Уроки рисунка

Новость о втором и таком же внезапном, как и первом отправлении Ольги в больницу меня, скажем так, озадачила. Весы, на противоположных сторонах которых были радость и грусть от этой новости, не могли выбрать точную сторону. С одной стороны её двухнедельное отсутствие дало бы мне возможность находиться наедине со Шведовым каждые уроки, проходившие ранее с ними вместе, как и ему - возможность переходить границы дозволенного. С другой стороны, я настолько привыкла к сомнениям и переживаниям, что они стали как бы частью меня в любой жизненной ситуации, на которую я не в силах была дать однозначный ответ сразу, хоть и хотелось, чтобы эта ситуация поскорее случилась. Взгляды и прикосновения Шведова меня раскачивали, заставляли привыкать, но выводили из себя, потому как действовали лишь в одну сторону. Случайно дотрагиваться было позволительно одному лишь Шведову. Ему смущаться или оправдываться перед моими подругами не придется, если они вдруг и зацепят лишнее движение краем глаза. Даже перед женой оправдываться не придется, потому что в классе её не будет.

***

Не секрет, что каждый человек по своей психологии нуждается во внезапном эмоциональном падении или прыжке. В резком выстреле из револьвера, лежавшего годами в пыльном ящике шкафа, если бы вся наша жизнь и была этим самым гладким и неинтересным шкафом. Вот и я все эти годы ждала, когда же наконец рванет? Когда кто-то из нас двоих этот курок опустит и выстрелит так, что зацепит обоих? Вероятно, стрелять стал бы Шведов, как минимум, в силу возраста, а как максимум - из-за мимолётной вседозволенности и скуки от вычерченных ежедневными планами, прожитых им лет.

