Танцы над пропастью

      Глава 8. Фуэте с отсечением головы              Люциус как никогда доволен проделанной работой – рождественский бал-маскарад еще немного и почти уступит его свадьбе. Хотя он и старался не перебарщивать под скептичным взглядом супруга. Как показала практика – Блэк действительно оригинал, и может расшевелить даже самую претенциозную публику минимальными усилиями. Стоит только прикрыть глаза на недовольные, пренебрежительные и ехидные шепотки с картин в галерее мэнора и можно с уверенностью сказать, что таких праздников здесь никогда не устраивали и устраивать не будут. Без Сириуса Блэка. Раньше Нарцисса, тоже урожденная Блэк, полностью занималась подготовкой таких мероприятий, и все они были на высоте. Все они были в духе Люциуса и чистокровной знати. Но с появлением Пса, при той же роскоши и изысканности, необычные, экстравагантные и, порой, шокирующие идеи сделали эти праздники неповторимыми. Уже не цирк, но и не Мулен Руж. Люциус очень доволен.       Он высмеивает выбор Блэком маски пса, но тайком наблюдает за статной фигурой, подчеркнутой строгим черным костюмом. Его мантия как будто светится изнутри и обволакивает тело, что притягивает взгляд многих присутствующих, а не только супруга – Блэк никогда не сможет остаться неузнанным.       После встречи гостей, дежурного танца и пары бокалов белого вина, к Люциусу подходит Северус, и Блэк тут же их оставляет. Понятное дело, Пес не захочет портить праздник ни себе, ни собравшимся. Разве что – зельевару, но, по всей видимости, Блэк считает, что усилия сейчас того не стоят. А Малфой в который раз задумывается о природе их ненависти друг к другу. Ему кажется или действительно есть что-то большее, помимо школьного неприятия и детских обид? Вот только, что? Но конечно, на празднике задумываться об этом не стоит – у него слишком много дел, слишком много намерений и желаний, достичь которых сейчас самое время.       Он тоже пускается в прогулку по залу через какое-то время. Беседует, улыбается, обсуждает и договаривается, намекает и «забрасывает удочки» – еще один восхитительный шанс поправить свое положение по всем фронтам. Благотворительная акция для детей-сирот – подарки, что гости приносят с собой – это только начало этого фееричного, во многих смыслах, Рождества. Затем в ход пойдет и огненное представление на открытой территории мэнора, и торжественный салют, и роскошное убранство особняка, и изысканные закуски. Любая мелочь, что обязательно станет полезной в деле преувеличения его величества. Разве что, кроме одной…       Тонкую фигуру в нарядном изумрудном платье, украшенном павлиньими перьями, он замечает далеко не сразу. На женщине – бронзовая маска с затейливым узором бисера и шитья, темные завитые локоны украшены золотыми нитями, а смуглая кожа выдает явную неординарность своей обладательницы. Люциус на миг задерживает внимание на особе, но быстро отвлекается на гостей. А смутное подозрение начинает свербеть на краю сознания. Он знает эту маску, знает эту женщину и знает, что она ему далеко не нравится. Выяснить, кто она, он и не пытается – женщина принимает приглашение Сириуса на танец, и тут же опознается, как Ниа Марджет.       – Опять она… – выдыхает он сквозь зубы и с силой сжимает бокал с шампанским.       – Полегче, Люциус, – Северус, оказавшийся рядом, осторожно касается его бокала. – Сейчас только всплеска твоей магии не хватало.       – Что ты, я спокоен как удав, – Малфой кое-как улыбается и разжимает ладонь. Огромная волна поднимается внутри него, грозя снести все на своем пути, если он не успокоится. – И вполне способен себя контролировать…       – Что-то не похоже… – бурчит зельевар себе под нос, но Малфой все равно его слышит.       С пять минут они наблюдают за парой, вальсирующей среди толпы. И Люциус и рад бы взять себя в руки, но чертов Блэк слишком близко к чужому телу – прижимается, улыбается, что-то говорит на ухо и ни на секунду не сбивается с ритма. И это слишком сильно заводит Малфоя – помеха, которая давным-давно была устранена и должна была остаться в прошлом, снова вырисовывается на горизонте. Даже если они уже в браке, Люциус готов отдать руку на отсечение, что проклятая вертихвостка и сейчас горазда подпортить его положение. Вот только, кто сказал, что он позволит ей это сделать?       Он дожидается окончания танца, оставляет Северуса и неспешно направляется к паре, которая собирается поднять первый тост за праздник.       – Мисс Марджет, большая честь видеть вас сегодня, – выдает Малфой дежурную фразу, склоняя голову в приветственном поклоне.       – Что вы, мистер Малфой, это я должна благодарить вас и мистера Блэка за приглашение. Ваше торжество великолепно, – отвечает женщина, а Люциус снова заходится гневом – никакого приглашения ей он не отправлял, а значит, это целиком и полностью инициатива его нерадивого мужа. Который знал наверняка, что своими действиями роет себе могилу.       Марджет отвлекается на разговор с другими собеседниками, а Люциус аккуратно берет Блэка под локоть и наклоняется к уху.       – Ты об этом пожалеешь…       А Блэк умудряется держать лицо и даже усмехнуться ему, легко и совершенно не наигранно.       – Тебе не о чем волноваться, Люциус.       О, он и не будет. Вместо этого он продолжит праздновать, продолжит курсировать между гостями, пить вино и танцевать. Абсолютно не обращая внимания на то, что Блэк нет-нет, но раз за разом снова пересекается со своей знакомой в течение всего вечера. Снова разговаривает, улыбается, танцует, как будто она – та, кто может претендовать на его внимание хоть на каких-то основаниях. Как будто она – имеет какие-то права на Сириуса Блэка.       Люциус выпускает поднимающиеся эмоции большую часть вечера – перерабатывает их в утонченные поклоны, любезные улыбки, величественную осанку и выверенные движения. Безошибочные па, снова беседы и витиеватые реплики, череду лиц, нарядов и гримас восхищения… Его от этого тошнит! И кажется, слишком поздно он понимает, что эмоции не выплескивались, а разгорались, как пожар в высушенном лесу – с каждым дуновением ветра все сильнее. Северус попытался его отвлечь, но дорогой коньяк отдает горечью, а Люциус не способен сосредоточиться на выдержанном букете, провожая взглядом фигуру мужа снова в руках какой-то дамочки. Блэк никогда не знает, когда нужно вовремя остановиться. Когда не стоит испытывать терпение Малфоя больше, чем тот может выдержать. И когда не стоит флиртовать со всеми подряд на глазах у законного супруга…       Гости начинают отбывать после трех, и Люциус чуть не до синяков сжимает локоть Блэка, заставляя остаться рядом с собой – кое с кем стоит прощаться лично, и это не тот случай, когда можно пренебречь этикетом. Когда к ним подходит Марджет, Малфою многого стоит, чтобы удержать на лице маску радушного хозяина – Блэк смеется, благодарит за прекрасно проведенное время и целует женщине руку.       – До встречи, дорогая Ниа, – произносит Пес, и Малфой отстраненно думает о том, что Блэк, наверное, никогда не испытывал такого удовольствия, как сегодня – весь вечер в компании приятной женщины, назло вынужденному супругу.       Супругу, которого уже ощутимо потряхивает от нарастающей злости, от темного желания впиться в чужую шею если не губами, так пальцами, и навсегда прекратить весь этот фарс. От наваждения, в котором только он обнимал желанное тело, а не десятки партнеров по танцу, среди которых только одна женщина – особая…       Люциус выдерживает еще пять минут прощальных расшаркиваний, а потом тянет Блэка за собой – куда-нибудь, где он сможет донести до него все, что он о нем думает, без лишних ушей и так, чтобы Пес понял наверняка. Потому что терпения у Люциуса больше не осталось.       Блэк не сопротивляется, отвешивает улыбки и бросает на ходу фразы, но продолжает следовать за Малфоем. Они поднимаются по лестнице, проходят несколько коридоров и оказываются у дверей в спальню Сириуса. И вот теперь можно больше не церемониться. Люциус с силой толкает Блэка в комнату, а тот тут же скалится.       – Что, так не терпится?..       – Ты даже не представляешь, как… – выдыхает Малфой, жестом запирает дверь на несколько заклинаний и не дает Псу возмутиться, оглушая того ступефаем.       Тело начинает заваливаться на бок, но поток магии быстро его подхватывает и несет на кровать – на исчезнувшее покрывало, под темный балдахин в не ярком свете единственного зажженного ночника.       Люциус сдергивает шелковый шейный платок, который душил его добрую половину вечера, трансфигурирует его в веревки и снова машет палочкой – распластанное тело оказывается привязанным к столбикам кровати по рукам и ногам.       – Что за?.. – первым делом рычит Блэк, когда ступефай спадает, но Люциус сразу же накладывает на него силенцио – время для разговоров давно кончилось, настала пора решительных действий.       – Я тебя предупреждал… – все, что он может ему сказать. Потому что так оно и было. Потому что говорить больше не о чем. Потому что он навряд ли сможет выдавить из себя еще что-нибудь связное.       Раскаленная лава течет по его венам. Под потоком магии чуть слышно звенит хрусталь в люстре, потрескивают угли в почти прогоревшем камине и шевелится тюль на высоких окнах. Слизеринец выдыхает жар, начинающий душить его естество, и без церемоний взбирается на кровать, седлая бедра Блэка. Ну теперь-то шелудивому Псу будет понятно, кто именно его хозяин, кому он принадлежит и кого тот должен беспрекословно слушаться…       Он замирает на миг, глядя на беснующееся тело – тот пытается вырваться, крутит запястья, полыхает гневом во взгляде, но все еще не боится. Он готов к поединку, но Малфой не собирается драться. Он скидывает мантию и камзол, дергает полы рубашки, отрывая пуговицы, и расстегивает ремень брюк. Коротко взмахивает палочкой, и одежда на Сириусе расползается на лоскуты. Люциус ведет руками по его торсу, избавляя от остатков ткани, резко склоняется к лицу и тут же кусает кривящийся в немом крике рот. И получает укус в ответ – кто бы сомневался, что Псина не пустит в ход свои зубы. Но Люциус прекрасно знает, как можно получить удовольствие и не используя чужой рот…       Красная пелена перед глазами немного спадает, и теперь он может оценить представшую картину по достоинству. Белое жилистое тело бугрится напряженными мышцами, кожа на темных простынях – бледная, с резко контрастирующими тюремными татуировками, спутанные волосы рассыпались по подушке, а локти вывернуты почти на излом. Такой Блэк ему нравится до искр по кончикам пальцев, до сбившегося с ритма сердца и до полностью отключающегося сознания. Теперь он точно будет принадлежать ему…       Малфой проходится поцелуями-укусами по скулам Блэка, давит ладонями за ушами, обнимая затылок, а потом переключается на шею и ключицы, где в считанные минуты не остается живого места – он покрывает кожу засосами до синяков. Он спускается на грудь, оглаживает ребра и царапает бока. Впалый живот судорожно поднимается под частым неглубоким дыханием, и Люциусу безумно нравится эта реакция – почти как если бы Блэк сам его хотел и задыхался не от гнева, а от страсти. Но так – тоже весьма неплохо – Люциус не привередливый.       