Уроки рисунка

Светлые квадраты пола аэропорта Флоренции, температура под тридцать, автобус, красивые улицы, шум со всех сторон, лаконичный фасад отеля, ужин, раскладывание вещей по своим номерам и бестолковое лежание на кровати.

***

-Видели рубашку Шведова?,- внезапное упоминание о нём заставило перевернуться на одеяле в сторону Светы и наконец вслушаться повнимательнее. Белые пуговицы, наугад сказала бы семь, тонкие полосы в синем переплетении, один карман. С какой стороны не помню. Наверное слева, если смотреть в лицо. -А что с ней?,- Катя, сидевшая на полу у кровати, не особо была заинтересована в разговоре. Зевает. -Не знаю,- чересчур на выходе и театрально, в своей привычной манере Светочка выдерживает паузу, будто бы думая о чем-то глубоком, она легко говорит,- не подходит ему Елена. Так просто, как новость с телеканала, как прописную истину сказала Света. Так, что не идёт не он ей, а именно она ему. Так, что дело не в рубашке, а в том, как смотрится эта рубашка рядом со скучной и серой накидкой Елены. Так, что хочется закричать "бинго", но я хмыкаю и улыбаюсь в подушку. Кто-то заметил. Кто-то в тишине, но на моей стороне. Озвучил мысль, которую я назвала фактом много лет назад. Обсуждение учителей длилось недолго. Мельком вспомнили районную газету, где Елена, распечатанная на тонкой дешёвой бумаге, с гордостью стояла рядом с собственноручно вытканными соборами, такая же, как и всегда, но будто бы на десять лет старше. Вспомнили и то, как она обняла Александра Дмитриевича, смущённого и зажатого, в первые недели их совместной работы, показывая мне возможную позу для героев рисунка. Позже в разговорах всплывали его шутки, двусмысленные и не очень. Стал обращаться к нам по именам. Привык. Остальное закончилось в моей голове за полночь, когда подруги лениво ушли в свои комнаты.

***

-В отличии от детей, я говорю правильно, живу - нет. Слушай, мне не нужно записывать твои фразы или включать диктофон во время урока, я запомню их надолго, может быть сама сделаю тысячи и одну ошибку, но вряд ли смогу догнать в этом деле тебя. Ставишь ладонь совсем рядом, пока обсуждаешь чужую живопись, рассказываешь про каких-то девочек, которые непонятно зачем спели тебе песенку о том, чтобы школа сгорела. "Ну, теперь давайте писать о том, чтобы учитель по рисованию умер",- шутишь. Смеюсь. Замечаешь и смотришь. Знаю, что это значит, перечитала миллионы статей. Почти засыпаю. Италия кажется милым тёплым сном, из которого выныривать ни в какую не хочется.

***

Ты красивый. Твой профиль, пальцы, высокая крепкая фигура, градиент рубашек на ней, ботинки и туфли. В тебе всё было красиво настолько, что мне невыносимо нужно было взглянуть на тебя каждый раз, когда ты проходил мимо. Всё также невыносимо, когда не отвечал взглядом.

***

Шведов, Шведов, Шведов. В подушку молча выдыхаю твоё имя, мучаясь от того, что в эту чудесную ночь (жизнь) ты - не со мной. До слёз. Почему? Миллионами ёбаных пунктов я отмечаю сходство между нами, замеченное мною с каждым уроком, минутой, руками возле тебя. "Очень люблю живопись Яна Вермеера",- теперь я знаю о тебе чуточку больше. Соглашаюсь с тобой у себя в голове. Кто-то не знает художника. Молчу. Вспоминаю один из любимых фильмов об этом голландском живописце. Сказать тебе или нет? Я снова молчу. В который раз. -"Хороший фильм есть..",- называешь тот, который могла я. Блять. Промолчала, пролетела в одном из тех самых, но уже других миллионов пунктов, когда могла бы тебе понравиться. Ведь понравиться тебе - самое дикое и странное желание, которое с какой-то особенной силой появилось у меня, когда я стала немного старше. Я до сих пор не знаю, что тебя привлекает. Оттого делала разное: красила губы, глаза, может быть криво, мне все равно, ты знаешь, надевала неудобное платье, сидела перед мольбертом, едва выгибаясь. Дура. Сейчас это всё кажется таким глупым, ненужным. Все эти мои, не наши, заметь, "вставать раньше" и "мёрзнуть из-за короткой юбки" такие бесполезные, чужие, не для меня и не для тебя тем более, как мне казалось. Ты ведь ни разу ничего не заметил из этого. Уверена.

