Танцы над пропастью

      Глава 9. Безумные рондо              Малфой просто чудовищным образом выводит его из себя. Выбешивает, нарывается, лезет на рожон и пристает снова, и снова, и снова. За завтраком, когда желает доброго утра, а Сириус старательно его игнорирует, играя желваками. Поздно вечером, когда Бродяга возвращается из агентства и старается прошмыгнуть в ненавистную комнату незамеченным – Малфой остановит его на лестнице и пожелает доброй ночи. В кабинете Сириуса на Горизонтальной аллее, куда тот пришлет букет пышных белых лилий, а Блэк испепелит воняющий веник чуть ли не вместе с курьером – хладнокровно и с наигранной улыбкой для своих новых подчиненных. Во снах, где снова и снова повторяется рождественская ночь…       Сириус бы может и успокоился, поутих немного, начал бы «переваривать» произошедшее, но во сне Малфой снова наваливается, трется всем телом и целует до одурения, до звездочек в глазах и постыдного ответного желания. Сириус многое бы отдал, чтобы именно последнее никогда ему больше не снилось. Чтобы акт насилия остался именно тем, что он есть, а не бередил душу и не подстегивал магическую связь. По доброй и собственной воле Сириус никогда больше этого не захочет. И только поэтому он остался в мэноре – как он и решил, сдаваться он не собирается. Только назло Малфою он это все переживет.       Он размышляет о природе связи: всегда ли она такая, как у них? Как она воздействует на разных людей? Какие еще может иметь последствия? Разве она – только магия? А если брак – по расчету и между совершенно незнакомыми людьми – как бы она повела себя в этом случае? Сразу свела с ума или медленно «сводила» супругов к постели? Сириус боится, что их с Малфоем связь упала на «благодатную почву» – его одержимость Вуивром в Хоге. Может быть, поэтому она была такой горячей, необузданной и страстной, так сильно проявляла себя, что в конце концов превратилась в насилие? Из-за того, что Сириус и дня не мог прожить, чтобы не поддеть какого-нибудь слизеринца, а за Малфоем, и вовсе, чуть не устроил охоту? Он не знает и очень быстро теряется в догадках. Но если развить эту мысль дальше, то получается, что и у Люциуса были столь же… неоднозначные чувства к Бродяге? От перспективы у Сириуса холодеет в груди, а к горлу поднимается тошнота. Конечно же, Малфой всегда был неоднозначен. Начать хотя бы с того, что первым делом потребовал основать их договор на «светлых чувствах» друг к другу. «Влюбленность» – как же! Сириус и слову не поверит. Но что, если у Малфоя все-таки были чувства? Не презрение, досада, неприятие, малодушие и блажь. Что, если где-то там, в глубине его черной душонки был интерес, желание схватки, чувство превосходства и хотя бы мизерная симпатия? Не к мужчине конкретно, хотя бы просто как к человеку. От такого предположения у него вмиг начинается мигрень, и он отбрасывает все бесполезные домыслы. Что толку сейчас выяснять его мотивы? Ему с этим как-то жить дальше, а не размышлять о потемках в чужих голове и сердце. Что бы Малфой на самом деле ни чувствовал, а поступки оказались куда показательнее. И нравоучительнее – Сириус больше не поверит ни одному его слову, больше не позволит приблизиться и уж точно не даст манипулировать собой.       Следом за цветами идут драгоценности. Золотые наручные часы с инкрустацией, зажим из платины для маггловского галстука и серебряный браслет с неприличным количеством изумрудов. Сириус в ответ все эти чертовы безделушки продает по баснословной цене, а деньги кладет на счет агентства – для будущих зарплат и производственных расходов. И непременно отсылает Люциусу копию бумаг из Гринготса – подавись своими подарками!       