Он двигается по его бедрам ниже, раздвигает чужие ноги и удлиняет путы на них, чтобы можно было устроиться между согнутых коленей и приступить к делу больше ни на что не отвлекаясь. Разве что только на собственную оставшуюся одежду. Люциус гладит Блэка между ног, тянет курчавые темные волосы на лобке и мнет вялый член. Сириус сцепляет зубы, выгибает шею, отворачиваясь, но кто сказал, что Пес тоже будет получать от этого удовольствие? Ему, кажется, уже на балу досталось, так что Люциус теперь будет брать по праву свое. Он снова шепчет заклинания, очищая и смазывая задний проход Блэка, вставляет сразу два пальца и с силой начинает ими двигать. Блэк больше не вырывается, даже не скулит, справедливо полагая, что лишними движениями сделает себе только хуже, но кожа его медленно холодеет, покрывается мурашками и липким потом – да, больно будет обязательно.       Люциус терпит подготовку из последних сил – собственный член встал, как по команде, едва только Малфой закрыл за ними дверь спальни, и терпеть дольше необходимого он не намерен. Малфой садится на колени между блэковских бедер, подпихивает тому подушку под поясницу и приставляет головку к анусу. Пес зажимается, мычит и не собирается пускать его в себя и под страхом смерти, но Люциус забирает его мошонку в горсть, давит на сфинктер и начинает медленное погружение внутрь. Доходит до середины, чуть притормаживает, а потом рывком вставляет до упора. До ярких звезд под веками, до болезненных судорог по стиснутым пальцам на чужом теле, до гортанного стона, в котором смешались и страсть, и ласка, и гнев, и желание, и боль. Сегодня Блэк получит сполна. И Люциус сразу же начинает двигаться: длинно, размашисто, сильно. Скользит внутри до собственных напряженных мышц и все никак не может насытиться этим чувством – наконец-то. Наконец-то можно сделать так, как давно хотелось, как было бы правильно с самого начала и как должно было быть, если бы не чье-то упрямство. И это не просто наслаждение – это удовольствие, удовлетворение, насыщение до самых последних клеток его тела, до самых дальних уголков его души, до самых тайных закромов сознания. И ему даже не жаль, что Блэк сейчас этого же не испытывает – он получает ровно по заслугам, как и сам Люциус. И он сугубо объективен в этой оценке – меньше надо было отнекиваться и кончали бы сейчас вместе, а не только Люциус, которому хорошо до обморока.       Его и вырубает почти на минуту – звуки угасают, краски и свет блекнут, ощущения почти стираются и остается только безграничное чувство завершенности. Как будто все, чего он когда-либо хотел, вдруг исполнилось. Как будто весь мир лег к его ногам, а он – его полноправный король, и теперь может делать все, что пожелает. Как будто огромный клубок из магических нитей у него в груди вдруг распутался сам собой, и теперь нити вплавились в кожу, курсируют по телу вместе с кровью и делают его кости самыми прочными на свете. Где-то он когда-то читал, что оргазм похож на перерождение, и он с этим не согласен – не стояло и рядом с закрепленной по правилам связью магического брака. Не перерождение – концентрированный поток нирваны во все естество. Жаль только, что Блэк не смог его с ним разделить – не захотел, так пусть теперь мучается, а Люциус не против повторить.       Он приподнимается на локтях, трется всем телом о Блэка, выдыхает шумно и снова возбуждается. На этот раз он двигается медленнее, с чувством, с оттяжкой, вдавливая Сириуса в матрас. Пес не отвечает на движение, не поворачивает головы, но чуть шевелит губами, кажется, проклиная Малфоя чуть ли не Непростительными. Но Люциусу плевать на это прямо сейчас. Прямо сейчас на него снова накатывает оргазм – накрывает с головой, как теплым одеялом, плавит кости в теле, а мозг превращает в желе, заставляя только сжиматься от переживаемого удовольствия.       Малфой скатывается с чужого тела, устраивается под боком и смотрит на Пса – тот сжимает зубы, глаза закрыты, а на губах запеклась кровь. Люциус фыркает на «непрезентабельный» вид, бормочет очищающее и для себя, и для Блэка и призывает одеяло, поспешно скинутое с кровати в процессе. Сегодня он больше не намерен шевелиться и засыпает почти мгновенно, успев только похлопать супруга по животу. Как говорится – стоило ли бояться? Все оказалось весьма недурно. Даже очень. И было бы еще лучше, если бы кое-кто не возводил свою гордыню в степень. Теперь же больше не о чем волноваться. По крайней мере, до утра. Но Люциус сейчас уверен, что сможет и горы свернуть, не то, чтобы справиться со вполне ожидаемой истерикой нарвавшегося гриффиндорца.              ***       Остаток ночи и почти все утро он слушает тиканье антикварных часов на комоде. Сосредотачивается на этом тихом мерном ритме и старается проанализировать произошедшее, подавляя при этом эмоции. Сейчас ему нужна холодная голова и заткнувшееся в тряпочку сердце, иначе он этого не переживет. Не сможет принять хотя бы частично и просто убьет Малфоя на месте. И он бы с огромным удовольствием и изрядной смекалкой это сделал, вот только обратно в Азкабан не хочется. И особенно, из-за слизеринца – не заслужил, не достоин, не оправдал. Но Сириус обязательно ему отомстит. И старается занять себя именно этой идеей, чтобы не думать о том, что произошло.       А ведь бал действительно отлично начинался. Бродяга доволен своим костюмом, рад видеть Гарри, Ремуса и старых друзей и знакомых, счастлив в атмосфере праздника и даже снова готов стерпеть танцы с Малфоем. Вуивр роскошен почти во всех смыслах: от кончиков носков ботинок до ленивого поворота головы в сторону очередного гостя. Вуивр наслаждается балом точно так же, и Сириус на какое-то мгновение ловит себя на мысли, что такой Люциус даже… ну, приятен. И на вид, и в общении, и в обращении. Честно, если бы они никогда не знали друг друга раньше, если бы встретились только сейчас, Сириус навряд ли смог бы устоять перед его персоной. Точно так же, как и в первую встречу. Вот только они слишком хорошо друг друга знают, и Бродяга прекрасно осведомлен о том, что все величие Малфоя сейчас построено на лжи и взятках, а не на справедливо заработанной славе. Он знает, что Вуивр заслуживает только треть, если не меньше, того успеха, что приобрел, и Блэк ни в коем случае не даст ему радоваться спокойно. Пускай щеголяет своим величием, но без Сириуса.       И он сбегает от него, как только на горизонте появляется Снейп – двух глумливо скалящихся слизеринцев разом он не выдержит. Дальше без него, ведь следом за зельеваром появляется она. Та, на кого Сириус делал ставку, но не смел возлагать большие надежды. Он ведь так далеко и не загадывал – просто недооформившаяся мысль о том, что Марджет могла бы хоть немного сбить спесь с зарвавшегося лгуна, хотя бы косвенно, хотя бы чуть-чуть подпортить его настроение… И сейчас Сириус как никогда рад, что все так удачно складывается. Он чувствует обжигающий взгляд Малфоя на протяжении всего вечера, из любого угла зала, поверх головы очередного гостя, и безумно рад получить эту своеобразную расплату за свои мучения с подготовкой торжества. Хотя в то же время Бродяга не намерен дискредитировать их отношения с Люциусом – о чем говорить теперь, когда они уже в браке? Поэтому и смотрит на Марджет без какого-либо подтекста, без какой-либо идеи как-нибудь еще ее использовать – это не по-гриффиндорски, – и без какого-либо влечения к ней как к женщине. Спасибо, но все его мысли заняты только одним. И у Малфоя заняты тем же, судя по тому, как он реагирует на появление Марджет – мужем и, конечно же, собственным величием.       Вот только кажется, что Сириус немного переоценил запальчивость Малфоя – железные тиски пальцев на его собственных руках говорят о том, что выдержки Люца хватит ненадолго. Как же Блэк забыл о том, что тот, в отличие от него, их связь предпочитает подпитывать, а не сублимировать. И кажется, кончится все это очередным скандалом.       Поэтому Сириус игнорирует чужие руки, послушно идет следом, на ходу расшаркиваясь с гостями, и думает только о том, какое представление ему опять устроит муженек.       Он чувствует, как дрожат его пальцы, как вибрирует тон голоса, как магия наполняет тело по самую макушку и, кажется, знает, чего именно хочет сейчас Люциус. И пугается этого желания на миг, но не может не бросить горящую спичку в бочку с маслом.       – Что, так не терпится?..       А потом не успевает даже оглянуться, как перестает чувствовать свое тело…       Ступефай валит его с ног, а кошмарная догадка валит его сознание в безудержную панику. Что за...? Малфой что, совсем с катушек съехал?! Он ощущает поток магии, переносящий его на кровать, мягкий матрас и вес тела, что его проминает. А еще чувствует, что прямо сейчас, еще немного, и от них обоих останется только пепел – настолько быстро воздух в комнате раскаляется. От жара Малфоя, который теряет над собой контроль настолько, что почти не повелевает своей магией, и от жара Сириуса – гнева на чужую вопиющую наглость и панического страха, чем все это может закончиться.       Малфой говорит, что предупреждал его. Но предупреждал о чем? О том, что накинется, как сумасшедший, прикует к кровати и наложит силенцио? О том, что насильно будет заключать с ним связь? И Сириус поддается этой панике, этому животному ужасу от понимания того, что именно Люциус с ним делает. И это уже настолько не смешно, что хочется плакать, хочется взвиться и заорать, хочется остановить это безумие. Потому что как бы Малфой ни предупреждал, но Сириус думал, что все эти разговоры про секс для закрепления связи – лишь способ задеть, понасмехаться и уколоть последствиями брака, но никак не прямой смысл слов. Малфой ведь не был серьезен тогда, в самый первый раз и все прошлые разы – они оба пытались снять напряжение от возрастающего потока магии и культивированного ею желания, но он серьезен сейчас и он действительно собирается его трахнуть. И это даже не будет принуждением, это будет насилием в чистом виде – Сириус укусил его для острастки, а в ответ получил жалящие, саднящие губы, грубые настойчивые руки и потоки магии, обнажающие, очищающие и смазывающие.       