Дотла

Знаешь, у меня календарь закончился,  И я лежу разбитым до утра, И даже вся королевская конница Не смогла бы меня собрать. Но пускай отныне всё будет правильно, И эти последние несколько дней, Если мне их любезно оставят,  Я хотел бы провести с ней.

— Он меня не простит, — голос Отабека звучал устало, как у обречённого каторжника, в которого так прочно въелась, вмёрзла Сибирь, что совсем не осталось места ни для Сонечки Мармеладовой со сжатой в руках Библией, ни для Иисуса. Даже английский звучал из его уст неправильно, неуместно в этой чисто русской, отчаянной тоске. В ней даже ничего казахского не было, никаких неукротимых табунов, которыми Юра его дразнил. Только славянская, русая, зеленоглазая хандра. «Пиздострадание», — сказал бы Юра. Хотя нет, он придумал бы какое-нибудь другое слово, какое-то нескладное, угловатое, острокрайное — и оно бы врезалось в Отабека бритвой, сделало бы гладким, покладистым. Юра умел ругаться так, что хотелось позволить его словам выстрогать и отшлифовать себя. Юра. Юр. Отабек закрыл глаза, сосредотачиваясь на боли в руках. Она была почти невыносимой, и в этом «почти» крылась вся трагедия его положения. Потому что за «почти» скрывалась другая боль, куда страшнее костной муки, шуршащей агонией в пальцах. Прочные деревянные стены, не подчиняющиеся его магии, давили всеми шестью гранями на мозг, словно он был заключён в них, а не в черепной коробке, которая напоминала о себе тупой пульсацией, бьющейся вместе с дыханием: приложили его знатно. — Мы пятые сутки в плену у террористов, а ты всё убиваешься по своему мальчишке? — Ли завозился где-то рядом, и Бека слепо повёл головой в его сторону. Даже темнота их камеры не заставляла его чувствовать себя более беспомощно, чем окружившее их дерево — глухонемое, молчаливое, не отзывающееся привычным эхом под пальцами и ступнями. «Чуйка», как прозвал её Юра, здесь не работала. Юра. Юра, Юра, Юр. — Шестые, — безразлично поправил Отабек, выходя из оцепенения. — Как ты? — Так, словно меня похитили, пытали, а потом кинули гнить в одну комнату с влюблённым идиотом, — ответил Ли, размазывая маслянистость своего голоса по чёрствой, шершавой тишине их заточения. Он злился. Он устал. И всё же доверял Отабеку эти короткие вспышки раздражения, доверял крупицы настоящего себя, проклёвывающиеся из-под ледяной брони. В первый и последний раз Бек видел его таким у своей больничной койки, когда неосторожный осколок льда в его груди положил начало этой молчаливой стальной дружбе. — Мне жаль, что я втянул тебя в это. — Если ты думаешь, что я решил рискнуть жизнью только лишь ради твоей унылой задницы, у меня для тебя плохие новости, — Ли говорил с задержкой и одышкой, словно каждое слово прокручивалось в его глотке винтом. Отабек не видел его, не знал, что они делали с ним, но чувствовал запах крови и болезненного, лихорадочного пота. Наверное, ему тоже переломали пальцы: раздробили один за одним, чередуя ослепляющую боль с короткими подхлёстываниями одного и того же вопроса: «Кто из магической элиты завербован?» Спрашивали, впрочем, без особого энтузиазма, словно для галочки, словно между делом. Бека знал, что могло быть и по-другому, могло быть куда хуже, и он не отделался бы перебитыми пальцами — их наверняка и сломали-то в основном ради собственной безопасности. А допрос шёл бонусом, купоном со скидкой. Самые низкие цены, самые дешёвые ценности. Потом они вырезали маячок, распоров руку и выковыряв биометрический