Панды спят, они устали

      — Мы уезжаем, — возвестил Стив следующим утром, когда на завтрак с горем пополам сгребалась зевающая команда.       Весть была интересной настолько, что к Стиву обернулись все. Половина этих взглядов не оставила без внимания и мрачного Барнса, сидевшего от Стива по правую руку, но ненадолго.       — Переедем в Вашингтон.       Сэм радостно улюлюкнул, но тут же затих, когда взгляды всей команды сконцентрировались на нём.       — Одни, — пригвоздил его дотоле молчавший Барнс.       Сэм расстроился, а Стив, которому, очевидно, доставляло удовольствие переворачивать любых панд — и из тридцатых, и из Вашингтона, — поспешил утешить.       — Ты тоже можешь, если захочешь, просто мы с Баки будем жить отдельно.       — Совет да любовь!       Теперь вся команда смотрела на Тони так, будто что-то знала.       В принципе, это могло бы быть правдой — Тони нисколько не недооценивал всю эту пёструю стаю со сверхъестественными способностями буквально во всём, и уж особенно не недооценивал Наташу, но… Но он точно знал, что их пандаобнимашки с Барнсом для всех были тайной.       Кроме Барнса.       Барнса, уставившегося на Тони так, будто на нём оказалась нарисована круглая мишень с центром ровно промеж глаз. Тони словно наяву услышал скрежет металлической руки, по тональности совпавший со скрипом зубов.       — Мы уедем сегодня вечером, — окончательно пришиб всех Стив, и завтрак сам собой превратился в отвальную вечеринку.       Вечеринкой, если на ней не было Тони Старка, это всё же было назвать сложно, но дилетантам в развлечениях не понять разницы. И пока все в общем зале печально веселились и грозились приезжать на выходные, Тони грустно праздновал прекращение своих мучений в мастерской.       Без Барнса не спалось.       Вообще.       Совсем.       Иногда Пятница включала ультраволны, чтобы успокоить мятущийся ум создателя, чем давала ему отдых и краткосрочную передышку, благодаря которой Тони мог продолжать функционировать почти как обычно. Чаще всего он отрубался на полчаса-час, а потом весь день ненавидел всё окружающее.       И окружающих.       Тони злился и обижался на всех подряд, в том числе, на себя — за то, что отъезд Барнса оставил в душе дыру размером с самого Барнса. На Барнса за то, что великий герой войны оказался трусливым лунатиком в стадии отрицания. На Роджерса за то, что тот был слишком великодушным к своим пандам. На Наташу — за молчание. На Тора — за то, что просто бесил своей идеальностью и вечно хорошим настроением. На…       — Ты достал.       Ладно. Ладно. Всё же был один человек, на которого Тони злиться не мог в силу физических особенностей. Просто за почти тридцать лет этот человек стал будто бы частью его организма, и обижаться на него было сродни обиде на собственные лёгкие или руку, к примеру.       — В чём твоя проблема?       У Тони не было проблем, о чём он и сообщил Роуди прямо в его сине-прозрачное голографическое лицо. Лицо скривило гримасу, а всё остальное тело скрестило на груди руки. Роуди ему не верил. Это обижало.       — Я — Тони Старк, у меня нет проблем.       — Когда ты в последний раз толком спал? — плевать хотел на его хвастовство Роуди.       — Сегодня.       — Пятница? — Роуди не просто не верил, он не верил де-монст-ра-тив-но.       Пятница-предательница тут же выложила ему график активности Тони, где верхние показатели алели не хуже покрытия на броне. Красные-красные.       Как белки глаз Тони.       — Какого чёрта, Тони? — расстроено спросил Роуди, увидев, что его дружок позабыл о том, что такое сон и толковый отдых.       — Спать — скучно, — Тони очень старался притвориться безалаберным, но получалось плохо. Громкий зевок посередине фразы испортил всё впечатление.       — Зато умирать так весело, ну просто обхохочешься!       Когда Роуди сильно злился (всегда), он начинал нависать над Тони, упирав руки в бока, и это чуток забавляло, потому что их разница в росте была смехотворной. Но гораздо сильнее это пугало, потому что Роуди, когда хотел (всегда), был ужасно устрашающим и на Тони не сдерживался, считая его, наверно, кем-то вроде неразумной деточки, за которой его по какому-то странному капризу судьбы приставили присматривать. Как любая плохая нянька, он срывался на крик после первого же непослушания. А в случае Тони непослушания были часто (всегда).       Вот сейчас голографический Роуди, хоть и проецировался едва ли на половину своего лилипутского роста, нависал над Тони, который был живым и большим по сравнению с ним, и даже в таком виде устрашал.       — Ты проходил диагностику?       Тони промолчал.       — Ты отслеживаешь своё состояние?       Тони промолчал.       — Пятница?       Предательница снова сдала хозяина с потрохами.       — Общее состояние организма после последней диагностики: мозговая активность — двадцать один процент, физическое состояние на шестьдесят три процента ниже физиологической нормы.       — Просто чудесно, — Роуди вложил в слова всю силу своей пассивной агрессии. — У нас тут один гений довёл себя до полной отключки. Звоните журналистам, у нас такая тема для новостей!       — Новостные службы оповещены, — вдруг сообщила Пятница, и Тони с Роуди, не сговариваясь, изумлённо открыли рты и замерли.       — Что?       — Новостные издания оповещены. Получено три… Получено восемь запросов в пресс-службу “Старк Индастрис”.       Пятница отключилась на восемь сотых секунды и исправилась:       — Восемнадцать запросов.       — Отменяй! — крикнул Роуди, по чьей, собственно, вине, и случилось то, что случилось.       — Отменено, — сообщила Пятница. — Тридцать шесть запросов.       — Так, всё, — пресёк цирк Тони. — Я знаю лучший способ справиться со всем этим.       Он вызвал Марк и упаковался туда по самую маковку.       — Пойду прогуляюсь на пару дней, пока вы тут всё разгребёте, — сообщил он окончательно пришибленному Роуди. — В броне есть система жизнеобеспечения. Если отрублюсь — она поможет.       — Тони!.. — успел напоследок услышать тот перед тем, как вылетел в открывшийся проём. Голографический Роуди не смог до него докричаться.       Тони с трудом представлял, как вообще оказался в Вашингтоне. Никаких дел у него здесь не было, если не считать за дело вмешательство в небольшую драку из Капитана Америки, Зимнего Солдата, Сокола — и трёх десятков чуток спятивших боевых дронов АИМ, которые вдруг решили прогуляться по столице, немного разрушая её и причиняя вред мирным жителям. Великие герои приняли бой на газоне перед Капитолием. Зевающий Тони, которому система жизнеобеспечения успела за последний час всадить две дозы питательного раствора, что в другой ситуации неминуемо влекло бы в сон, лишь усмехнулся.       Как это было знаково — Капитан Америка с друзьями защищал один из символов страны. Красочнее этого была бы только битва на вершине горы Рашмор.       Поняв, что с дронами проще сражаться нормальными научными методами, не включавшими вибраниумный фрисби, вибраниумную руку и два крыла из хрен пойми чего, Тони заставил местную Пятницу проанализировать ситуацию и следующим залпом от репульсоров сбил оставшихся дронов, как кегли. Главным было пальнуть в одного, который за собой вдребезги укатил на землю ещё шестнадцать к тому времени целых.       Примерно тогда же Сокол одновременно разобрался с парочкой с воздуха, а Кэп и его Зимняя Панда — с тремя на земле. Восемь к тому времени лежали запчастями ровным слоем на асфальте, и оставшиеся двадцать два прилегли с ними, пав смертью храбрых, но очень тупых.       