Глава 2. Обрывки
***
Страшно-страшно-страшно. Лэйэл мечется по кушетке, вырываясь из цепких объятий кожаных ремней, до крови прокусывает нижнюю губу. Выгибается дугой, стараясь спрятаться от боли. Плачет, стонет, проклинает подлеца-лекаря напротив, жалобно скулит, выпрашивая новую порцию сладкого морфия. …Кости будто плавит, выжигает изнутри, скручивает, растягивает талым воском, сращивает заново, собирая по мелким осколкам. До кровоподтеков впиваясь ногтями в ладони, Лэйэл ловит себя на странной мысли: почему-то здесь, в подвале Собора Света, пахнет пылью.
***
Брат Бенджамин, угощая пациентку похлебкой с ложечки, часто рассказывал, насколько страшным было их знакомство. Смеясь, говорил, что никогда не забудет момент их первой встречи.[Раскуроченная грудная клетка с белесыми зубьями ребер в красноватом месиве, рассеченная рука без внушительного куска плоти, вывернутая раздробленная кость плеча, глубокие гноящиеся раны по всему телу… Вряд ли это можно назвать привлекательным внешним видом]
…Действительно, в тот момент большинство служителей света просто не верило, что «это» все еще живо. Что «это» дышит, что сердце «этого» слабо пульсирует в груди, разгоняя кровь по изорванным сосудам.***
Лэйэл видит во взглядах проходящих мимо целителей: многие из них до сих пор не в силах принять, что она жива.
***
Глаза начинает отчаянно щипать. Предательские слезы катятся по щекам, царапают мягкую кожу. Как… Как все так обернулось?.. Лэйэл не знает. Совершенно точно не знает. Опустошенность с новой силой вдавливает в белые простыни, топит в вязкой грусти. Что у нее было, что есть, что осталось?.. «Ничего» — шелестом листвы по подоконнику. Ничего не осталось. Ничего нет. Ничего никогда и не было. …тупая уверенность в завтрашнем дне дает крупную трещину, дрожит мелкой взвесью на грани сознания… Лэйэл замирает на мгновение, широко распахивает глаза, утыкается взглядом в белый потолок. Мутная дымка случившегося мельтешит перед глазами.…Ухмылка рыцаря смерти, занесенный рунический клинок… Закладывающий уши вопль Ширы. Багряная кровь, залившая кожаный рюкзак. Отражение своего ужаса в глазах живого мертвеца. Оглушительный хруст крошащихся костей, тридцать гноящихся ран по всему телу. ...Треклятый свиток с львиной печатью, забранный чьей-то рукой из ее ледяных пальцев.
«У меня ничего не осталось…» — тихим шепотом, подводя плачевный итог. Нет денег, теплого крова, целой одежды. Нет физического здоровья, былого душевного спокойствия. Нет ласковой Ширы рядом: любимица тоже сгинула, растворилась в пучине тьмы, красными следами кошачьих лапок сбежала в лучший мир. Бросила, нещадно бросила свою хозяйку на растерзание «лучшей жизни», забрала из сердца последний осколок воспоминаний о любимом в детстве приюте. Смыла своей кровью запах минувшей жизни, растворила память о старом доме, где все еще было хорошо. …Картинка разрубленного туловища кошки до сих пор дрожит солеными каплями на черных ресницах.***
— Лэйэл, мать твою! — Кей лениво замахивается на хохочущую эльфийку правой рукой, отвешивает легкий подзатыльник. — Бе-бе-бе! Все-все-все расскажу Иветте, как ты за девочками подглядывал! — Лэйэл корчит невообразимую гримасу, неловко уворачиваясь от очередной «атаки» мальчика. Незадачливая эльфийка зацепляется ногой за ногу и с громким «бух» валится в объятия сочной травы. Кей заливается смехом, хватаясь за живот. Лэйэл, обнаружив слабость противника, ловко цепляется за его ногу и резко дергает ее на себя. Отпустив парочку крепких выражений, эльф валится на пол, марая зеленым соком белый костюм. Лэйэл в одно движение ловко оказывается сверху, коленями вжимая плечи противника в землю. Шира, без предупреждения, громко и довольно урча, подбегает к детям, врезаясь в бок Лэйэл своим пушистым лбом. Ставит лапки на грудь малышки, трется мордочкой о щеку, удивленно заглядывая в лицо. Кей хохочет до слез, откидываясь на спину.
***
Лэйэл нехотя смаргивает видение прошлого. Оно слезой скользит по щеке, срывается с подбородка, тонет в белизне больничной простыни. Позабытая с ухода Кея боль выныривает из-за угла небытия, с наслаждением вскрывает старые раны. Слезы принимаются душить с утроенной силой.***
В голове Лэйэл набатом бьет один-единственный вопрос: «За что?..» Не сдержавшись, ночная эльфийка по-волчьи воет, комкая простыни в ладонях, срывая с себя просоленные кровью бинты. Бьется в клетке рассудка раненой птицей, кричит, умоляет о помощи. Осознание-инквизитор когтистой лапой стучится в дверь здравого смысла: Лэйэл действительно потеряла все.***
Лэй (прим. соавтора: мой монах Лэй печально шмыгнул носом) восковой куклой замирает на кушетке, слепо уставившись в окно. В глазах немая пустота, в голове — полное отсутствие мыслей. Перегорела. После ночи, полной слез и страдания, Лэйэл потеряла разом все эмоции. Силуэты целителей, в вечной суете штормградского дня то и дело проскальзывающие мимо палаты, смотрят с плохо скрываемой жалостью. «На самом деле грустно, что она выжила… Зря мы ее откачали… — проходя мимо палаты шепчет как-то один особенно языкатый. — Что этой девочке сейчас делать?.. Столько долгов… Столько проблем… Лучше бы умерла. Там ей было бы лучше». Второй силуэт неуверенно передергивает плечами, мычит что-то невразумительно-подтверждающее. Прошлая Лэйэл ужаснулась бы. Ввязалась в спор, накричала на нарушителей ночного спокойствия, отстояла бы свою точку зрения. С искрами извечной детской веры в глазах заявила, что бороться всегда следует до конца. Пообещала бы всем им, глядя прямо в глаза, что выживет. Не смотря ни на что, не оглядываясь назад. Поднимется с колен, справится с любыми трудностями. Нынешней Лэй, уничтоженной и сломленной, решительно все равно. …Более того, рациональная часть ее сознания назойливым писком сообщает, что лекари действительно правы.***
Солнце заливает подоконник теплыми лучами, ласкает бледную кожу. Лэйэл тонет в объятиях белой подушки; невидящим взглядом провожает колыхания прозрачной шторы. Крупное металлическое кольцо на занавеске по-прежнему скребет деревянные ставни, растягивает длинные царапины. Дверь в палату открывается внезапно. Бесшумно распахивается, приглашая незваных гостей. Лэйэл не поворачивает головы, подслеповато щурясь утреннему солнцу. Громкий мужской баритон, продирающийся сквозь пелену апатии, звучит особенно величественно: — Спасибо тебе, юная героиня. Штормград благодарит тебя за твои труды…