датчик, и тогда Отабек понял: они знали. Всё это время они знали, а значит, их плен был не больше, чем ловушкой для эмэса. Те уже наверняка не раз штурмовали базу, опасаясь утечки информации. Наверняка желали им с Ли скорейшей кончины — да, это было бы куда менее затратно, чем спасательная операция. Две жизни в обмен на успех всего дела — так работал эмэс, и Отабек давно не чувствовал горечи пепла сгоревшей мечты. Если бы они с Ли просто умерли здесь, Служба наградила бы их каким-нибудь посмертным званием, отправила родственникам нехилую компенсацию и повесила бы портреты в траурных рамках на стену главного холла. Отабек часто смотрел на них раньше, вчитывался в пустые имена, наполняя их доблестью и гордостью. Герои. Падшие за Великое Дело. Безызвестные во всём остальном мире, но в стенах эмэса — непревзойдённые образцы человечности и жертвенности. Их пережёвывали и выплёвывали, как расходный материал. Так работал эмэс. Самые низкие цены, самые дешёвые ценности. Когда-то Отабек и сам мечтал стать таким. А потом встретил Юру — и расхотелось. До Отборочных казалось: чтобы приблизиться к его пылающему образу, нужно было заслужить место если не в мире, то хотя бы на стене главного холла. И пусть Юра никогда не узнал бы о его героической смерти, он не узнал бы и о его бесполезной жизни. А вышло вон оно как. Оказалось, к Юре можно подойти и без ордена на груди, с ним можно столкнуться в пекинском метро, придержав для него закрывающуюся дверь вагона. С ним можно говорить об утках, можно слушать музыку, прижимаясь плечом к плечу в душном автобусе, можно гуглить всякие глупости, лёжа в одной кровати гостиничного номера, с ним можно переписываться до часу ночи, играть в стрелялки, можно с ним есть мороженое, можно убегать от израильской полиции и сушить кеды, наблюдая рассвет над Яффой, его можно касаться, можно прижимать его к себе, можно целовать солёную шею, можно смело сгорать в его атмосфере, можно обращаться к нему по имени: Юра. Юр. Он никогда его не простит. Даже если Отабек станет лишь портретом на стене. Особенно если станет. Но это на самом-то деле не было важным. Прощение, прощание — их не было и не будет. Много чего ещё не будет. Даже если их спасут. Бек вернётся в Алматы, замуруется в одиночке квартиры, будет наблюдать за Юрой через стекло экрана: смотреть, но не трогать. Никогда больше не трогать. Венецианское зеркало, через которое Юра никогда его не увидит, никогда не опалит его презрительным взглядом: «Предатель». Он выиграет Кубок всем назло, оскалится победной улыбкой, мол, смотрите, я не сломался, я стал сильнее, видите? Мне никто не нужен, чтобы быть лучшим. И Отабек будет им очень-очень гордиться. Юра. Юр. Металл больше не подчинится его переломанным пальцам — пусть. Кубок, турниры, эмэс тоже останутся в прошлом — пусть. Если такова плата за безопасность Юры, Отабек уже сделал первый взнос. Самые высокие цены, самые возвышенные ценности. Он никогда его не простит. Пронесёт свою ярость синим пламенем, выжигающим всё на своём пути. Может, Отабеку будет позволено сгореть в нём дотла. Он никогда его не простит — и славно. Отабек не хотел бы, чтобы Юра его прощал. Он ничем такого не заслужил. Он даже портретом на стене главного холла эмэса не стал, нет, он вляпался так, что его приходится спасать. Просто чтобы он не проговорился под пытками — так работал эмэс. — Хватит, — сдавленно проговорил Ли. — Я ничего не делаю. — От тебя разит жалостью так, что дышать