Увидев подмогу, Кэп заулыбался из-под своего шлема, махнул Железному Человеку рукой, и притвориться, что его тут не было, Тони уже не смог. Приземлившись, он едва поднял забрало, как встретился с ненавидящим взглядом кроваво-красных глаз Барнса, чьи круги под глазами дали бы фору любой панде.       — Что, малыши, развлекаетесь тут без папочки? — с трудом отвернулся от него Тони и в своей неподражаемой манере поздоровался с подбежавшим к нему Стивом.       Поздоровался — и тут же задохнулся бы прямо в броне, если бы она не спасала от удушающе-радостных объятий Роджерса.       Было что-то нездоровое в том, как эти ископаемые обнимали Тони: слишком много мускулов и энтузиазма, если вы понимаете. И не всегда верно направленного.       Сэм приземлился и тоже подошёл к ним, только Барнс ходил между искорёженными останками дронов и пинал их, вымещая на несчастных железках всю радость от неожиданной встречи с Тони Старком. Тот не стал отвлекать. Мало ли, что там происходило, в этой странной голове. Одной бронёй больше, одной меньше — Тони не стал рисковать.       — Как ты здесь оказался? — тем временем спрашивал Роджерс, уводя Тони подальше от налетевших, как коршуны, журналистов, чьи автомобили резко притормаживали на границе места столкновения, а вертолёты начали закрывать собой солнце.       — Шёл мимо и подумал, что надо заглянуть на новоселье. Извини, что с пустыми руками.       Стив рассмеялся. Он стащил с головы шлем, опустил щит в крепления на спине и довёл Тони до стоявших чуть поодаль мотоциклов.       — Зайдёшь к нам?       Тони коротко оценил ситуацию, размышляя, стоило ли рисковать и оказываться с Барнсом в закрытом помещении, где точно были кровати, как вдруг встретил его испепеляющий взгляд. Это всё и решило.       — Конечно. Должен же я позлорадствовать над нищетой твоего обиталища здесь. Серьёзно, Кэп, как можно было променять Башню на… Всё остальное?       Стив ничего не ответил. Он смотрел на Тони, не скрывая своей радости от его приезда, и было видно, что даже старковский сарказм причинял ему удовольствие. Тони стало обидно — столько стараний впустую, но вид Барнса всё же примирял с радостью Роджерса.       — Веди меня в свой скорбный приют, — продекламировал Тони, готовясь взлетать. Сокол не составил ему компанию, оседлал один из трёх мотоциклов и уехал вперёд. Стив поехал за ним, и Тони следовал в кильватере, больше чувствуя, чем видя, как Барнс замкнул их героическую кавалькаду.       — Юдоль скорби, прибежище печали, — коротко, но поэтично описал Тони увиденное.       Оно, кхм, впечатляло, если бы можно было впечатлять в обратную сторону. Домишко нижним этажом наполовину врос в землю, будто предчувствуя свою скорую гибель. Жилой этаж представлял из себя не менее ужасное зрелище. Две спальни, одна узенькая кухня с окном в гостиную, возле которого стоял стол с тремя стульями, и разномастные кресла с диваном, притулившиеся по стенам.       Тони ходил в этом лабиринте, пытаясь одновременно не наткнуться на предметы обстановки и испепеляющий взгляд Барнса, который, к счастью, видел только он. Сэм, на правах частого гостя, что-то стряпал на кухне, Стив растёкся по дивану, а Барнс подпирал собой стену, которой лишняя подпорка точно не мешала. Он так старательно притворялся, что не смотрит на Тони, что в это даже можно было поверить.       Если бы Тони не чувствовал этот взгляд всем собой.       — Вам тут не тесно? — всё же осведомился он, а Стив осмотрел комнату и удивлённо вскинул брови.       — Конечно, нет. Здесь достаточно места.       — Для кошки, — подтвердил Тони. — А вам маловато будет.       — Ну извини, что не отгрохали башню к твоему приезду. В следующий раз обещаем исправиться, — пробурчал Барнс.       Тони проигнорировал его. Всем собой. И очень этим гордился.       