В самом страшном кошмаре он бы не смог себе такое представить, хотя и во сне, и наяву повидал немало ужасов. Вот только Малфоя, безумно терзающего его тело, и помыслить не мог. Не представлял, что он однажды его изнасилует, грубо, обжигающе и абсолютно безжалостно.       Боль прокатывается по телу волнами, расходясь от эпицентра в паху. Бьет в виски, стискивает ребра, ранит кожу вновь и вновь. И Сириус готов вытерпеть любое количество Круцио просто потому, что оно никогда не было таким унизительным. А именно это Малфой и собирался сделать с самого начала – унизить, поставить на колени, сделать из Блэка пьедестал, на который он взойдет и снова будет блистать, как прежде. Вот что им было запланировано. Но даже если Сириус и знал об этом с того самого начала, никто не говорил ему, что цена будет такой. Это даже не подразумевалось, и только теперь Сириус может полностью оценить весь масштаб плана Малфоя, его изощренность, хитрость и многоступенчатость. А ведь Бродяге казалось, что он никогда не был наивным ни в отношении слизеринцев, ни в отношении Вуивра особенно, а все равно попадается в его ловушку. В кольцо его змеиного тела, которое душит, ломает кости и медленно, но верно лишает жизни. С каждым яростным толчком внутрь, с каждым осипшим громким выдохом, с каждым разъедающим кожу прикосновением. Ни много, ни мало, но Малфой оказался далеко не самым меньшим из зол, которые Сириус успел повидать на своем веку.       А в конце его ожидает лишь новая порция магии с очищающими и одеяло, небрежно наброшенное на тело. И это после повторения уже пережитого кошмара. И после того, как ублюдок остается с ним спать в одной постели.       Сириус считает секунды, подстраивает ритм дыхания и старается отключиться от разгуливающей по телу боли, от бессильной злости, горячего стыда и ни с чем не сравнимого чувства утраты. Утраты собственного достоинства, утраты целостности своего сознания и мировосприятия. Утраты тех крох доверия, которые несмотря ни на что, все же проросли в Сириусе по отношению к собственному мужу. Игры кончились. И если Малфой хочет, чтобы он его ненавидел, он будет. Если хочет развязать войну, он ее получит. А вот если хочет и дальше им пользоваться, то черта с два. Сириус никогда больше не посмотрит на него так, как раньше – реальность оказалось совершенно другой, и теперь он знает, каков Вуивр на самом деле. Даже если все это было с подачи магической связи, это не значит, что он когда-либо сможет оправдать насилие. Оправдать ту похоть, которой Малфой совершенно не сопротивлялся и которая в итоге превратила их не в союзников, а в противоборствующие стороны.       Он наблюдает за бледнеющим светом, льющим из окна, слышит тихое шебуршание домовых эльфов, наводящих порядок в доме, и пытается не обращать внимания на мерзкий привкус крови во рту. Все это так малозначительно по сравнению и так реально, в отличие от всех предыдущих месяцев, проведенных вместе. Вот то настоящее, на которое он так долго закрывал глаза. Но теперь он больше никогда этого не сделает.       Малфой просыпается ближе к полудню. Эльфы не посмели нарушить покой хозяина, поэтому слизеринец высыпается вдоволь. А Сириус вдоволь натерпелся: затекшие мышцы спины и шеи, вывернутые локти и руки, потерявшие чувствительность, кровоточащие ссадины на разодранных запястьях и щиколотках. И это – не считая многочисленных укусов, синяков, царапин и, конечно же, поврежденного ануса.       Люциус сонно потирает глаза, медленно садится на постели, осматривается, как будто впервые видит эту комнату, а потом все-таки оборачивается налево. Сириус и рад бы никогда больше не видеть его перед собой, никогда не встречаться взглядом, но теперь это – его данность, такова его теперешняя замужняя жизнь, и он примет этот вызов во что бы то ни стало. Единственное, чего Сириус никогда не умел и чему не желал учиться, так это сдаваться. Сдаваться противнику, который выиграл только один бой, а не всю войну.       В глазах Вуивра мелькает недоумение. Очень быстро оно сменяется осознанием и всплывшими в голове воспоминаниями, потом в них проскальзывает страх, а под конец – решимость. Готовность держать ответ за свои поступки.       – Блэк, ты… как? – его голос не дрожит, но он тих и выдает сумятицу, что сейчас внутри чужой головы.       Сириус не может на это не отреагировать – приподнимает вопросительно бровь и сжимает губы. Если бы он мог невербально скинуть силенцио, то Малфой бы даже не заснул. И прожил бы не долго.       – Фините инкантатем, – Люциус наконец соображает освободить его от пут, и Бродяга аккуратно опускает руки на живот.       Чувствительность возвращается жалящими иглами, противными настолько, что Блэк скрипит зубами, а потом принимается медленно растирать ладони друг о друга. Малфой хватается за палочку, но Сириус не позволит ему больше ничего из того, что тот хотел бы сделать.       – Только попробуй… еще раз… направить на меня палочку, – собственный голос кажется мертвым, безжизненным и пустым. Хотя и внутри ощущения очень похожи – что-то сегодня в нем умерло и воскресить навряд ли получится.       – Блэк… – Малфой вспыхивает, поворачивается всем корпусом и демонстративно выставляет палочку вперед. – Нечего теперь строить из себя оскорбленную невинность! Я залечу твои раны.       – Справлюсь… без тебя… – тяжело говорит Сириус и начинает приподниматься на локтях.       Он осторожно садится, но боль уже настолько привычна, что он почти не обращает внимания на ее мощь. Эта боль – не самая страшная, что он когда-то испытал, но отнюдь не за пределами пятерки лидеров. Сириус поднимается на ноги, делает несколько неуверенных шагов, а потом, наконец, находит свою палочку – вялый взмах, и мантия ложится на плечи. Еще одно движение, и Сириус, вопреки всем нормам и законам магии, аппарирует из-под защитного купола Малфой-мэнора.       Он не знает, как это получилось, но когда гладкое дерево оказалось в пальцах, то внутри все всколыхнулось. Подобно огромному, налитому доверху чану с кислотой – одно движение, и едкое вещество окажется снаружи в считанные секунды. Это – обратная волна. Та, что должна последовать в любом случае. И раз уж он не намерен отправляться в Азкабан, то нужно ее срочно сбросить – хотя бы порвав защиту особняка в лоскуты. Сириус даже не сомневался, что у него получится – столько ненависти в нем было, столько боли. А еще – кровь и, с недавних пор, права на эту жилплощадь, подтвержденные все теми же составляющими: кровью, браком и магией. И на Гриммаулд-плейс он попадает так же – барьер расступается перед нынешним хозяином, тоже болезненно морщась.       А в коридоре его, как обычно «приветливо», встречает матушка.       «Невежественное отродье, даже мать не сподобишься поздравить…» – въедливый голос замирает на полуслове, тяжелая портьера на картине сдвинута до середины – все, на что Вальбурга смогла убедить эльфа, – и женщина, замерев, внимательно оглядывает застывшее лицо сына.       Сириус не собирается ждать продолжения, медленно поднимается по лестнице, но на площадке между пролетами его снова догоняет голос.       – Сириус, с Рождеством тебя! Я принес… – и точно так же замирает голос оборотня.       Бродяга не успевает заметить, как Ремус оказывается рядом с ним, хмуро смотрит в лицо и чуть поводит носом.       Выводы он делает гораздо быстрее Вальбурги. Не после того, как не единожды видел, как проходят посвящение молодые волки в диких стаях, или на какие еще зверства шли отдельные Пожиратели на войне. Самую суть он выхватывает сразу, осторожно прикасается к плечу и тихо просит:       – Пойдем наверх?       Сириус поднимается в свою спальню. Он не знает, что и как сказать другу. Как объяснить, что стало причиной, а что – следствием. Кто виноват и как жить дальше. К таким разговорам он еще не готов. Но Ремус и не требует ничего. Моментально наполняет ванну горячей водой, призывает несколько склянок с зельями, а самого Бродягу ставит перед собой спиной к зеркалу и снимает его мантию. Он легко пробегает диагностирующими чарами по телу, шепчет заживляющие, подает несколько флаконов, а потом подталкивает к глади воды. Сириус больше не чувствует боли, только безграничную усталость, и здесь, дома, в тепле, рядом с надежным всепонимающим другом, он наконец может расслабить сведенные мукой тело и разум.       – Мне нужно сделать что-то еще, прежде чем ты заснешь? – спрашивает Ремус ненавязчиво, но многозначительно. Этим вопросом он подразумевает погоню, схватку и немедленную смерть обидчика, а еще – может ли он еще хоть как-то облегчить его боль.       Сириус качает головой в ответ и прикрывает глаза.       – Я позже все расскажу.       Просыпается он в своей постели, в комнате жарко растоплен камин, и рыжие отблески пляшут по лепнине потолка, вырывая Сириуса из забытья. За окном темно, и он наверняка проспал до самого ужина. Ремус оказывается в гостиной на первом этаже, в кресле с книгой в руках и чашкой чая.       – Поешь хотя бы немного? – спрашивает тот, поднимаясь на ноги, и Сириус задумывается на долгое мгновение – зелья и заклинания отлично сработали, желудок пуст, и ему нужны силы для восстановления, вот только одна мысль о еде вызывает отторжение.       А еще он прекрасно знает, что Ремус доведет до скандала, но не даст ему выпить, не съев что-нибудь перед этим. Поэтому он кивает, и они направляются на кухню. Домовик споро накрывает закуски: бутерброды, нарезку и фрукты – от аромата пищи Сириуса ведет, возвращая воспоминаниями на вчерашний рождественский фуршет, и он тут же себя одергивает. Нужно собраться с духом, нужно вытерпеть, пережить и двинуться дальше. Он больше не позволит себе прокрастинировать в меланхолии, самобичевании и обиде.       – Прежде, чем мы начнем, – медленно говорит Сириус и поднимается из-за стола, подходя к буфету – на нижней полке любимому питомцу разрешили устроить лежбище – видно сразу всех собравшихся и недалеко от плиты, где тепло и влажно от пара. – Соломон, я не знаю, понимаешь ли ты меня, но я тебя прошу: не говори ничего Гарри. Ничего ему не говори.       