После драгоценностей Малфой покупает дом – небольшой уютный двухэтажный особняк в маггловском Лондоне – чуть ли не на той же окраине, где Сириус когда-то нашел пропавшего мужа. Дом он тоже оформляет на агентство – им понадобится некий «перевалочный пункт», и было бы неплохо иметь место, чтобы «залечь на дно» при необходимости.       А потом Малфой отправляет к нему Ремуса. Сириус предполагал, что он попробует подобраться к нему через друзей или знакомых, как уже делал это, но все же, каков наглец! Луни появляется на Гриммаулд-плейс в середине января. Кривится, вздыхает, выкладывает на стол в кухне узкий длинный ящик, обернутый мешковиной, и принимается за чай.       – Ко мне приходил Люциус, – Бродяга ждал пояснений, с интересом приподняв бровь, а все равно оказался не готов услышать предсказуемые новости. – Пытался оправдаться, найти мотивы, приведшие к случившемуся, просил совета.       – А ты? – Сириус задерживает дыхание, хотя в ответе друга и не сомневается.       – Послал его, – фыркает Люпин. – Единственное, что я согласился сделать для него, это доставить тебе подарок, что он выбрал.       – Ты так шутишь? – а вот теперь Блэк не понимает злобного азарта, зажегшегося в глазах напротив.       – Отнюдь. Посмотри, тебе понравится, – Ремус кивает на ящик и следит за реакцией.       Вот уж никогда бы Сириус не подумал, что Лунатик согласится. Значит, это должно быть действительно что-то такое, что они оба могли бы оценить. Он разворачивает тряпку, откидывает медные крючки, удерживающие крышку, а внутри обнаруживает кроваво-красный бархат, дамасскую сталь и гравированное дерево. Пиратский мушкет конца XVI века, неизвестно каким чудом сохранившийся в таком хорошем состоянии. Сириус поднимает оружие на обе руки – ствол достаточно тяжелый, чтобы в конец уверить, что перед ним не игрушка. Осматривает деревянную рукоять – видит сколы, царапины и насечки на тыльной стороне оружия – оно побывало в бою. За пыльным запахом застарелой частой смазки Сириусу чудится соленый дух прибоя, черный флаг и непременно одноглазый или одноногий капитан лихого фрегата. Это оружие – настоящее. И он действительно поражен выбором Люциуса.       Ждать от него оригинальности все равно, что снега летом – да, случиться может, но обязательно внезапно, кратковременно и ни черта не прогнозируемо. Да и приятного мало. И Сириус сбит с толку тем, что все же при всей его ненависти именно этот подарок его по-настоящему трогает.       – Я уже знаю, как буду его использовать, помимо прямого назначения, – он глубокомысленно изрекает себе под нос, а Ремус не удерживает улыбки.       – Я так и предполагал.       Он наблюдает за довольным другом с невыносимой нежностью – прошло всего лишь около месяца, а на его лицо вернулись краски. Но как бы он ни был рад, а не спросить все равно не может, отвлекая Бродягу от созерцания совершенства в своих руках.       – Сириус… Вы поговорили?       – Единственное, что я хочу ему сказать, это «Авада», но в Азкабан обратно не тянет, – Блэк пожимает плечами. – Так что пока думаю над альтернативой.       – А месть?       – Месть обязательно будет. Жду сейчас один заказ, и потом приступим, – Сириус не может оторваться от холодной стали и рисунка на дереве. – Настоящий, пиратский…       Это не оружие, а произведение искусства. На миг оно захватывает его, вытесняя все ненужные мысли. Вот если бы Малфой подарил его до того, как… Все могло бы сложиться совершенно иначе. Вкупе с кечем, что дожидается его в доках Дувра, Бродяга легко может стать современным флибустьером. Но Сириус не врет о том, что придумал способ отомстить – его заказ в одной из лавок на Ноктюрн-аллее по сути ни у одного темного мага не вызовет подозрений. Светлых – может быть и удивит, но он все равно останется легальным с министерской «колокольни». Другое дело, как именно этот язык редкой золотоногой ящерицы можно