нечем. Не ты ли толкал пафосные речи про то, что никогда нельзя сдаваться? «Нет, — подумал Отабек. — Не я». Это Юра говорил, это его слова срывались с губ Отабека — слова мальчика из тренировочного лагеря, который наорал на него самым отборным русским матом, когда Бек, окончательно опустив руки после всех неудачных попыток подчинить себе каменную стихию, пошёл собирать вещи. У него ничего не получалось. У Юры получалось абсолютно всё. У Юры получалось одним взглядом зелёных-зелёных глаз менять жизни, а потом забывать об этом, как о мелочи. Плёвом деле. А людям потом всю жизнь мучиться, искать эту зелень в каждом взгляде, искать этот огонь, как утешение, в чужих ладонях. Натыкаться на людей слепо, на ощупь, встречаться только с фаерщиками, а потом расставаться неловко, стыдливо, потому что всё это — не то, потому что насколько бы страстное пламя Сары Криспино не напоминало Юрин огонь, оно никогда не становилось синим, как и взгляд её странных, с фиолетовым отливом глаз, никогда не сверкал воинственным изумрудом. — Я всё проебал. Молчание длилось долго, тянулось и рвалось, и Отабек уже подумал, что Ли отключился — они оба то и дело проваливались в бессознательное, безболезненное марево сна, но тот вдруг тихо, шелестяще усмехнулся: — Никогда не слышал, чтобы ты матерился. — Это шестой раз. — Ты что, счёт ведёшь? — Не я. Ли едва слышно хмыкнул, угадав в этой короткой фразе отголоски чего-то интимного, сокровенного. — Что-то ты совсем расклеился, Герой Казахстана. Расклеился? Скорее, развалился. Раскрошился. Такое по частям не собрать, не отреставрировать, такое вообще не восстанавливается, походу. Такое сгребается в кучу и кидается в топку на переплавку. Там, в синем очищающем пламени из его останков, может, и получится что-то дельное и полезное: скрепки там какие, скобы — личное дело подшить. Или гвозди в гроб заколотить — тоже вещь нужная. — Я не герой. Героев спасать не приходится. Героев не ненавидят где-то там, в далёкой Москве, так сильно, что жжётся даже здесь, в пропахшей древесиной каморке где-то под Израилем. В сотне, может, двух сотнях километров от отеля, в котором уже, наверное, постирали простыни, на которых Юра истекал кровью, а потом — стонами. Отабек помнил их, каждый звук, полурыком, полувсхлипом ворошащий искрящуюся тишину гостиничного номера. Юра дышал ему в плечо жаром и нетерпением — Беку до сих пор казалось, что там, над ключицами остался влажный след его горячего дыхания. Казалось, что можно проснуться, открыть глаза и услышать его шаги в коридоре. Он просто ушёл за свежей одеждой в соседний номер. Обвинил его в любви к себе и сбежал, чтобы они оба могли отдышаться. Сейчас он вернётся, смущённый и злой зверёныш, и Бека обнимет его без предупреждения, потому что теперь вроде как можно. Теперь вообще всё можно. Вообще-вообще всё. Отабек часто проваливался в мысли о той ночи, о тех нескольких минутах, когда Юра любил его. Время, отрезанное от реальности жёсткими рамками: хлопок дверью, за которой скрылась спина в заляпанной кровью одежде, и звонок, заставивший сорваться из номера. Бек раскладывал этот короткий промежуток на секунды, смаковал каждую, вертел так и эдак, запечатывал себя в мгновения, как в ячейку сверхсекретного хранилища. Пуленепробиваемого. Юранедосягаемого. Иногда он падал в чугунный, раскалённый нездоровым жаром сон, и ему ничего не снилось. Вместо этого мутные образы наслаивались на реальность, и Беке казалось, что Сынгыль рядом