? Он ведь выше, да и статную фигуру его Петя не мог спутать ни с чьей другой. Незнакомец же был, напротив — невысок и худощав. — Тихо, — шепнул человек, приложив палец к губам. Скользящим, змеиным шагом приближался он к кровати, почти бесшумно и зловеще. Насколько мог быстро, Петя отодвинулся к самому изголовью кровати. Человек все не отступал. Выйдя на свет, лившийся из окна белоснежной лунной дорожкой, граф Шварц ухмыльнулся — точно так же, как и тогда, на балу. Он ничуть не изменился: все такой же утонченный, плавный и изящный. — Вы… — Тихо, — повторил Шварц, — не надо криков — их все равно никто не услышит. Яков Вилимович не придет к тебе вновь. Ведь он просто не может быть с тобою рядом весь день божий. Или ты решил, что он способен на любовь? Бедное, несчастное дитя, ты так запуталось в своих чувствах… — Яков Вилимович придет! Он не оставит меня! — Как жаль, — продолжал граф, — что жизнь твоя ничего не стоит: ни здесь, ни где-либо еще. — Он сочувственно вздохнул. — Никогда тебе не стать Брюсу ближе, никогда не стать ему сыном. Ложные надежды питает твой юный разум. Поверь: когда тебя не станет, Брюс поплачет над тобою денек-другой, да и забудет о твоем существовании. Да и кто еще о нем вспомнить пожелает? Ведь у тебя нет семьи — ты никому не нужен; а уж тем более Брюсу. И о чем только думает твоя голова? Одинокий умирающий мальчик разве нужен ему? Смирись. Или мне придется сделать кое-что столь ужасное, что вскоре ты и сам будешь молить меня о смерти. Выбор только за тобой. — Если вы — сон, — твёрдо сказал Петя, — мне нечего страшиться. Явью обернитесь, предстаньте пред могущественным магом — предстаньте пред Яковом Вилимовичем. Или вы боитесь, ваше сиятельство, проиграть, сражаясь лицом к лицу с ним? Как бы вы не пытались противостоять его силе, у вас ничего не выйдет, потому что он сильнее вас — человека, не способного на любовь… Шварц недобро осклабился. — Во второй раз, — сказал он, — ты выбрал смерть. Какие новые издевательские речи рвались из его уст, Петя уже не слышал — Шварц дал ему пощечину, принялся трепать взбешенно и силою удерживал. Дьявольские глаза его, однако, буравили мальчика во стократ больнее удара. Он дернулся было бежать, да тело вновь не поддалось — словно одеревенело! Петя вырывался, царапался и даже пытался укусить сильного врага, но тот и не шелохнулся — только ухмылялся. Несмотря на то что пытаться победить графа было тщетно и бессмысленно, Петя не сдавался. Пока он жив — он не сдастся! Шварц обвил его шею рукой и сдавливал, сдавливал, сдавливал… Пете не хватало воздуха, он вырывался из последних сил. — Каждую ночь буду тебе являться, — сказал граф, — не явью — ну и что ж! Буду откусывать от тебя по кусочку, и тогда ты узнаешь, кто сильнее! Знаменитый Брюс не справиться со мной даже в твоём сне!