использовать…       В своих «странствиях», как Сириус предпочитает их называть, после побега из Азкабана, он побывал в очень многих местах. Изучил большую часть Южной Америки, и там нашел немало рецептов необычных, но простых в приготовлении зелий. Научился делать нехитрые, но мощные амулеты из подручных средств, не раз отправлялся с местными шаманами «поболтать с духами» и всегда с удовольствием выслушивал старые байки дядюшки Альфарда. Зачастую было весело, пьяно, будоражаще и очень, очень страшно. Хотя бы оттого, что он мог никогда не вернуться на Родину. Поэтому Сириус везде старался сойти за своего: изучал традиции, внимал правилам, следовал быту и впитывал информацию как губка. Он делал что угодно, только бы избежать грядущей участи. И вот теперь одно из его неожиданных знаний и необычных умений может пригодиться. Всего пара дней, и Малфой горько пожалеет о том, что посмел причинить Сириусу боль.       Ну а пока он вынашивает план мести, то успевает познакомиться с последним членом их команды – Денеб, как и обещал, приводит в агентство своего знакомого, Фрэнка Митчелла. Фрэнк – высокий, угловатый парень. Хмурый, с темными волосами до плеч и шрамом над левой бровью. Он неуловимо напоминает Блэку Сопливуса на пятом курсе, и Сириус нутром чует, что они с этим волшебником не сойдутся.       – Мистер Блэк, – Митчелл кивает без выражения, ладонь в руке Сириуса холодная и слабая, парень то ли спит на ходу, то ли очень старательно изображает нетопыря.       – Ступефай, – вместо ответа кидает Сириус, желая проверить его реакцию, и волшебник кулем падает на пол. – Плохо, нужно оттачивать реакцию. Какие зелья умеешь готовить?       Митчелла поднимают на ноги, освободив от заклинания, и на Бродягу обрушивается хмурый взгляд.       – Я увлекаюсь ядами,– парень вздергивает подбородок.       – Значит, отличишь запах олеандра от вытяжки из его листьев, – усмехается Сириус.       – Это может сделать и первокурсник, – оскорбляется Фрэнк.       – Чары, заклинания? – напирает Бродяга.       – Был лучшим на своем потоке в Илвермони, – все еще зазнается волшебник – взгляд исподлобья по-прежнему прожигает дыру в чужой переносице и даже не думает хоть сколько-нибудь сбавлять содержащуюся в нем спесь.       – Илвермони, ну-ну, – посмеивается Сириус. – Тогда простая логическая задачка: как предсказать счет квиддичного матча до его начала?       Денеб и чета Эовелли переглядываются между собой, собираясь строить предположения, а Митчелл скептично оглядывает будущих коллег и цедит:       – Очень просто. Счет любого матча до его начала нулевой.       – Отлично, – усмехается Бродяга. Это именно то, что им нужно. – Ты мне не нравишься, и ты отлично впишешься в команду.       – Следуя логике, должно быть наоборот, – сомневается Фрэнк.       – Отнюдь. Мне нужен тот, кто всегда будет спорить с моими предположениями, видеть очевидное и не верить на слово – только так мы придем к истине кратчайшим путем, – Бродяга пожимает плечами, указывая на само собой разумеющееся.       – Тогда вы мне тоже не нравитесь, – хмыкает парень. – Ставите самомнение и собственные принципы во главу угла.       – Именно, – Блэк уже вовсю веселится – мальчишка бьет в самую цель. – Осталось выяснить, насколько сильно тебе это не нравится, чтобы не мешало нормально работать.       Митчелл задумывается, и к нему тут же подскакивает Диксон.       – Мистер Блэк, можно мы на пару минут?       Денеб кивает на соседнее помещение, и Сириус машет рукой – как бы тот его ни уговаривал, а начальник знает, что кандидат на работу согласится. Уж больно нетерпимым был взгляд, уж слишком сильно поджимались губы от сдерживаемой вспышки. И слишком крепко сжимались кулаки – такой не уступит, пока лично не убедится в собственной неправоте.       