задыхается, хватает ртом воздух, бурлычет кровью. Или хуже — казалось, что это Юра лежит совсем рядом, говорит что-то тихо-тихо, никак не расслышать, но сил подняться нет, сил позвать его нет, только произнести бы его имя хотя бы шёпотом, молитвой, хотя бы… — Юра… Юр. — Он отошёл. Скоро вернётся. Спи, — говорил Ли, и его спокойный голос льдистой корочкой анестезии ложился на воспалённое сознание. Отабек снова засыпал. Дни смешивались с ночами, растворялись друг в друге, и единственной точкой отсчёта были визиты их надзирателей. Они приходили целым отрядом, слепили светом, унизительно поили с рук, не спуская глаз с Ли. Мог ли он что-то сделать с переломанными пальцами? Ещё бы. Успел бы он прикончить всех, до того как одна из трёх винтовок, направленных ему в лоб, выстрелит?.. Не факт. Отабек знал, что с такими руками он сам не сможет гарантировать Сынгылю безопасность. Металл был своевольной, упрямой материей и требовал ювелирной точности, изнашивающей силы и строгого расчёта. Бек знал, что сейчас металл не станет слушаться его. Возможно, никогда уже не станет. Его потоки были нарушены, его кости — раздроблены, его сознание плыло, горело, парило — всё, что угодно, любая стихия, кроме надёжной стойкости камня. Тем более с холодной расчётливостью он думал о том, что в рукаве надо оставить несколько тузов на последний рывок, на тот самый призрачный шанс спасения, о котором они с Сынгылем вслух не говорили. Одним из таких тузов было владение бесконтактной ментальной магией. Для магов земли это было редкостью, почти забытым, почти мифическим искусством. В эмэсе такому начинали учить в первые месяцы стажировки. Без неё — никуда. Любой бендер в Службе мог подчинить стихию без лишних пассов и движений, одной силой мысли. Подобные фокусы требовали выдающейся концентрации и долгих лет практики. Конечно, точность бесконтактной магии сильно провисала, да и мощность была не та. Сейчас Бек не уверен был даже, что смог бы удержать в воздухе небольшой камень. — Ты думал о том, — голос Ли выдернул Беку из вязких, топких мыслей, — почему нас ещё не убили? — Да, — признался Отабек. Не то чтобы эти мысли слишком занимали его, но надо же было как-то скоротать время. — Они же похищали лучших магов для неясных целей. Может, мы тоже сгодимся. Сынгыль утвердительно хмыкнул. — Ещё одна публичная казнь? — равнодушно предположил он, будто речь шла не об их потенциальном будущем. — Возможно, — согласился Отабек без лишних эмоций. Нет, им вовсе не было плевать на свои жизни, хотя в эмэсе, конечно, старательно промывали мозги. Просто оба понимали: какие бы планы у террористов не были на них, им не суждено было сбыться. Эмэс не допустит. Эмэс наверняка попытается их спасти. Может, даже отправит на эту операцию не последних магов Службы. Может, у них даже выйдет, но скорее всего, нет. И тогда эмэс поступит так, как поступал всегда: сотрёт это место с лица земли. Подчистит следы, отчитается верхушке об успешной ликвидации террористической базы (к сожалению, живьём взять никого не удалось), сообщит сотрудникам о трагической гибели молодого и талантливого агента Службы и его товарища, который, хоть и не являлся членом сей славной организации, всё же проявил себя достойным борцом за мир во всё мире. Портрет Отабека обрамят траурным чёрным и повесят в главном холле Магической Службы Быстрого Реагирования. Прессе сообщат о несчастном случае. Семье патетично объявят: «Он погиб героем». А Юра никогда ему этого не простит.