Удав, до этого притворявшийся безразличным, поднимает голову и внимательно смотрит на Блэка. Бродяга надеется, что тот понимает хотя бы имя хозяина на человеческом языке, а интонации расшифрует наверняка. Сириус возвращается за стол, без аппетита кусает поданный Ремусом сэндвич с индейкой и гипнотизирует взглядом чужую ладонь с длинным шрамом на ребре. Дальше тянуть нет смысла.       – Это сделал Малфой.              ***       Гарри приходит через час мучительного рассказа. Точнее, они с Сириусом уже молчат. Ремус потрясен услышанным, а Бродяга наконец приступает к тому, что хотел сделать с самого утра – напивается. Удав переместился на его плечи и так же внимательно слушал, как и Люпин, а аврор замирает на пороге кухни, деланно хмурясь сквозь улыбку.       – Сири, не вздумай напоить Соломона – я тогда не знаю, кого спасать, – крестник присаживается рядом, не пряча удивления от того, что питомец так сблизился с Блэком, а Бродяга оживает, слабо улыбается и тянет бархатным голосом, притворяясь, что захмелел.       – И в мыслях не было. Он – наш «третий» только в качестве собеседника.       – Ты же его не понимаешь, – смеется Гарри. – Или уже понимаешь?       – Он очень выразительно шипит, – отвечает Сириус и передает удава в хозяйские руки. – Ты завтра едешь?       – Да, командировка на три дня, но может и задержимся, – небольшую группу направляют в Мадрид на разведку – каникулы авроров кончились слишком быстро. – Лягу сегодня пораньше.       Они недолго и вскользь обсуждают прошедший бал, легко шутят и делятся впечатлениями, а потом Гарри просят быть осторожнее, желают спокойной ночи и отправляют в постель. Прямо сейчас Сириусу все еще нужна поддержка.       Бродяга просит молчать об услышанном, и, взяв обещание, начинает сухо излагать. Без эмоций, без интонаций, но боль и гнев чувствуются в каждом слове – Ремус и сам их сейчас испытывает. Их и еще непомерную вину за то, что не помог, когда был нужен, за то, что сейчас не может сделать ничего толкового, чтобы облегчить чужой груз, за то, что сам… практически своими руками толкнул Сириуса в лапы этого ублюдка, решив поддержать идею со свадьбой. Ремус понимает, что вина – иррациональна, что есть куда больше значимых факторов, приведших к случившемуся, а все равно думает, что стоило тогда друга отговорить. Вина – бесполезна. Сделанного не вернешь и не переиграешь, и сейчас он может помочь другу принять все это, поддержать, выслушать или найти укромное место, чтобы спрятать труп. Он не сомневается, что Бродяга уже думал о физической расправе, как и в том, что друг может вообразить такое изощренное наказание или пытку, что Малфой будет мечтать о смерти.       Сириус тих, подавлен и разбит, как любимый сервиз Вальбурги, канувший в неравной схватке с неучтивым отпрыском. По нему как будто ударило бомбардой, но не снаружи, а изнутри. И теперь Сириус терпеливо собирает себя по кусочкам. А что в итоге соберет, предсказать сложно, но явно не то, что было. И этот Сириус Блэк может оказаться совершенно не тем, кого они знали. Но Ремус не боится. Не боится того, кого может увидеть завтра, через неделю или через 12 лет – в сути он все равно останется тем же любимым другом. Ничто не может этого изменить. Никто. Кроме, разве что, тех… кто стал близок Бродяге. Близок настолько, насколько это вообще возможно. И Ремус не сомневается, что у Люциуса такая власть над ним есть. А хотелось бы, чтобы было и наоборот… Чтобы Люциус тоже понимал, что именно он делает, как и с кем. И особенно – какие это несет последствия. Ремус не сомневается – что понимает, но у слизеринцев далеко не всегда однозначная логика и ходит она, порой, такими путями, что может запутаться, затеряться и не вернуться. А в этом случае такого никак нельзя допустить. Малфой должен взять на себя ответственность. От начала и до конца. Шутки кончились, их брачная клятва стала клеймом и Нерушимым обетом, который они обязаны выполнить, а в клятве этой было и про «уважать», и про «защищать», и про «стать опорой». А еще был немаловажный пункт о понимании и принятии. Ремусу не хочется сейчас вдаваться в словесную вязь, что была записана на бумаге, но это может стать неплохим аргументом против Люциуса. Он, конечно же, попытается выкрутиться, но это же записано магической нитью в их душах, и с этим он даже поневоле будет считаться. Если Сириус потребует расплаты, если потребует у их связи возмещения тех страданий, что испытал сам, его мужу придется очень нелегко. Ремус не знает, думал ли об этом друг, пришла ли в его голову эта идея, но он обязательно о ней напомнит.       – Что ты будешь делать, Сириус? – они переходят к самой немаловажной части проблемы.       – Мстить, – коротко и безапелляционно отвечает Блэк и невольно сжимает кулаки.       И наверняка мстить так, что Малфой очень, очень быстро раскается в содеянном. И тоже пожалеет о случившемся когда-то знакомстве. Сириус в своем праве.       – Ты помнишь вашу брачную клятву? Малфой ее нарушил, – напоминает Ремус.       – Помню. И не сомневайся, что я воспользуюсь этим. Он мне за все заплатит, – кивает Сириус.       – Я помогу, – предлагает оборотень, и Блэк усмехается, снова соглашаясь.       – Обязательно. Как только я выберу из огромной массы идей, – в его глазах проскальзывает недобрый огонек, и Ремус уверен, что Бродяга будет неумолим.       Он сейчас только об этом и может думать. О своем возмездии – и это даже немного радует – Сириус не замыкается в себе, не жалеет и не травит себя воспоминаниями о прошлой ночи, и все, на что Ремус может надеяться, это на то, что когда-нибудь друг оправится от этой раны. Он не может сказать, справился бы сам, если бы такое произошло с ним, но Бродяга всегда был сильнее него в моральном плане. Пожалуй, сильнее их всех. Даже если в человеческой природе заложена возможность восстанавливаться, заращивать душевные раны, Сириусу еще надо постараться ее нанести. Он не толстокожий, он – гибкий, и, порой, слишком много мог себе позволить, но всему есть предел. И этого его предела Малфой достиг. Точнее – проскочил, едва заметив. При этом оставив Сириуса сломленным чуть ли не до самого основания.       Они молчат. Бродяга медленно пьет, перекатывая вкус алкоголя на языке не морщась, а потом они не сговариваясь перебираются на диван в гостиной. Садятся рядом, соприкасаясь плечами, смотрят в огонь камина и поддерживают друг друга без слов. Сириус опустошает бутылку, принимается за вторую, а потом вдруг резко отключается на плече оборотня. Ремус осторожно устраивает его удобнее, полушепотом просит эльфа принести плед и остается неподвижен до утра. Другу нужен отдых, покой после серьезной встряски как можно более продолжительный. Или… Или все же лучше его отвлечь? Занять чем-нибудь так, чтобы у Бродяги и мысли лишней не возникло и не осталось ни минуты на воспоминания? Ремус не знает – это друг должен решить сам. Решить, как он справится со всем этим.       То же самое должен решить и Ремус. Волк внутри него мечется, бессильно воет на Луну в бесконтрольной злобе и обнажает клыки – Люпину сейчас очень хочется причинить боль одному конкретному человеку. Просто чтобы избавиться от своей собственной боли.       Сириус просыпается около пяти утра, неловко трет плечо оборотня, но тот только улыбается – это такие пустяки по сравнению. Главное, что они все еще вместе.       – Ремус, можно я пойду в горы с тобой? – понятно, ему сейчас не хочется оставаться одному.       – Ты же знаешь, что я никогда не против. Можешь не спрашивать, – улыбается он в ответ, а потом хмурится, вспоминая. – Но сегодня там еще будет Снейп – мы договорились о зелье и о том, что он возьмет у меня кровь. Уверен, что хочешь его видеть?       – Не очень, – вздыхает Сириус. Конечно же, этот слизеринец у него всегда на первых местах по шкале ненависти. – Думаешь, его зелье поможет?       – Я не знаю, – пожимает плечами Люпин. – Его зелье помогало в школе, а что будет сейчас, сказать сложно. И знаешь, наверное, это я должен просить тебя пойти со мной – вдруг зелье не так повлияет…       Ремус неуклюже мнется – мысль пришла только сейчас, и он корит себя за то, что не подумал об этом раньше. Гарри ведь будет в командировке, и кроме Сириуса ему некого просить. Кроме него, или… Снейп может попросить Люциуса сопровождать его…       И эту мысль стоит высказать другу.       – Давай, я его предупрежу? – просит он, и Блэк кивает.       Они завтракают, провожают Поттера, отправляются на Горизонтальную аллею, где Сириус показывает другу свое обустроенное агентство, а потом возвращаются на Гриммаулд-плейс. Снейп приходит к семи часам. Молча протягивает еще дымящуюся кружку и внимательно следит за тем, как оборотень выпивает содержимое. Потом взмахивает палочкой, диагностирует состояние, степень усваиваемости и влияния на организм и скрупулезно записывает все получаемые данные.       – Сириус будет со мной эти три дня, – говорит Ремус и смотрит на зельевара, считывая реакцию – Малфой уже успел или еще не успел поведать другу о своих подвигах?       – Как вам будет угодно, – морщится Снейп, и очевидно, что его еще не ставили в известность. В противном случае он бы настоял, чтобы они с Люпином встретились не на Гриммаулд-плейс. Северус… Северус не настолько жесток, чтобы глумиться над Сириусом прямо сейчас, когда тот в таком состоянии. А то, что он бы не смог промолчать, ясно как божий день.       Но сейчас зельевар демонстративно игнорирует Блэка – не оборачивается в его сторону, сосредоточившись на зелье. Но он тоже отчего-то выглядит слегка подавленным. Не в своей тарелке или как будто встал не с той ноги, надев при этом перепутанные левый с правым домашние тапочки. Такой едва ощутимый дискомфорт, который нельзя не почувствовать. И то, что Снейп сейчас злится, говорит о том, что он знает, что оборотень чувствует его замешательство. Но этот дискомфорт – не страх, как определяет Ремус – Снейп не трусит. Тогда отчего же эта реакция? Что с ним-то не так?       Ответа он не находит даже после трансформации – Северус все еще его не боится. Точнее, боится не так. Это не страх за собственную жизнь, а скорее опасение перед встречей с неизведанным. Ремус удивляется такой реакции, но быстро отвлекается от этих мыслей – главное сейчас не это.       