И конечно же, Митчелл соглашается. Теперь они могут приступить к работе и взяться за первое дело в только что начавшейся истории «Сыскного агентства мистера Падфута».              ***       – Гермиона, а что Забини загадал тебе? – Гарри делает большой глоток остывшего кофе и с интересом поглядывает на подругу.       Он уломал ее оторваться наконец от своих важных дел в Министерстве и банально пообедать в ближайшем кафе. Гермиона была как обычно погружена в работу: ее исследованиям в чарах не было конца, и она, как в былые времена в Хогвартсе, снова не расставалась с книгами, пергаментами и палочкой. Она взбудоражена, поглощена, и чертовки увлекательно рассказывает обо всех своих открытиях и находках. И оторвать ее от этого занятия может разве что вот такой необычный вопрос. Да так, что она начинает мять салфетку в руках и совершенно неожиданно краснеет.       – Загадал пойти с ним на свидание, – все-таки признается она, и Поттер удивленно приподнимает брови. – Нет, не шучу. Меня его интерес тоже сбил с толку.       – Только сбил с толку или еще и неприятен? – любопытничает Гарри – так вот к чему были намеки Блейза.       – Гарри, ты же знаешь, что мне сейчас не до этого! – Грейнджер возмущается почти всерьез. – У меня абсолютно нет времени на… что-либо отвлеченное.       – Знаю, но это не отменяет того факта, что ты покраснела, – Поттер улыбается, подначивая. Он не переживает за подругу – та смогла справиться с Роном, а уж Забини на его фоне явно проигрывает.       – Глупости, – отмахивается она. – Не то, чтобы мне был неприятен его интерес, но я не намерена заводить отношения в ближайшее время.       – Гермиона, ты не можешь еще и это распланировать, – смеется Гарри – даже тут ее подход – академический.       – Могу. Я не так импульсивна, как ты, – она тоже улыбается, а потом вдруг хитро прищуривается. – И кстати, насчет тебя: на твоем месте я бы интересовалась, что Малфой загадал мне.       Улыбка с лица гриффиндорца медленно сползает. Он откидывается на спинку стула, тяжело вздыхает и рассеянно смотрит в окно. Весь его вид совершенно неоднозначен, и Гермиона прикусывает губу, чтобы снова не усмехнуться.       – И что же?       – Не скажу, – тут же отвечает она, встречает застывший взгляд и неуловимо напрягается. – В желании нет ничего интересного для тебя. Но я хочу спросить: ты серьезно настроен насчет Драко?       – Ты это о чем? – Поттер не понимает ее намеков.       – Брось, Гарри. Мы же столько раз об этом говорили, и я всегда поддерживала твое желание наладить с ним отношения. Но уже невооруженным взглядом видно, что твои чувства изменились, – Гермиона наклоняется вперед и складывает ладони под подбородком, устраивая локти на столе.       – Ты домысливаешь…       – Может быть, но со стороны все выглядит именно так, – легко соглашается она, не желая давить на друга. – Поэтому я и спрашиваю тебя: как называются твои чувства и насколько они серьезны?       Гарри не знает, что ей ответить. Он не может сказать, что она не права в своих домыслах, но и принять их за правду не может тоже. Он еще не загадывал так далеко, он не рассматривал их с этой стороны и тем более, не пытался как-то их обозначить.       – Ну так что, Поттер? Ты ответишь?       Насмешливый голос заставляет их вздрогнуть, напрячься и обернуться.       – Булстроуд. Ты как всегда не вовремя, – Гарри не злится, но он точно не собирался когда-нибудь откровенничать с ней – одной из самых больших сплетниц Хогвартса.       – Отчего же? Ты сам пригласил, – Миллисент усмехается, пододвигает стул и присаживается с другого края стола. – Даже если и не поговорить по душам, но кто же знал, по каким часам ты изливаешься и кому.       