***

Шведов, постоянно бегающий сбоку от меня и говорящий с шумными итальянцами не вдохновлял. Он просто в очередной раз заставлял меня возвращаться к дикости происходящего, не прикладывая никаких усилий. Отчего это всё? Потому что я вижу его перед собой даже в другой стране. Жаркий день проходит в суете и постоянном рисовании набросков. В итоге все устали так, как не планировали уставать в свои летние каникулы.

***

В холле отеля по очереди прощается с каждым: "до свидания", "до завтра", "не проспите", мне же - "спокойной ночи или всего доброго", дверь всё также придерживает, если я нахожусь где-то рядом, незаметно спины касается в шумной толпе, вечером зовёт играть в карты с остальными...

***

Утром следующего дня встаю непривычно рано. Посидев на кровати и подумав, что в номере делать нечего в без десяти минут шесть, я спускаюсь на первый этаж отеля. Шведова узнаю со спины, сидящего за столиком в компании самого себя. Мне интересно, что он сделает, если я пройду мимо него, как бы случайно. Волосы поправляю ещё раз, лицо делаю не слишком глупое и наивное. Начинаю шаг. Пути назад уже давно нет. Это все началось с нашего первого урока лет шесть назад и закончится наконец тут, во Флоренции. Сама идея того, что я и Александр Дмитриевич находимся в другой стране, в окружении абсолютно незнакомых людей и мест...Боже мой, как же она била по голове. Развязывала мне руки, позволяла делать то, что я бы не сделала никогда и нигде на свете. Но я и Шведов в одном отеле, на одном, пока ещё почти пустом этаже, я.. и уже два метро до Шведова. За окнами дома на горах начинают блестеть от солнца. -Доброе утро,- Шведов поднимает голову на меня, отставляя свой кофе на блюдце, в другой его руке - какие-то планы или тексты для лекций,- садись,- он кивает головой в сторону стула напротив него. В этой интонации я отдалённо узнаю похожий тон, с которым он однажды попросил меня сесть в свою машину. По телу прошел неприятный холод того весеннего дня. Я сажусь и смотрю на него. На его пальцы, сжимающие ручку кружки, на узорчатый ворот какой-то его новой рубашки, которая ему шла безумно. Ему, конечно, всё шло, по моему мнению, но в ярком свете утра шло особенно. Он завораживал. То, что я сижу с ним за одним столом в другой стране, так спокойно и будто бы буднично, пока он пьет кофе, давало мне ощущение, присущие только снам. Давало, я бы даже сказала, разрешение с печатью на то, чтобы разглядывать Шведова без опаски и совестливости. Впервые за долгое время. Отпивает из кружки, улыбается, опускает глаза в текст. -Что у вас там?,- слышали бы вы мой голос тогда. Сколько было в нём лёгкости. Никакой тени беспокойства и скованности. Мы наконец-таки дошли с ним до этого момента. До такого недолгого, но общего, итальянского момента. Поднимаешь глаза на меня, замечаешь, что я смотрю на бумаги в твоей руке, переводишь глаза на них. -Ах, это,- прокрутил бумажную пачку, будто бы сам впервые увидел её,- лекция по анатомии. Надо бы повторить, хоть я читаю ее уже десятый год. После этого он замолкает. Несколько минут проходят в молчаливом чтении Шведова и моем созерцании его расслабленной фигуры. -Принести тебе кофе?,- он тишину прерывает первым, заметив отсутствия у меня напитка каким-то грубым жестом и упущением со своей стороны. -Нет,- я отвечаю с каким-то удивлением, прекратившийся паузы, разводя пальцы рук, едва касаясь ими края стала, поднимаюсь со стула,- я сама. Встаю и направляюсь в сторону бара. Жду свой латте. Получаю его и возвращаюсь обратно. Разочарование и осознание реальности приходит в тот момент, когда на месте, предназначенным мне несколько минут назад, сидит Ольга в каком-то непонятном светлом балахоне, как она любит. Шведов замечает меня за её спиной. Глаза отведены в сторону. Ведёт левым плечом, руку с листами в ней наклоняет, в каком-то смущённом извинении, которое я трактую именно так, пока для его жены это могло быть одним из жестом посреди их диалога. Непонятная обида то ли на Шведова, то ли на Ольгу, а может и вообще на саму себя, на собственную глупую мысль того, что я смогу завладеть его вниманием и временем, пока оно не принадлежало по-настоящему никому другому, кроме него самого. Оставляю кофе на ближайшем столике и поднимаюсь наверх, не смотря на этих двоих.