Как Северус и обещал, он варит ему ликантропное зелье. Ремус только плечами пожимает, когда на балу зельевар огорошивает его этой «неожиданной» новостью. Снейп уверен в своих способностях, уверен в своей рецептуре, ингредиентах и составах. И совершенно не уверен в том, что говорит оборотень.       Да, с годами выносливость организма к трансформации изменяется, изменяется его состояние в до- и после- трансформационные периоды, но зелье всегда работало одинаково. Если, конечно, было приготовлено так, как надо. В своих руках Северус не сомневается и сейчас видит именно тот результат, который ожидал. И тот, которого совершенно не ожидал Ремус.       Дни перед полнолунием были утомительными. Особенно сейчас – перед Рождеством. Люпин быстро уставал, часто чувствовал сонливость, головную боль и ломоту в суставах – нормальное для него состояние в такие дни. Хуже было бы, если бы он принял зелье. Вечером начался бы зуд на коже, ломота медленно переросла бы в агонию, а головная боль сменилась бы мигренью. И с трансформацией его состояние не улучшилось бы – волку было бы больно еще сильнее – множество запахов, множество звуков, множество следов – тех, что он никогда не различал человеком, сейчас стали бы неподъемным грузом для его измученного тела. И это еще не самое страшное – это – если он себя осознает, а вот если волк берет над ним верх, то с таким букетом симптомов он начинает сходить с ума. Воет до хрипа, ломает деревья, роет землю и мучается-мучается-мучается целых три ночи подряд. А в дни между превращениями Ремусу очень хочется умереть на полном серьезе…       Но всего этого нет теперь. Волчья голова поднимается в изумлении, и Ремус, не удержавшись, садится прямо в снег. Ему легко, ему спокойно. Боль – даже не боль вовсе – призрачный фантом, как будто он руку отлежал во сне и только. Ни ломоты, ни зуда – усталость на месте, но и она – не давящая, не иссушающая, не невыносимая. И больше ничего нет… Это просто смешно! Как у него это получилось?! Почему только его зелье, самое мерзкое на вкус из тех, что Ремус пробовал в своей жизни, помогает ему? Оставляет сознание человека в теле волка, но не оказывает больше никаких сопутствующих симптомов. Ремусу и смешно, и страшно – это действительно какое-то волшебство!       Он шумно фыркает влажным носом и оборачивается к Бродяге – его подобравшееся тело в полу-ярде от оборотня, и Ремус склоняет голову перед ним. Потом поднимается на лапы, медленно делает несколько шагов навстречу и утыкается широким лбом в холку пса. Как же хорошо… Как же хорошо снова чувствовать себя как раньше. Как когда-то давно – в Хогвартсе, недолго в стае, дома…       – Вижу оно все-таки действует? – Снейп негромко кашляет, привлекая внимание к себе, и скептично смотрит на волка. – И действует именно так, как надо?       Ремус утвердительно кивает, снова поднимается и на этот раз подходит к Снейпу. Он демонстративно протягивает ему переднюю лапу, напоминая о своих обязательствах, и зельевар тут же начинает доставать флаконы, коробочки, ножницы и тряпки. Он отхватывает с загривка несколько больших прядей, осматривает острые когти и срезает с каждого кончики – Ремус боялся, что ему понадобится целый, и готовился к боли от выдирания когтя заживо, но Северус обходится всего лишь кусочками. Чего не скажешь о слюне – он подносит один флакон к приоткрытой пасти, потом второй, третий, и Ремус уже языком еле ворочает, стараясь выдавить из себя хоть каплю. И с кровью зельевар обходится не так, как оборотень ожидал – ни кинжала, ни надреза – укол тонкой, маггловской, похоже, иглой с желобом, по которому жидкость быстро капает в подставленные фиалы.       На все действо уходит чуть меньше десяти минут, и вот Северус уже собирает свои вещи…       – Увидимся, Люпин, – бросает он напоследок и исчезает, а Ремус и Сириус переглядываются – теперь вся эта ночь принадлежит им одним, и оборотень знает, что они будут делать.       Они играют в догонялки на озере – оно покрыто толстым слоем льда, по которому так легко скользить. Или, не рассчитав свои силы, улететь вместе в сугроб на берегу, побарахтаться в снежном месиве и лающе смеяться над собственной неуклюжестью. Им есть чем заняться, вспоминая и осознавая способности своих необычных тел. И это прекрасно поможет отвлечься от всех ненужных мыслей. От всех тяжелых, разлагающих душу, отравляющих и невыносимых мыслей.              ***       Блэк отгораживается от него. Блэк трусит и прячется. Но именно этого Люциус от него и ожидал после того, что случилось. Ожидал еще срыва, воплей, скандала, парочки заклинаний и чей-нибудь труп, но этого не происходит. И это, пожалуй, пугает даже больше, чем то, что он с ним сделал.       Просыпаясь утром, он чувствует себя, как с тяжелого похмелья: голова раскалывается, тело ломит, мутная тошнота ворочается в желудке. Вот только он не помнит, чтобы столько пил на балу, а еще не помнит комнаты, в которой проснулся. Не помнит добрых полминуты, а потом воспоминания ночи прокатываются по сознанию, заставляя его оцепенеть и мигом покрыться ледяным потом. Блэк! Он же его… Сириус!       Пес встречается с ним взглядом, сжимает губы, молчит, но Люциус хорошо себе представляет, что он может ему сказать. Как и в каких выражениях. А вот, что он сам ему скажет, представить сложно. Как и то, на что он, оказывается, способен…       Люциус хорошо помнит свою ярость, хорошо помнит, как терял над собой контроль, когда тело под ним перестало сопротивляться, но он совершенно не подозревал, что страсть окажется разрушающей. Ему хотелось доказать Блэку, что тот не может ни на кого смотреть так, как на Марджет. Он вообще не имеет права смотреть на нее. Только на своего мужа. И именно ему он должен улыбаться, с ним танцевать и флиртовать, только с ним желать быть рядом… И только его хотеть. Но Блэк теперь уже ничего не захочет, кроме расплаты.       Люциус готов взвыть от собственной глупости – ну когда же жестокость и насилие смогли бы подчинить Пса? Он ведь прекрасно знает, до какой степени тот поддается давлению, а после какой становится неразрушимым камнем, на который ничем невозможно воздействовать. О чем он думал, превратив Блэка именно в этот гранитный монолит? Он ведь теперь не то что на стандартную остроту, даже на абсолютно искреннее беспокойство не отреагирует. Блэк запрещает ему поднимать на него палочку, Блэк говорит мертвым, безэмоциональным голосом, Блэк уходит, в клочья разорвав защитный купол над поместьем… И это говорит ему все, что Люциус должен знать о состоянии Пса после насилия.       Он… Он знает, что должен был лучше себя контролировать. Он должен был умерить свой пыл и позаботиться об удовольствии Блэка. Тогда магическая связь была бы заключена, гормоны развеялись бы к утру, и они оба смогли бы спокойно вздохнуть и достаточно быстро забыть об этом. Да, Блэк бы еще повозмущался для проформы, но успокоился бы куда легче, а теперь же… Теперь Люциус понимает, что должен был забрать его у Марджет после первого же танца, не отпускать от себя весь вечер, завуалированно пофлиртовать, смутить и распалить до предела. Тогда соблазнить его не составило бы труда, и во время секса перед глазами стояла бы не красная пелена агонии, а раскрасневшееся, смущенное и задыхающееся лицо супруга. Всего-то и надо было, черт возьми, хотя бы на минуту включить свою голову!       Блэк уходит, и Люциус прекращает контролировать свою ярость – волна магии проходится по комнате, ломает мебель в щепки, рвет ткани и обои, бьет стекла. А потом медленно откатывается обратно – Малфой тяжело дышит, сжимает кулаки и часто моргает, стараясь избавиться от цветных пятен перед глазами.       – Что здесь происходит? – Драко застывает в дверях с палочкой наизготовку, чихает от поднявшейся пыли и осторожно ступает по обломкам. – Отец!       – Все в порядке, – Люциус поднимается ему навстречу, заворачивается в простыню до того, как сын взмахнет палочкой, убирая седое облако, и старается придать своему голосу как можно более убедительный тон. – Мы просто поспорили.       – «Просто» – это когда ты до основания разрушаешь комнату, а он – рвет защитный купол над целым поместьем? – за скепсисом Драко абсолютно не скрывается отчаянное беспокойство. – А что же будет тогда, когда ваши споры станут «сложными»?       – Не знаю, – честно отвечает Люциус, потому что действительно не знает, что ответить сыну. Прямо сейчас он в такой растерянности, в которой не был с четырехлетнего возраста, когда смог столкнуть со стола вазу, не прикасаясь к ней. – Блэк всегда был слишком импульсивным…       – Ты – не был, – хмурится Драко, внимательно рассматривая отца. – Захочешь мне что-нибудь сказать, буду в столовой.       Сын поджимает губы, хмурится и слишком хорошо представляет себе, на что способен отец в гневе. Это – семерка по десятибалльной шкале последствий после потери самоконтроля. Да, не предел, но не утром после Рождества, не из-за Сириуса Блэка и не «просто поспорили». И особенно тогда, когда отец так нелепо отпирается.       Конечно, Драко ни слову не поверит. Конечно, достаточно быстро построит массу предположений, вот только Люциус абсолютно уверен, что среди них не будет варианта с отцом, изнасиловавшим мужчину… И от этого его еще раз пробирает нервная дрожь. Чертова связь, чертова магия, чертов магический брак! Только они виноваты в том, что он превратился в обезумевшее похотливое животное и пересек все дозволенные самому себе границы. Причем это все еще и без толку! Магическая связь – добровольное дело, и секс тоже должен быть добровольным. Они ведь согласились друг с другом на словах и о стимулирующем трахе тоже должны были договориться. А теперь они и связь не подтвердили, и еще больше запутались в своих отношениях. Теперь Блэк ни за что его к себе не подпустит, теперь о любом сотрудничестве придется умолять на коленях, теперь они снова будут барахтаться в каше магического влечения.       Люциус скрипит зубами, широко шагает по коридорам в собственную спальню, а в ванной встает под холодный душ. Ему нужно срочно навести порядок в своей голове, придумать выход из положения, выработать модель поведения с Блэком, найти правильные слова для него, для сына, для Северуса и Люпина, для любого, кому Блэк расскажет о произошедшем, и для себя самого. Это – его просчет, и он изо всех сил постарается исправить положение дел и вернуть все на свои места. А еще это – просчет Сириуса – флиртовал, провоцировал, отрицал и не позволил закрепить магическую связь – Люциусу тоже есть в чем его уличить. Конечно, вина косвенная, но только наполовину. Блэк тоже приложил к случившемуся руку, и теперь самое главное – грамотно этим воспользоваться. Минимизировать потери для себя, задобрить Блэка, пережить и забыть, как страшный сон. Больше подобного не повторится.       