Он оставил броню стоять возле входа и уже обычным человеком присел рядом с Роджерсом. С уровня дивана жилище крупнее не казалось. А вот Барнс — вполне. Тони следил за ним самым краешком взгляда, пытаясь не потеряться в бесконечных вопросах Роджерса, чтобы ненароком не выдать себя. Барнс бросил стену без поддержки в её трудные времена и шатался по гостиной, как не впавший в спячку медведь, то и дело сам натыкался на косяки и углы мебели. Наконец, это достало не только Тони.       — Баки, остановись! — неожиданно повысил голос Сэм, и это стало сюрпризом. Тони никогда бы не подумал, что тот может так разговаривать. И что Барнс послушает его и подчинится.       Кажется, у Тони и Барнса было ещё что-то общее, кроме всяких супергеройств, металлических запчастей и Стива Роджерса. Им обоим крупно повезло обзавестись темнокожими суровыми няньками, пристально следившими за чистотой рук, чистотой помыслов и питанием по расписанию. Только Тони мог ускользнуть от своей (почти всегда), а у Барнса она всегда была под боком.       — Отвали, мамочка, — пробубнил Барнс и бродить не перестал. Выглядело это безумно. Огромный мужик в костюме БДСМ-аниматора среди гостиной, которую стараниями слепого декоратора пытались сделать уютной, смотрелся так же гармонично, как енот в косяке карасей. Тони следил за ним правым глазом, левым пытаясь в это время читать по губам Роджерса оставшиеся сто миллиардов тысяч вопросов, которые тот безостановочно задавал. Стив понял, что перестал быть центром внимания, и замолчал, прослеживая взглядом направление взгляда Тони.       Проследил — и вздохнул.       — Баки, — нежно позвал он, заставив Тони проклясть тот день, когда все эти излишне нежные друг к другу ископаемые оказались в его жизни. Среди них один Уилсон оставался нормальным, двадцатьпервовечным человеком, заставляя Тони против воли проникаться к себе уважением.       — Баки, — тем временем продолжал свою сиренью песнь во имя вековой любви Роджерс. — Может быть, тебе поспать?       Он смотрел на Барнса с такой надеждой, будто ждал от него детей.       Тони же, успев на полсекунды проклясть Роджерса с его трепетными чувствами, осознал сказанное и замер, глядя на Барнса, как суслик на адронный коллайдер. От Барнса это внимание не укрылось, взорвавшись в алом взгляде с силой килограммового заряда Си-4. Он крепко сжал губы и кулаки, набычился, впился в Стива предупреждающим взглядом, но потерпел неудачу. Заботливый поезд Роджерса поломал стоп-кран.       — С тех пор, как мы переехали, он совсем не спит, — Стив поделился проблемой с Тони, понятия не имея, какой эффект произвели его слова. Тони лукаво выгнул брови, переводя взгляд на Барнса, и с превосходством во взгляде наблюдал за струями пара, которые будто наяву вырывались у Барнса из носа и ушей.       — Да что ты, — невпопад заметил Тони, а воодушевлённый тем, как гость разделял его заботы, Стив продолжал сдавать друга со всеми подробностями, составившими бы честь полицейскому отчёту.       — Началось ещё в Нью-Йорке, — признавался он, и от каждого слова в душе Тони расцветали розы и гладиолусы. — Почти все ночи без сна. Только иногда ему удавалось немного отдохнуть, и я радовался хотя бы этому. Снотворное его не берёт, сам понимаешь. И ещё то, что он ходил во сне... Наручники тогда показались отличной идеей, но он их порвал, и снова всё пошло наперекосяк.       Тони. Наслаждался. Каждым. Словом.       Каждым.       Словом.       Они словно густая шоколадная масса обволакивали его сердце, и улыбка Тони становилась всё более победоносной. Барнса же словно молотком в пол забивали, таким потрясённым из-за предательства друга он выглядел.       — Стив, — угрожающе прошипел он, но не добился результата.       — А когда переехали, совершенно перестал спать.       — Зря только вторая спальня простаивает, — хмыкнул Уилсон.       Он вышел из-за стенки, с трудом разделявшей гостиную с кухней, вытирая на ходу руки, и дополнил собой декор комнаты, без того живописный.       — Кто есть будет?       Стив с готовностью поднялся, Тони нехотя тоже. Питательный раствор был, конечно, шедевральным, но нисколько не заменял собой ощутимую на зубах пищу. Барнс был единственным, кто энтузиазма к ужину не выразил, что было даже к лучшему, потому что мест за тесным столом было всего три. Поняв, что с появлением гостя уступил пальму первенства в чемпионате заботливости Стива Роджерса, обиженный Барнс ушёл.       — Может, хотя бы попытается поспать, — вздохнул Сэм, усаживаясь напротив Тони.       Гостю первому досталась честь наложить себе еды, и Тони был вынужден признать, что готовил Уилсон катастрофически неплохо. Всё выглядело аппетитно, особенно для того, кто питался за последнюю неделю святым духом и салатом из пиццы и «похуй». Тони сам от себя не ожидал, что накинется на еду, но накинулся и уже не замечал, как Стив и Сэм, переглядываясь, подкладывают ему самые вкусные куски говядины и самую румяную картошку. Тони так наелся, что к собственному же удивлению начал клевать носом и от этого утратил бдительность.       — Так что тебя привело в Вашингтон? — осторожно спросил Уилсон, мгновенно просёкший момент.       Тони, кусок идиота в гениальной бронебойной упаковке, повёлся на нежную заботу в его голосе и всё выложил: про усталость (депривацию сна из-за отсутствия личного обнимашечного медведя с железной лапой он всё же догадался не упоминать), про Роуди и его попытки играть в няньку, слишком буквально всё понимавшую Пятницу и — отдельно, в самых красочных выражениях, на которые оказался способен утомлённый разум — про журналистов.       Рассказ произвёл впечатление. Такое, что Стив вскочил из-за стола, бесяще проскрипев ножками стула по полу, и решительно заявил:       — Ты больше никуда не летишь, а остаёшься здесь, пока всё не уляжется. И пока, наконец, не поспишь!       — Потому что где ещё ему спать, как не в доме с уже одним неспящим, да? — не удержался Уилсон. — И почему это мы переехали в Вашингтон, а не в Сиэтл.       Тони отсылку оценил и даже наградил за неё Сэма поднятым большим пальцем. Стив же был бесконечно далёк от классики девяностых, поэтому даже не обратил внимания, предпочитая гореть пламенем заботы и добра.       — И где ты мне предлагаешь остаться? — хмыкнул Тони. — В этой будке?       — Ничего, тебе хватит, а твоё эго пусть во дворе погуляет, — ответил за приятеля Уилсон. — Согласен со Стивом.       Не быть согласным с Роджерсом означало быть самоубийственно безумным, а Тони, хоть и производил обратное впечатление, но таким не был.       — Переночуешь у меня, — сообщил он. — Я на диване останусь. Тем более, за Баки тоже нужно будет присматривать.       Уилсон так усиленно кивал, поддерживая его, что казался сувенирной собачкой, проходящей кастинг на место на автомобильной панели. Тони так заворожило это мерное движение, что он вдруг закачался в такт, и это всё решило. Стив принял это как согласие, немало огорошив Тони.       — Я рад, что ты согласен.       Тони всё ещё не был, но тёплый ливень заботы Роджерса вдруг оказался очень приятным и неотвратимым, поэтому уже спустя пятнадцать минут Тони оказался в душе, ещё через двенадцать — укутанным в широкое полотенце, а ещё через три — спелёнутым в одеяло и уложенным в постель. Не проронивший ни слова Тони пялился в побелку потолка, не понимая, где и когда его жизнь свернула не туда, а за стеной убаюкивающе матюгался и чем-то скрипел Барнс.       Спустя ещё восемь минут Тони — неожиданно для себя самого — с чистой совестью вырубился.