***

Вместе с асфальтом плавятся ещё и мозги. Настолько все это слишком, что я уже не скрываю то, что пыталась. Постоянно смотрю в упор, подхожу ближе и говорю громче. Пожалуйста заметь, услышь, высмотри в глубине меня то, о чём я кричу тебе несколько лет в ту закрытую дверь ненавистного первого кабинета, который связал нас обоих на долгие годы. Заметил.

***

На третий день Ольга ушла рисовать на холсте веранду с другой стороны отеля. Что там на ней росло? Олеандр? Спасибо тебе, олеандр за то, что Шведов остановил меня взглядом у своего 43 (никогда не забуду) номера и посмотрел в упор. Температура на улице - около двадцати пяти. На часах - почти десять вечера. Шла по этажу в сторону своей двери, когда заметила твою приоткрытую. Ты вышел, когда я остановилась и стала ждать сама не знаю чего. Ты все ещё сомневаешься? Нет? Тогда выходи. И он вышел. Подсвеченный лёгким светом фонаря с улицы, уставший, всё понятый до конца, он вышел и длинными пальцами на несколько секунд упёрся в белую дверь. Приоткрыл шире, позволяя зайти. Шаг делаю по-киношному лёгким, но все мы знаем, что на деле ноги мои просто не шли, стоило мне переступить порог его номера. Сажусь на белоснежную простынь кровати. Ты - делаешь тоже самое. И я снова становлюсь собой. Испуганной и потерянной возле тебя, не знающей куда деть руки, как ровно дышать, как заставить сердце биться по норме, а не так, чтобы снимать кардиотест сначала. С отчаянием, накопившимся за все эти годы, я смотрю в твои серые глаза, пытаясь увидеть в них что-то подобное. Нет. Там пусто. Он не любит. И не любил. Возможно он не любил даже свою жену, но, стараясь хоть раз в месяц мыслить критически, я заставляла себя всякий раз не надеятся на подобные чувства с его стороны. "Ты можешь смотреть, можешь быть влюблена, но не жди от него того же. Этого никогда не будет",- стало моим девизом, который перестал выполнять свои функции, как только появился в моей голове. Окончательно позволяя себе сойти с ума и перевожу взгляд на его губы. Как же тупо, как же картинно, но кричаще-убедительно это выглядело. И ведь сработало. Тот самый приём, описанный и отснятый всеми сотнями раз сработал. А дальше? События этого вечера навсегда врежутся в моё сознание и оставят там незаживающую рану: запах чужой комнаты, шум за окном, теплый ветер, передвигающийся с маленького окна по полу и касающийся ног и пальцев рук, дыхание и прикосновения, губы, бесчувственные толчки, боль, физическая и не только, закрытые глаза, страх возвращения Ольги и болезненное желание запомнить каждую секунду этого вечера.

***

Облегчения не наступило. Давящая тишина, стыд, совершенно неподходящая сцена, неприятное ощущение внизу живота и по всему телу, опущенный взгляд. Шведов, поправляющий ворот рубашки. Я, которая еле оторвалась от простыни, дрожащими ледяными руками начала собирать уже собственные вещи, стараясь скрыться за постельным бельём. -Ольга скоро придёт, - равнодушно, доставая из чёрной сумки материалы для лекций, он бросил это мне, завалившись на кресло. Бросил, не посмотрев. Бросил мне, одевшейся и молча сидевшей на краю кровати, готовой разрыдаться от того, насколько собственные мои представления и фантазии не совпали с реальностью. Мнимая надежда услышать от него ещё что-то оборвалось спустя минуту моих ожиданий, когда учитель, переведя взгляд от бумаг на меня, вопросительно поднял бровь, будто бы спрашивая: "ты всё ещё здесь?" И тогда я ушла. Ушла, стараясь идти к своему номеру как можно быстрее и тише, в слезах, с запутанными волосами и губами в кровь. Ушла так, как не планировала уходить во снах и мечтах за все эти годы, что хоть немного были связаны с ним.