А потом он вспоминает об их магической брачной клятве. Они клялись уважать друг друга, но Блэк точно так же не «уважил» супруга, заигрывая с женщиной, как и Малфой – не уважил, изнасиловав. Они клялись быть верными, и в прямом смысле были, а в переносном – предали оба: Блэк – отрицая их связь, Малфой – манипулируя ею. Они клялись понимать, помогать и принимать друг друга – и здесь ровно то же, что и в двух предыдущих пунктах. А еще они должны были стать опорой друг для друга, но оба с этой задачей не справились. Хотя… нет, только Люциус не справился. Ведь Сириус встал на его сторону и защитил от нападок общественности, когда одна истеричная дама посмела облить его грязью, а он в ответ на помощь, применил насилие. Так что все-таки 1:0 в пользу Пса. И Люциусу придется взять на себя ответственность за это.       Вот только как это сделать? Ведь Блэк игнорирует, прячется от него и совершенно не намерен позволить ему сделать шаг навстречу. Люциус не знает, как добиться от него реакции – хоть какой-то – ругаться опять ему очень не хочется. Он тяжело дышит, заставляя себя не вспоминать об отчаянии, и мобилизует все свои силы, чтобы придумать хоть что-то. И придумывает: он пойдет к Люпину.       Полнолуние закончилось неделю назад. Северус, пришедший на новогодний ужин, отчасти рассеян, отчасти столь же презрителен, упоминая оборотня и его реакцию на зелье. Он чего-то недоговаривает, но и Люциус молчит о том, что совершил – друг знает о нем достаточно, и увеличивать количество грязных тайн друг друга совершенно ни к чему. Люциус тоже не будет спрашивать об умалчиваемом, зато выяснит состояние оборотня и решится на встречу с ним.       Антикварная лавка залита мягким теплым светом множества светильников, за окном морозно и падает крупный снег, а в помещении натоплено, сонно и пыльно. Звук колокольчика над входной дверью оповещает о позднем посетителе и тут же подхватывается карканьем знакомой вороны.       – Здравствуй… Люциус, – оборотень выглядывает из-за стеллажа с книгами и так и застывает, опознав гостя. Запинается он чуть ли не намеренно, а имя из его уст – почти как угрожающее предупреждение. Именно так – Люпин еще не определился.       – Ремус, – Люциус склоняет голову, принимая покаянный вид, чтобы сразу настроить оппонента на более мирный лад. – Мы можем поговорить?       – Присаживайся, – после паузы предлагает Люпин, прожигая его внимательным взглядом.       Малфой оборачивается к закутку с креслами, а Люпин призывает чашки, чайник и вазочку со сладостями.       – Тебе в чай цианид добавить или веритасерум? – голос Люпина серьезен, лицо – бесстрастно, а по глазам сразу видно, что он не только в курсе всего, но и как именно к этому «всему» относится. А вот сам факт, что он что-то подобное спросил, говорит о том, что оборотень готов его выслушать. В отличие от некоторых. И при должном везении, все-таки даст совет.       – Скажем так… К большинству ядов я устойчив, благодаря опытам нашего общего знакомого. А действие сыворотки правды можно частично обойти – опять же, при должном опыте, – отвечает Люциус. – Но даже оба этих варианта, пожалуй, не заставят тебя поверить мне.       – «Боюсь» вместо «пожалуй» звучало бы убедительнее, – в тон отвечает Ремус, и Малфой понимает, что все эти «экивоки» раздражают оборотня точно так же, как и его самого. Не с того он начал – нужно было сразу просить.       – Боюсь, это уже не поможет, – он подносит чай ко рту и спокойно глотает горячую терпкость. Сейчас они оба выдохнут, и он начнет заново. – Сириус не захотел со мной говорить, поэтому я прошу тебя – хотя бы выслушай.       – Только если ты не будешь оправдываться, – криво усмехается Люпин, и Люциус понимает, что оборотень не встанет на его сторону. Хотя то, что он без сомнений остается на стороне Пса, тоже можно использовать.       – Не буду. Это – действие магической связи, и то, что я ему поддался – полностью моя вина.       – И ты в этом раскаиваешься? – вот оно, то, о чем Люциус действительно жалеет. Но о раскаянии речь пока не идет.       – С той же силой, с какой Сириус никогда в это не поверит, – он не врет, скорее лукавит и переиначивает. Словесная софистика – это его конек.       – Было бы желание, – хмыкает оборотень, и это дает понять, что Люпин готов ему помочь. Люциус почти в этом уверен.       – Именно поэтому я здесь, – он добавляет горечь в голос. Не жалостливые интонации, которым и сам бы не поверил, а то раскаяние, которого жаждет Люпин. Люпин бы в конце концов простил, оказавшись на месте друга, Блэк – никогда. Они оба слишком хорошо это понимают.       – И что ты хочешь от меня услышать? Каким образом лучше всего подмазаться к Сириусу? У тебя достаточно богатая фантазия для этого, – с чего вдруг Люциус всегда считал Люпина добросердечным и мягкотелым? Жалости в нем чуть больше, чем в Блэке.       – Я же сказал, что он не дает мне и шанса.       – Тогда попытайся снова, – Ремус вдруг чуть наклоняется вперед и внимательно смотрит ему в глаза. – Пытайся снова, и снова, и снова. Дар убеждения у тебя все еще есть.       А Малфой прекрасно об этом помнит, но если он начнет напирать, то Блэк вспылит, закатит скандал и опять закроется от него. И так будет происходить каждый раз. И сколько бы Люциус ни пытался, он все равно сдастся первым. Он это знает.       Ремус замолкает, кидает еще один изучающий взгляд и неровно дышит, отставляя свою чашку и сцепляя пальцы на коленях.       – Дай ему время… – немного нервно говорит он. – Не трогай его хотя бы еще несколько дней. Вам обоим нужно все это осознать и переосмыслить. До принятия еще очень далеко, и тебе придется очень постараться, чтобы сократить это расстояние.       Его голос тих, устал, под глазами залегли тени. Если бы Блэк хотел убить своего нерадивого мужа, то друг обязательно бы ему в этом помог, но прямо сейчас оборотень уже оставил эту идею.       – Он обязательно тебе отомстит, – Ремус отвечает откровенностью на откровенность. – Подумай над тем, как именно ты примешь эту месть. И не ошибись с реакцией. Возможно, это поможет тебе пробиться к нему.       А вот это очень дельный совет. Люциус так далеко еще не загадывал, а Люпин указывает ему на отличный шанс сдвинуть положение с мертвой точки.       – И ты, конечно же, помнишь, что Сириус непредсказуем, поэтому это я тебя прошу, – а вот теперь усмешка оборотня кажется подбадривающей. – Не наломай дров, Люциус. Снова.       – Постараюсь, – кивает Малфой и прикрывает веки. – Спасибо, Ремус.       И благодарить есть за что – рядом с относительно спокойным и уравновешенным оборотнем он неожиданно приходит в себя и успокаивается. Северус бы глумился, плевался и обвинял Блэка – был пристрастен – а Люпин старается понять обе стороны, при этом и не думая пересекать черту собственного мнения. И ведь понимает-таки. Почему Люциус вспоминает о таком полезном союзнике только когда припечет?       – А можно я еще побуду наглым и спрошу, что бы из твоей лавки обязательно понравилось Сириусу? – Малфой улыбается, зная, что переходит границы. Как такта – по отношению к Люпину-другу, так и по отношению к собственному эго.       – А можно я напомню тебе, что ты плохо стараешься узнать своего мужа, чтобы иметь возможность выбирать самому? – улыбается Ремус точно так же. Теперь уже по-настоящему и искренне по-доброму. Его сердце завоевать в разы проще.       – Я обещаю, что попытаюсь снова, – отвечает Люциус, обобщая и подытоживая их разговор. Он действительно это сделает.       – Хорошо. А я обязательно передам ему что-нибудь от твоего имени, – обещает Люпин, все-таки протягивая соломинку утопающему.       И это действительно так обнадеживает. Так поднимает его дух, что Люциус вдруг обнаруживает в себе где-то ранее запрятанный запас сил для нового покорения Сириуса Блэка. А еще обнаруживает уверенность. Уверенность в том, что обязательно вернет все на свои места.              ***       На свой страх и риск Северус решает больше не пить зелье для сна без сновидений после нападения Люпина. Он прекрасно знает, что подсознание устроит ему встряску кошмаром с участием оборотня, но чем черт не шутит? Вдруг в этот раз пронесет? Вдруг он все-таки поверит, что сколько бы Люпин ни угрожал ему, всегда найдутся люди, которые его остановят? Может, он все-таки переберется через этот чертов Рубикон и сможет наконец воспринимать оборотня без преувеличенного страха? В конце концов, это уже напоминает какую-то дикую смесь сублимации и Стокгольмского синдрома. Хватит. Пора взять себя в руки. И наконец принять тот факт, что Люпин большую часть своей жизни – человек, а не оборотень. Обычный человек, который что-то может забыть. Например, выпить ликантропное зелье… Черта с два! Это не оборотень, это старый маразматик со склерозом! Забыл он, видите ли! Тогда Северус напомнит. И так, что у Люпина выбора не останется – он сам приготовит ему зелье, а заодно и проверит, насколько правдивы речи Поттера и самого оборотня об аллергии. Вот в нее он не верит ни на гран – какую бы гадость Люпин ни глотал, а Министерские составы выверены Снейпом до сотых долей унций. А уж их действие до, во время и после употребления и вовсе изучены целым штатом зельеваров, колдомедиков, аналитиков и научных светил. Оборотень и тут умудряется выделяться!       Накануне рождественского бала он подбирает ингредиенты, проверяет состав и выпытывает все, что Люпин может вспомнить о том, что, когда, где и сколько принимал и принимает. Есть предположение, что эффект либо уже возник, либо возникает во взаимодействии с отдельным веществом или их группой. Как исследователю, Северусу необходимо в этом разобраться, потому что, где есть один, там может оказаться и второй «аллергик», а это совершенно другой коленкор.       Привычным жестом он выгоняет ворону из лаборатории, сжалившись, все-таки позволяет забрать оторванную от рубашки пуговицу, решив поменять весь комплект, и решительно пресекает все попытки изучить поближе его маску для маскарада в мэноре – доктор Чума – Люциус будет в восторге.       