***

— В смысле «они всё взорвут»? Ты ёбу дала? Там же, ну, Бека. И Ссунгыль этот. И Кефира же туда отправили, нет? — Юра ощерился и дёрнул плечами, зверем озираясь по сторонам — недобитым таким волком, которого елдаками по хребту пригнали выступать в цирк. И стоит он теперь посреди арены, сжимает сраную дудку между клыков и мечтает ка-а-а-к дунуть, чтобы всё нахуй развалилось: и соломенное, и веточное, и каменное. Особенно, сука, каменное. Казалось, все на них смотрят, даже ебучие кусты, у которых, как и у холмов, были глаза и, как у стен, были уши. Вообще все рецепторные органы на месте, полный набор. Казалось, редкие прохожие пожирали их взглядами, хотя это, конечно же, было не так: всем было насрать на них, стоящих в тени «Пятёрочки» рядом с мусоркой, от которой шманило окурками, плевками и сладко-гнилостной банановой кожурой. Она растекалась по асфальту под палящим солнцем, и Юра иногда посматривал на неё угрюмо и думал: «Жиза». — Витя поехал на задание? — переспросила Мила удивлённо, и Юра, уж было обозвавший её про себя лживой курицей, вдруг понял, что она не притворяется: и впрямь не в курсах была. Но… — Он даже в броник законсервировался, стоял, сопли по еблу размазывал — важный, как хуй бумажный, — фыркнул Юра, с подозрением косясь на Бабичеву. Он не мог доверять ей, как прежде, но то, что она пришла и даже не сдала его Виктору… Что ж, это было достойно если не уважения, то маленькой такой, крошечной благодарности на фоне всеобщего пиздапокалипсиса. Поповича, правда, с собой не привела: сказала не втягивать его в это. И непонятно было, о ком она заботилась больше. О Гоше ли, которого бы в Израиле пристрелили просто за рожу кривую (Юра не осуждал — он бы и сам так сделал), или о самом Плисецком, которому Попович мог только всё испоганить. — Его не могли туда отправить, — сказала в конце концов Мила, небрежно заправляя рыжую прядку за ухо. Юра никогда не видел её такой: в свободных трениках, затёртой короткой футболке и без макияжа. Домашний вид смягчил острые, режущие углы её образа, и Юра невольно подумал, что, ладно, не такая уж она и стрёмная карга. — Витя — самая ценная фигура, они бы не рискнули пойти на такой размен. Без обид. Юра цыкнул, отворачиваясь и сверля взглядом стену. Он не собирался защищать Беку сейчас — слишком унизительно бы это было. Он не собирался. Не-а. Нахуй не упало. И всё же… — Да Витёк и хуя Бекиного не стоит, усекла? Я б их как нехуй-нахуй разменял. Хотят Никифорова? Да без «б», пусть забирают хоть целого, хоть по частям. Я ему собственноручно бантик в жопу затолкаю. Они же всё равно его вернут через день-другой, когда он их заебёт. «А Беку не вернут, — подумал Юра про себя. — Он слишком клёвый, хоть и мудло ёбаное. Он же вообще всё может, всё умеет: авто-мото-вело-фото, гребля, ебля и охота. Нет, такого надо забирать самовывозом». Мила выслушала его речь с выражением скепсиса и смирения, мол, окей, зумер. Только заткнись. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не залетело в свои семнадцать. — Юрец, смотреть на твою юношескую любовь, конечно, любо-дорого, но включи мозги, идёт? — Мила ласково потрепала его по макушке, и Юра ощетинился, озверился и едва ли не лязгнул зубами, провожая волчьим взглядом её руку. — Что мы имеем? Первое: базу собираются взрывать. Второе: Витю к операции не подключали. Третье: сегодня утром он ушёл куда-то, заковавшись в бронежилет и комплекс главного героя, — чем дольше она говорила, тем мрачнее становилось её лицо. — Боюсь, он собрался натворить дел. — Думаешь, он отрастил яйца и решил пойти против эмэса? — Юрины брови против воли восхищённо поползли вверх. — Думаю, он чувствует себя неуязвимым: он официально признан лучшим бендером мира, его каждая собака знает. Они не могут его контролировать, — Мила вздохнула, сжимая тонкую переносицу пальцами. Юра покусал губу, вглядываясь в напряжённо сведённые брови девушки. Он практически мог видеть, как мысли бьются в её голове ожесточённо и беспорядочно. — Мы