***

У моего обожаемого учителя вид был сегодня чересчур уставший. Такой нетипичный для него. Такой, что сверху его возраста накинули ещё лет пять. Глаза в дерево, лёгкая щетина и рубашка не светло-голубая. Удивляет, потому что Шведов всегда был в настроении более чем ровным, несмотря на болезни физические или ментальные, скрытые от чужих глаз. В этот вечер я в тёмном кабинете появилась первая, потому что опаздывать никогда не умела, если этого не было в планах. Александр Дмитриевич сидел за столом, запустив пальцы в темные волосы. Только свет фонарей из окна освещал и приятно расплывался по его напряжённым плечам, добираясь до подсвеченного пола комнаты. И лишь мое негромкое приветствие заставило его поднять утомлённый взгляд в мою сторону. Удивлённо смотрит, здоровается, поправляет прическу одним движением ладони, встаёт, свет включает, отчего плохое самочувствие на минуту уходит прочь и ему снова становится интересно. Он, как вы помните, всё прекрасно видел. Не нужно быть психологом, чтобы из одиннадцати девочек ткнуть пальцем в одну влюблённую. Влюблённую даже слишком, если быть точной. Я для Шведова была человеком по-своему особенным, по-своему занимательным. Ему в принципе нравилось выводить людей на любые возможные реакции, но к таким реакциям, как у меня, он не был готов. Для него это было в новинку. Я до сих пор убеждена, что до меня у него не было ни одной такой девочки на всю нашу, заметьте, детскую школу искусств, которая бы испытывала то, что, скажем, могла бы испытать какая-нибудь его студентка с третьего курса. Это, пожалуй, одно из немногого в чем я была уверена уже тогда. Ты едва ощутимо касаешься меня своим боком о мой, когда подходишь в стремлении помочь с рисунком. Шведов, конечно же, значения этому не придавал, у него на лице ничего не менялось, ему в принципе неинтересно было, что его там ненароком коснулось, в то время как я в такие моменты каждый раз заставляла себя отходить от вечернего сна. Ты просишь подвинуться, и я отхожу влево. Рост не позволяет увидеть его лица, пока я не подниму своё и не рассмотрю абсолютно не сомневающегося в собственных действиях и проводимых линиях Шведова. Александр Дмитриевич, как обычно, ведёт диалог, который больше похож на монолог, потому что ответ, за который не ударишь себя после по голове, придумать было сложно, но иногда всё-таки получалось. -В этом году летняя практика будет всего неделю,- мы с тобою как-то умудрились перейти на тему майских дней, перетекающий в июньские, пока ты аккуратно и задумчиво правил мой несовершенный рисунок. Я, привыкшая к пятнадцати дням рисования на воздухе, была искренне удивлена и задала логичный вопрос "почему", на который получила, увы, неполный ответ. -Курсы в Италии,- внезапно замолкаешь, нахмурив брови из-за появившихся капель воды на цветном листе, но быстро убрав их взмахом вверх, вновь продолжаешь,- пленэр, лекции по анатомии, тридцать градусов жары,- поднимаешь брови, лениво жестикулируешь и несколько мечтательно улыбаешься, видимо, вспоминая Тоскану, повернув ко мне на секунду голову,- в общем, как обычно, но в этом году чуть раньше. У Ольги была идея...,- но ты не успел закончить начатую мысль, и я осталась несколько грустно-разочарованной. Шершавая поверхность акварельной бумаги тоже: мягкая кисточка в твоих руках не успела до неё докоснуться. Наши недолгие минут шесть преимущественно твоего разговора заканчиваются, когда в класс начинают заходить шумные одноклассники. Кирилл и Наташа отнимают твое внимание моментально, чуть ли не с порога показывая проектные планы их отца тебе в лицо. Ты отдаешь мне кисть, не забыв зацепить мои пальцы. Ради секундного прикосновения я готова стоять возле тебя сколько потребуется. Не надоест. Но ты уже не в моей мнимой власти; стоишь, рассуждаешь о чертёжных проектах, здоровашься через плечо с вновь прибывшими и напряжённо водишь пальцем и взглядом по бумагам, созданных Вострецовым старшим. Уже не мой, никогда им не был, и никогда не будешь по-настоящему. Любоваться глянцевыми листами двух спятивших (вероятно, в хорошем смысле) тебе надоело, и ты, быстро захватив с собой чёрную куртку, вышел со словами "пойду пройдусь". Шведов никогда не позволял себе покидать стены школы во время уроков. Но если говорить на чистоту, исключением был только один день несколько лет назад, когда ему пришлось уехать по какими-то особо важным делам (в руках у него тогда были документы, а на лице боязнь опоздать) практически с начала занятия. Он так и не вернулся на него в тот день. Но сегодня со Шведовым было что-то не так. И знаете, мне настолько лень забивать себе голову возможными причинами по типу: болезнь жены, ссора с женой, он и ещё куча возможных людей и событий, которые его измотали так, что он вышел из кабинета на прогулку ещё раз, спустя почти сорок минут. Меня любая тема и даже быстрая мысль о жене Александра Дмитриевича неприятно колола вбок под одно из рёбер. Что он делал на улице? Чей номер набирал и с кем говорил? Может он вообще курит, но ему удается скрывать это очень хорошо? Как бы мне не хотелось, но вопросы сыпались в голову один за другим, пока шла тридцатая минута его отсутствия. Его холодный воздух ранней весны не взбодрил со второго раза даже настолько, чтобы потом не пить кофе, сидя на подоконнике. Раздавал советы с двух метров.. Шведов начинает всматриваться в нашу живопись тщательнее, встаёт где-то позади меня, думает, как должна проходить тень на каком-то неинтересном (для всех, кроме него) лимоне. Минуты две он ходит то к моему нарисованному фрукту, то к фрукту, лежащему на деревянной поверхности. Ставит карандаш, проверяет, где тень пропадает и появляется на предмете собственная. Рисует мне какую-то быструю схему распределения падения света на жёлтом неровном овале. Потом внезапно садится обратно на подоконник, хватает какую-то большую тетрадь и начинает рисовать в ней. Лимон, как я сначала думала. Но Шведов после нескольких секунд быстрого эскиза страницу перевернул и рисовал уже что-то другое. Я смотреть, конечно, дальше не стала, потому что лимит есть у всего, и продолжила скучно мешать краски в своём углу. Глаза мои дрогнули в слабом изумлении, когда на тонкой бумаге в руках Шведова я увидела перед собой собственную нарисованную фигуру, склонившуюся над мольбертом. Сделано быстро, но анатомически точно. Так, как он научился делать за все свои 10 лет во флоренской школе и ещё столько же, получив несколько художественных образований до неё. Учитель смотрит в глаза. К их серости добавляется странная хитрость, которая начинает меня немного придушивать, и я стремлюсь быстро возвратиться к своей работе, испытывая лёгкую тошноту от чего-то совершенно иного и раннее мне незнакомого. Дальше у него своё личное расписание на последний час урока: выпить кофе возле окна, обойти каждого с комментариями, тронуть меня длинными пальцами за руку, снова выпить кофе и в третий, но уже последний раз, выйти на улицу. Кажется, именно с того дня Шведов начал запасаться патронами.