Вот только в восторге друг очень недолго – его мужа перехватывает разодетая «павлиниха», и Люциус начинает шипеть с придыханием. Воздух над ним дрожит в магическом мареве, пальцы грозят превратить бокал шампанского в стеклянный порошок, а глаза – выжечь дыру в наглом подстрекателе. Снейп может Люциуса понять – убить Пса ему хотелось и за меньшее, а тут – прилюдный флирт, непрозрачный намек на адюльтер и демонстративное высмеивание чужих стараний. Кто угодно бы взбесился. Вот только, до какой степени? Разве Люциус должен так ярко, так быстро и так сильно на это реагировать? Даже с учетом влияния незавершенного процесса становления магической связи. Даже с учетом того, что выдержка Люциусу изменяет настолько же редко, насколько часто Северус искренне улыбается – явление такое же исключительное, как и нетривиальное. Но точно так же Северус был уверен, что друг добьется своего любым путем. Избавится от этой «обязанности» и даже получит удовольствие в процессе.       А что, если… А что, если зельевару ему помочь? Раз на друга это так сильно давит, что заставляет из последних сил держать магию под контролем и сохранять целостность внутреннего и внешнего миров. Раз уж все-таки хваленая выдержка дает сбой, и Люциус настолько взбешен, как никогда не был взбешен перед Лордом, то может быть, стоит помочь ему успокоиться? Ведь чем дольше Северус наблюдает голодное хищное кружение Люциуса по залу, ровно в обратную сторону движению мужа, тем больше убеждается, что нужно принимать меры прямо сейчас. Ведь все, что ему нужно – отойти в незаметный коридор, теряющийся за галереей, и вызвать собственного домовика.       Это станет своеобразным рождественским подарком для Люциуса, и Северус надеется, что тот ему понравится. А еще – своеобразной благодарностью за помощь, когда Люпин в очередной раз чуть снова на него не напал. Конечно, Северус безбожно кривит душой, но благодарить Блэка ни за что не будет, лучше уж Вуивра – вот так косвенно.       Эльф быстро приносит узкую маленькую пробирку с верхней полки шкафа с готовыми зельями. Снейп прикидывает примерное количество алкоголя, что Люциус успел выпить и сколько выпьет еще, рассчитывает количество зелья и примерный срок действия, и добавляет нужное количество в бокал коньяка.       Бал проходит как по маслу. Бокал легко оказывается в руках Малфоя, и совсем скоро друг и правда берет себя в руки. Лучше контролирует магию, спокойнее улыбается, все так же изящно танцует и легко беседует с гостями. А в конце вечера Северус наблюдает, как тот уводит Пса наверх, выдыхает и аппарирует домой. Совсем скоро ему предстоит вернуться к своей работе. К своим заботам с этим несносным оборотнем, но сегодня он спас этот праздник.       Оборотнем, который действительно ему врет! Никаких побочных эффектов Северус не замечает – оборотень в сознании, совершенно по-собачьи ластится к Блэку и чувствует себя, судя по виду, более чем сносно. Тогда о чем же они с Поттером говорили ему в прошлый раз? Снейп в полном недоумении. И все образцы, что он взял у Люпина, пойдут на разгадывание этой загадки.       Неделю он мучается с экспериментами, делая перерыв лишь на новогодний ужин со странно отрешенным Люциусом и со странно заведенным Драко – но и не думает выяснять причины – сейчас весь он в собственных заботах. Потом еще три дня он мучается с остатками крови, делая контрольные замеры и приходит к неоспоримому выводу: все показатели в норме. Он чертыхается в голос, откладывает записи, прячет оставшиеся ингредиенты и консервирует составы. Все. В результатах он убежден до самого конца, но как тогда быть с парадоксом Люпина? Мог ли Северус что-нибудь упустить? Какую-нибудь деталь, нюанс, действие, что приводят к тому, что оборотень медленно разрушает свое тело. И почему только зелье Северуса дает нужный эффект?       Мысль заседает гвоздем в сознании, не отпускает, точит мозг и днем, и ночью. И на работе, и даже во сне – Северусу в кои-то веки снится Хогвартс, Поттер-третьекурсник и снова Люпин. А это-то что может значить? От догадки зельевара выкидывает из сновидения с холодной испариной на висках, и он вспоминает… Вспоминает, о какой важной детали забыл сам.       Тогда он был выведен из себя появлением оборотня в школе, взбешен сбежавшим из Азкабана Блэком, выходками Золотого трио и надвигающейся тенью пробуждающегося зла. Он был настолько зол, что не преминул сдать Люпина «на всеобщее обозрение», чтобы хоть как-то избавиться от медленно удушающей ярости. А еще… А еще в последнее полнолуние Северус добавил в ликантропное зелье кое-что «неординарное» – толику собственного желания, мелькнувшего в сердцах, и получившего жизнь в качестве дополнительной части к зелью. Этим желанием стало бездействие любых ликантропных средств по отношению к оборотню, приготовленных не Северусом. Вот так просто: «ни одно зелье вовеки ему не поможет, если его приготовлю не я!», и вот что из этого получилось. Желание исполнено – Люпин уже забыл о зельях, хорошо помнит, как мучиться, и перебрался в горы, оставив клетку в подвале. Уму непостижимо…       Северус не надеялся, что эксперимент удастся. Что исправленный, дополненный состав хоть как-то повлияет на Люпина, а он повлиял. И еще как! И действие длится до сих пор! Спустя столько лет, столько полнолуний и новое нападение, Северус наконец вспоминает, что сам «проклял» оборотня…       Он хватается за голову и душит рвотный позыв на корню – не время для страха, не время для изумления и шока – это то, что сделал он. Да, не предполагая серьезных и длительных последствий, но он уже прекрасно знает, что Люпин всегда и по большей части отличался оригинальностью. И это не оборотень страдает склерозом, это зельевар забывает, кому и за что выносит приговоры.       До самого утра он мучает себя этими воспоминаниями, прикидывает версии, просчитывает последствия и строит предположения, а потом поднимается на ноги – теперь можно проверить все свои идеи и находки. И уже к вечеру выяснить, что он оказался прав. Одно единственное, намеренно исправленное зелье действует до сих пор. Осталось в Люпине на долгие годы, пустило корни и исправно выполняло возложенные на него функции: лишать любое зелье его свойств, реагировать с ним, вызывать побочные эффекты, аллергию и дискомфорт, приносить боль ото всего, что приготовлено не руками Северуса Снейпа. Получается, что, раз ослабив контроль и сорвавшись на оборотне, он до сих пор его мучает. Заставляет расплачиваться за то, что тот когда-то угрожал Северусу. Расплачиваться за то, что он – оборотень…       Чувство вины возникает быстро, но еще быстрее Снейп его прогоняет. Оборотень со своими дружками семь лет не давал ему покоя, не единожды пытался его убить да и в мирной жизни выводил из себя, а он будет мучиться угрызениями совести? Нет уж, увольте! Если так рассуждать, то зелье стало искуплением за все грехи оборотня, тем возмездием, что Северус всегда для него желал. И он его получил, и, в принципе, остался доволен. Не этого ли ему хотелось? Разум кричит – да, а на душе собираются старые помойные кошки, которые лениво царапают выставленное на растерзание сердце. Кажется, с местью он немного переборщил… Или нет? Он мучается этим вопросом, пытается найти какое-то решение в сложившейся обстановке, но абсолютно не может себе представить, что делать дальше. Оставить все, как есть? Снять действие зелья? Или самому варить ликантропное зелье для Люпина каждое полнолуние? Он не знает ответа, но боится того, что выберет.              ***       Драко совершенно не ждет ни этого Рождества, ни Нового года. Они – всего лишь очередной рубеж, который перешагнет весь мир. Никакого настроения праздника, радости и волшебства он не ощущает – все они уже вошли в привычку. Он, конечно, попробовал порефлексировать по поводу приобретенного с годами скепсиса, но быстро отмел эту идею, как не рациональную. Ничего особенного в этих праздниках нет и уже не будет. Очередной бал, очередной ужин, очередные встречи все с теми же людьми и одни и те же разговоры.       Он действительно знает, кого встретит и с кем будет говорить на этом балу. Вот только он и представить себе не мог, что у чертова Поттера хватит духу пригласить его на танец. Да еще и в таком виде! Как же, мушкетер из него, как из Драко – балерина. Уж не смешил бы никого. Но Поттер продолжает разыгрывать представление, снова безбожно врет и подхалимничает. Снова теряет остатки самосохранения, раз решает радоваться тому, что попался, и теперь может не выполнять желание Драко. Еще и подарок ему предлагает за все мучения. Наглый, самоуверенный идиот! А любопытство все равно берет свое – что же Поттер подарил?       И Драко думает об этом весь оставшийся вечер, отвлекаясь только на друзей и на Марджет, что неожиданно появляется рядом с Блэком. Что она задумала? Что они вообще делают на глазах у стольких людей? Чего они теперь-то пытаются добиться? Теперь, когда и Блэк, и отец – окольцованы. Теперь же эта дамочка может все испортить – Драко уже заметил, как несколько болтушек в вычурно-безвкусных платьях переглядываются, перешептываются и мерзко хихикают, наблюдая за танцующей парой его «отчима» и Ниа. А уж как на это представление отец отреагирует, сын и думать боится – он может сначала весьма изощренно отомстить, а потом ввязать их всех в очередной скандал.       Драко сетует, прикусывает губу и отходит к друзьям, которые спровадили Поттера и Грейнджер. Милли как всегда великолепна, держит Крама под локоть и, похоже, имеет на него серьезные виды, даже с учетом того, что не отказывает никому из приглашающих на танец. Блейз тоже – как всегда элегантен, много улыбается, пьет шампанское и флиртует направо и налево, между делом продолжая кидать загадочные взгляды на Грейнджер. Мерлин, только этого не хватало! Что он в ней нашел, в этой выскочке? Единственное по-настоящему умное, что Всезнайка когда-то сделала – бросила Уизли, и больше в ней нет абсолютно ничего примечательного. Он еще может понять Милли – ту всегда тянуло на экзотику, но не Блейза, отличавшегося темпераментом – он же с ней заскучает в момент!       Драко качает головой, но не вмешивается. Его отношение к гриффиндорцам друзья прекрасно знают. А еще он прекрасно знает своих друзей.       – Твоя была идея или Милли? – Драко даже не нужно объяснять, что он имеет в виду – Забини понимает, о чем он, с полувзгляда.       – Это было мое желание за пари. И Милли будет изобретательнее, ты же знаешь, – Блейз улыбается и салютует бокалом. – Единственное, чего мы не знаем, так это того, почему ты до сих пор упираешься. Это было объяснимо в школе, но сейчас должно было принять другой характер.       – Это какой? – ему интересно, как это выглядит со стороны.       – Хмм… Явно не вид игры «в одни ворота»: Поттер нападает, а ты защищаешься, – друг лукаво смотрит в прорези белой маски. – Точнее, Поттер нападает, чтобы установить мир, а ты защищаешься, чтобы продлить войну.       – Все так и есть, – Драко пожимает плечами и не видит в этом ничего предосудительного.       – А ты не думаешь, что эта «тенденция» устарела? «Мир во всем мире» – понятие весьма растяжимое, и Поттер действительно старается…       – К чему ты клонишь?       – К тому, что ты так старательно не замечаешь. Поттер ведь действительно весьма упорно пытается, а ты не хочешь обращать на это внимание, – объясняет Забини свою точку зрения. – Тебя должен был насторожить сам факт.       – Мне плевать на его мотивы. Он все равно ничего не добьется, – теперь понятно, что к чему, но Драко ни за что не собирается менять своего мнения. Ничуть. Вот ни капельки.       – Знаю. И это было объяснимо в Хоге. Но с той поры мы, кажется, повзрослели, – Блейз усмехается, прячась от вспыхнувшего взгляда за бокалом. – Хотя, конечно же, не мне судить, насколько ваши отношения изменились.       – У тебя проблемы с терминологией, – Драко вовремя прикусывает язык, чтобы не начать спорить с другом всерьез. – И именно из-за них, похоже, ты пялишься на Грейнджер. Серьезно, Блейз, эта зануда?       – А зануда ли, Драко? – парирует Блейз легко и тоже не собирается распаляться. – Я нахожу ее весьма умной девушкой. Ограниченной и, может быть, в чем-то зажатой, но это придает ситуации изрядную пикантность. Мне нравятся сложные задачки.       – Что-то я не припомню твоего рвения к арифмантике в Хогвартсе, – фыркает Драко – вот уж аргументы.       – Все приходит с опытом, – отвечает Забини. – Теперь я нахожу процесс познавания мира под разными углами по-своему занимательным.       – Звучит, как постулат какой-то маггловской веры в нирвану, сансару и черт знает что еще, – Малфой действительно не разделяет энтузиазма друга.       – Думай, как хочешь, – улыбается Блейз, сдаваясь. – Но мне кажется, тебе было бы полезно посмотреть на Поттера с другой стороны. Может, что-нибудь бы да понял.       – Мне твой совет принять в качестве рождественского подарка? – язвит Драко беззлобно.       – Как хочешь. Я все равно собираюсь проверить его на себе, для начала, – друг кивает в сторону Грейнджер и Поттера, выходящих в сад посмотреть салют, и тянет Драко за собой.       По дороге они подхватывают Миллисент, и та тоже не может удержаться от того, чтобы проехаться по скользкой теме.       – Вы весьма неординарно смотрелись вместе, Драко, – она посмеивается, прикрывая рот ладонью. – Теперь у меня остался только один вариант, что загадать Поттеру.       – И что же? – Малфою и правда интересно.       – Не волнуйся, тебе понравится, – обещает она, и Драко снова чертыхается.       – Главное, чтобы как можно сильнее не понравилось ему.       – Я учту твои пожелания, – Булстроуд и пальцем не пошевелит, пока не будет уверена в каждой мелочи своего плана. – А тебе пока советую подумать, что ты попросишь у Грейнджер.       А ведь и правда. Он уже успел забыть. Так глупо профукав шанс с Поттером, у него в рукаве осталась дама бубен – ее тоже можно использовать. Осталось только придумать, как.       За размышлениями он теряет нить разговора, отвлекается от праздника, на автомате восторгается фейерверком, дежурно улыбается и танцует с гостями. Мысли снова разбредаются, не фокусируются, путаются и опять ни на что дельное не наводят. Наоборот – все же устав под конец праздника, исчезают одна за другой, засыпают вместе со своим хозяином и сонно ворочаются поутру, не желая принимать подходящий строй. А придется, потому что к полудню защитный купол над поместьем трещит по швам, а со второго этажа доносится ужасный грохот.       Вот оно. Вот те последствия, о которых так переживал Драко. И те нелепые отговорки, которыми прикрывается отец, совершенно не подействуют на сына. Драко подумал оскорбиться, но был взволнован сильнее, чтобы не размениваться на пустые обиняки. Сколь бы взрослыми их ни считал Блейз, сколь бы взрослыми ни были отец и дядя, а кое-что остается с ними на всю жизнь. И в этом плане он даже на стороне Блэка – ненавидеть, не терпеть, недолюбливать все время и все с той же силой – Драко этот вариант более чем подходит.       И на этом месте мысли плавно поворачивают к больной теме. Поттер… Так что же все-таки он ему подарил? И что загадать Грейнджер?       В небольшой коробке, перевязанной изумрудной лентой, оказывается деревянная шкатулка с резьбой – какой-то дикий многоугольный орнамент, а в ней – маленький золотой мячик с прозрачными крыльями. Там же обнаруживается и записка, и Драко усаживается в кресло прежде, чем прочитать – Поттер наверняка его удивит так, что Малфою и не стоит предполагать значение подарка.       «Знаю, ты все еще злишься. И ты, наверное, всегда будешь это делать в отношении меня, но я не знаю, как еще высказать тебе то, что хотел. Этот снитч – тот, что я выиграл на первом курсе. Он уже давно не работает, но я хочу, чтобы он был у тебя. Не как напоминание о нашем противостоянии или о том, что выигрывал в квиддич. Я хочу, чтобы ты знал, что я хочу разделить любую победу с тобой. Мы сделали это на войне, но я хочу, чтобы и в мирной жизни ты знал, что я готов быть на твоей стороне. Знаю, моя ложь говорит обратное, но я соврал лишь потому, что хотел поддержать тебя. Извини, что средства снова были неверными. Г.П.».       Вот и все. Вот так сумбурно, витиевато, многозначно да еще и с плохо сведенной кляксой на праздничной тисненной бумаге. Поттер его за идиота держит? Разделить с ним победы? Быть на его стороне? Какая муха его укусила?! Драко чертыхается, откладывает письмо, снова хватает, перечитывает и сжимает виски. Что он всем этим хотел сказать? Поттер действительно кретин и тупица, раз не может высказаться прямо и предельно понятно. Хотя… Это же Поттер – что, если именно со всей этой придурью он говорил именно то, что написал? Но от этого смысл не становится понятнее. Не обретает значение, не изобличает мотивы и не указывает на дальнейшие действия. Что Драко со всем этим добром делать?       Он раздумывает над тем, чтобы выкинуть мячик к чертям, сжечь записку и забыть, как страшный сон, а внутри что-то останавливает от этого. Не уязвленный эгоцентризм – надо же, Поттер поделился с ним своей рухлядью, не задетое самомнение – сколько громких речей от того, кто двух заклинаний не мог связать на бумаге, не растревоженные хаотичные мысли о ликовании – Поттер наконец-то сдается. Кажется, останавливает понимание того, что Поттер именно сейчас – до боли искренен с ним. Вот только, что делать с его ложью, Драко всегда прекрасно знал, а что делать с правдой – ума не может приложить.       А еще не может приложить, почему идет спрашивать об этом у Грейнджер. Она ведь всегда была близка к Золотому мальчику и, даже если и не всегда понимала, но умела делать выводы из его поведения со скидкой на собственные знания. Возможно, она прольет свет на то, что Драко никак не хочет открываться.       И для того, чтобы спросить, не приходится долго ждать: новогодние каникулы заканчиваются поразительно быстро, Министерство вновь напоминает гудящий улей, а его от Грейнджер отделяет всего несколько этажей и десяток путанных коридоров. Он отправляет ей служебную записку с просьбой о встрече, и в конце рабочего дня она появляется на пороге его кабинета.       – Что за срочность, Малфой? – она раздражена, силой заставляет себя не трогать волосы и явно не в духе от начала своего рабочего года.       – Ты все еще должна мне желание за квиддич, – просто отвечает Драко, мысленно подбирая дальнейшие слова.       – Ты должно быть шутишь? Из-за такой ерунды…       – Ерунда или нет, решать не тебе, – обрывает он ее и замолкает.       Грейнджер молчит в ответ, вдруг смотрит внимательно и собранно, каким-то образом улавливая его настроение.       – И чего же ты желаешь? – наконец осторожно спрашивает она, когда Малфой слишком уж долго собирается с духом.       – Понять Поттера,– ляпает он первое, что крутится на языке, и тут же чуть не морщится от глупости фразы.       Грейнджер округляет глаза, боясь, что ослышалась, но Драко не собирается давать обратный ход или переиначивать сказанное. Он думал показать записку Поттера гриффиндорке, но в последний момент оставил бумажку дома – это показалось слишком личным, слишком между ними, что-то, куда не хотелось пускать никого, пусть даже и настолько близкого к ее автору.       – Понять, значит? – Грейнджер отмирает, вдруг улыбается и тут же безуспешно прячет улыбку – глаза все равно загораются весельем. – Мне бы тоже этого хотелось. И хочется все время, что я его знаю.       – Ты поняла, о чем я, – раздражается Драко. Он и так чувствует себя донельзя неловко, и выставлять себя клоуном не входило в его планы.       – Поняла, – легко кивает Гермиона. – Я могу использовать любые методы для этого?       – Валяй, – Драко машет рукой, подозревая, что энтузиазм гриффиндорки снова аукнется слизеринцу.       – Тогда, полагаю, есть кое-что, что тебе поможет, – она убирает веселье, сосредотачивается и достает палочку.       Легкими пассами она трансфигурирует из небольшого бронзового пресс-папье изящный фиал, величиной около семи дюймов, а из смятого пергамента – колпачок с сургучной окантовкой. А потом делает такое, чего Драко ожидал бы от нее в последнюю очередь, хотя мог бы и сам догадаться попросить именно об этом – Грейнджер достает из своего виска несколько длинных серебряных нитей-воспоминаний, отправляет их в фиал, и закупоривает его.       – Здесь всего лишь один эпизод, но он, на мой взгляд, скажет тебе все, что нужно, – медленно говорит она, продолжая гипнотизировать Малфоя внимательным взглядом. – Надеюсь, что ты поймешь.       – Именно это я тебе и загадал, – Драко кивает и ежится от неизвестно откуда взявшегося холодка, пробежавшего по спине – кажется, там действительно что-то такое…       Он не будет предполагать заранее. Он пойдет домой и посмотрит. И пусть Грейнджер окажется права, потому что Драко уже на стенку хочется лезть от этой неопределенности.