же… — он скрипнул зубами, сглотнул и стряхнул со сжатых кулаков искры. — Мы же поедем туда и поможем ему, так? Мила подняла на него мутный взгляд, который тут же прояснился оттепелью, огладил его лицо, будто нежным касанием. — Сара Криспино уже согласилась, — на всякий случай добавил Юра. — Вот как, — Мила удивлённо хмыкнула, и на губах её заиграла та самая улыбка, с которой она выходила на сцену, чтобы сойти с неё только с победой. — Значит, Никифоров в окружении трёх магов огня? Занятная у нас получится команда спасения. — Ага. Погнали уже, — поторопил её Юра. Если Мила была права, и базу, на которой держали Беку, собирались взорвать, времени у них оставалось хуй наплакал. Добраться бы ещё до этой базы вовремя, иначе… Иначе… Нет, на опоздание у них права не было. Юра этот вариант даже не рассматривал, даже не прописывал мысленно в план операции «Спасти рядового Срайана». А потому надо было спешить. В квартиру Милы заскочили на бегу, таксиста подгоняли деньгами и матами, чтобы успеть на рейс. Билеты бронировали по пути. Саре Юра написал уже в аэропорту, скинул координаты, договорился о времени. Телефоны оставили в камере хранения, и Юра почувствовал себя героем какого-то второсортного шпионского выброса. Нихуя он не хотел быть Бондом, Джеймсом Бондом, потому что девушки этого напыщенного хлыща всегда умирали в конце. Он спасал Лондон, Англию, весь мир… Но не свою пассию. А вот Юре на мир было откровенно поебать — пусть горит синим пламенем. Пусть планета вообще к херам встанет. Пусть время замрёт, ну пожалуйста, пусть — лишь бы они успели… — Неужели ты совсем на него не злишься? — Мила пристегнула ремень безопасности под строгим взглядом стюардессы и повернулась к нему, с мнимой расслабленностью откидываясь в кресле. И только по нервозно постукивающим по подлокотнику ногтям можно было понять, что она взволнована. Не услышав быстрого ответа, Бабичева пояснила: — На Отабека. Юра возмущённо осклабился и растёр между пальцев искрящийся жар. Ещё один такой вопрос — и он прожжёт подлокотник. Злился ли он на Отабека? Конечно, блять, злился! Чтоб он подох. Чтоб он жил долго и счастливо. Чтоб он жил так счастливо, сука, чтоб рожа трещала. — Да я этого обмудка ненавижу, — процедил Юра, отворачиваясь к окну. Разметка асфальта медленно поползла под крыло самолёта, и он на всякий случай ещё раз оглядел взлётную полосу: никто их не преследует? Нет. Никому они не сдались. — Но?.. — Мила, кажется, ждала пояснений. И чего пристала-то, бля?.. Юра раздражённо покосился на неё, дёргая капюшон так, чтобы он скрыл запёкшиеся пятнами щёки. — Но чё мне его теперь, — буркнул он, прислоняясь лбом к иллюминатору, — не… того, что ли? — «Того»? — передразнила Бабичева, но насмешка в её голосе фонила нежностью, как чернобыльский сувенир — радиацией. — В смысле, «любить», Юр? — Не зови меня так. — Почему? — Потому что иди нахуй, — злобно рявкнул Юра, смаргивая противное жжение: словно радужка горела, словно хрусталик там внутри тлел и обугливался, словно глаза пиздецки заебались на Беку не смотреть. И не должно, не должно, блять, его так шмонать, так корёжить, так выворачивать с переподвыподвертом от этого «Юр» — одного-единственного, сказанного случайно и даже не тем ртом, не тем голосом, не с тем акцентом. Злился ли он на Отабека?.. Нет, пожалуй, нет. По крайней мере, не так сильно, как он злился на себя за то, что всё ему, этому казаху недовыебанному, простил. Вот так: заочно и по умолчанию. Выпростил ему нахуй все его ошибки, извинил его по полной программе, отпустил грехи — хоть в церковь до конца жизни не ходи. «Я простил тебя, ебанашка, — подумал Юра, сжимая дрожащие губы и прикрывая глаза. Самолёт набирал скорость, расставаясь с землёй легко и безжалостно: дело не в тебе, а во мне... Просто мы друг другу не подходим. Просто мне нужен ветер под крыльями и небо. Вечное небо. — Я простил тебя, но пока карандашом, понял? Обведу, если будешь в порядке». «Пожалуйста, блять». «Просто будь в порядке».