Она кивает Гермионе, подзывает официанта, снимает мантию и поправляет прическу – все это с таким невозмутимым видом, что абсолютно никто не поверит, что ей не любопытно содержание разговора.       – О, Мерлина ради! Хватит смотреть, как будто я подслушала вселенский заговор, – кривится она на их напряженные лица. – О вашем, да и нашем тоже, противостоянии знал весь Хогвартс, а уж какие слухи ходили в Слизерине вам и не снилось. Но неужели вы думали, что вы – единственные, кто задумывался над отношениями «Поттер-Малфой»?       – Ты ее пригласил? – невпопад спрашивает Гермиона, мысленно соглашаясь со слизеринкой.       – Узнать ее желание ко мне, – кивает Гарри.       – И что же думаешь по поводу их «отношений»? – интересуется Грейнджер.       – Я пришла примерно к тем же выводам, что и ты, – лукавит Булстроуд. – Только на пару лет раньше.       – А что об этом думает Драко? – Гермиона хмурится и тактично позволяет Гарри просто слушать.       – Он далеко не так рассержен, как хочет казаться, – улыбается слизеринка. – Но это пока ничего не значит. Все будет зависеть от усилий нашего героя.       Она пристально смотрит на Гарри, и Гермиона вторит ей, обернувшись к другу.       – Что? Я пытаюсь! – а Поттера такое внимание заставляет чувствовать себя очень некомфортно.       – Плохо пытаешься, – качает головой Миллисент и принимается за поданный чай. – Старайся лучше – и это мое желание.       – А конкретнее можно? – Гарри путается в двусмысленности и своих, и чужих фраз, и не может понять, что они обсуждают: что-то интимное или еще нет?       – Все вам нужно конкретизировать, – хмыкает Булстроуд. – Но специально для тебя поясню: я хочу, чтобы ты пошел на свидание с Драко.       – Что? – спрашивают гриффиндорцы хором. Вот только Грейнджер – задумчиво-изумленно, а Поттер – испуганно.       – А что такого? Забини же пригласил тебя, – она кивает Гермионе. – Так почему бы и Поттеру не проявить инициативу?       – Ты даешь заведомо невыполнимое задание, – быстро подбирается Гарри – что за чушь она ему предлагает?       – Поттер, а ты уже сдаешься? – Булстроуд все еще не меняет выражения лица, но тон становится игриво-угрожающим. – Я же не ставила никаких условий и в методах не ограничивала…       Она многозначительно умолкает, давая понять, что действительно развязывает ему руки. И это совсем другой расклад.       – Свидание – это проведенное вместе время. Как вы будете это делать – неважно. Важен настрой, атмосфера и ваше к этому отношение, – разъясняет она как маленькому ребенку. – Так что, Поттер, мое желание будет весьма приятно для тебя.       – Я бы так не сказал, – сомневается Гарри совершенно обоснованно. – Малфой, для начала, вообще на него не согласится.       – Как ты будешь его убеждать – целиком твоя забота, – смеется Булстроуд. – Но оно непременно должно состояться.       – А ведь Драко может об этом и не знать… – Гермиона говорит ни к кому не обращаясь, но Поттер и Булстроуд тут же оборачиваются к ней, молчат, пока Гарри не поднимается из-за стола.       – Я обязательно что-нибудь придумаю. А теперь прошу меня извинить, дамы, работа не ждет, – он немного неуклюже собирает свои вещи, расплачивается и уходит, оставляя девушек одних.       – Ты – злой гений, Грейнджер. Поттер никогда не сможет этого сделать, – усмехается Миллисент.       – Ты права, Булстроуд, – вторит ей Гермиона. – С даром убеждения у Гарри проблемы. А вот провести время вместе, приятно и, может быть, даже не подравшись, он вполне способен. Ты сама только что дала определение свиданию.       – Но это не значит, что в итоге Поттер не наломает дров.       – Ты его недооцениваешь, – убеждает Гермиона. – И по-моему, Драко – тоже. Он ведь и мне желание загадал…       Миллисент хмурится, но больше ничем не выдает свое недовольство. Можно было бы схитрить и заставить гриффиндорку признаться, в чем было дело, но ей почему-то кажется, что та сама расскажет – уж больно «всезнающий» у нее вид.       – И тебе он о нем не расскажет, – добивает Гермиона. – Но это желание, как ни парадоксально, поможет Гарри выполнить твое.       – Гриффиндор научился хитрить? – Булстроуд не может не чувствовать досады, а еще ей почему-то кажется, что сейчас они с Грейнджер на одной стороне.       – Всегда умел, – усмехается та. – А еще мне думается, что не только Гарри горазд все портить. Драко… стоило бы быть посговорчивее.       – Не то определение, но я тебя поняла, – отвечает Милли – веселье постепенно сходит на нет, и они возвращаются к реальности. К таковой, как она есть, без прикрас. – И он все же старается. В меру своих сил.       – Я заметила, – кивает Гермиона и начинает складывать свои пергаменты, которые тщетно надеялась просмотреть за обедом.       – Подожди, Грейнджер. Я еще хотела спросить, – Миллисент придерживает ее за рукав. – О Викторе…       – Только если ты продолжишь быть искренней, – предупреждает Гермиона, и девушка тут же согласно кивает.       Они негромко переговариваются еще на протяжении получаса, а Гарри тем временем уже в Аврорате – безуспешно пытается переключиться с разговора за обедом и собственных чувств на работу. Булстроуд задала ему очень непростую задачку, а Гермиона предложила не менее сложное решение. И над этим ему стоит основательно подумать.              ***       Возможно, не самой лучшей идеей было вытащить Блэка на разговор именно сейчас. Сейчас, когда тот принялся за первое дело в своем агентстве. Люциус не вдается в подробности, не пытается выяснить детали у Поттера или оборотня, с которыми Сириус наверняка делится этими самыми деталями – ему хватает видеть озабоченный, хмурый взгляд супруга, чтобы понимать, что его мысли заняты более увлекательными вещами, нежели мужем-насильником. А возможно, именно это время – самое лучшее – Блэк не будет сосредотачиваться и досконально вспоминать, и это даст Малфою фору, а разговор пройдет легче и без нового насилия.       Он просто задает дежурный вопрос о том, как прошел день Сириуса, застав Блэка в Малой столовой за поздним ужином. А Блэк начинает рычать.       – Тебя это не касается.       – Не соглашусь, – Люциус и не надеялся на ответ, потому что во все предыдущие разы Пес его игнорировал, а теперь не может не воспользоваться шансом. – Ты – мой муж, и меня, естественно, волнуют твои дела.       – Можешь не волноваться – я подумываю над тем, чтобы перестать быть твоим мужем, – и первый раз за месяц Блэк смотрит ему в глаза.       – Серьезно? – Люциус для вида скептически поднимает бровь – конечно же, это фарс – он не собирается отговаривать Пса или скандалить. Тот в своем праве. А Малфой в праве переубедить его.       – А ты думаешь, у меня нет для этого оснований? – Сириус раскаляется, как чайник на плите – медленно и неизбежно. – Я не только разведусь, но могу и потребовать суда над тобой.       – Вперед. Сириус Блэк снова будет невинной несчастной жертвой, – он знает, куда давить – гордости в Блэке, как магии в Хогвартсе. – Хотя нет, уже не невинной.       – А ты, я смотрю, гордишься этим, – Блэк сводит брови к переносице, взгляд режет словно нож, а слова вырываются подобно боевым заклятиям – резко и четко. – Раз так, то я могу и потерпеть свою новую славу.       – Знаю, – нет, не получится – уперт он так же сильно, как и горделив. И еще больше принципиален. – Поэтому и хотел найти какой-нибудь компромисс…       – Компромисс? Компромисс?! – Блэк взрывается внезапно и громко, вскакивает на ноги, опрокидывает стул и одним взмахом руки скидывает тарелки со стола. – Откупиться подарками от насилия – это, по-твоему, компромисс?!       – Может и нет, но ты ими все же успешно воспользовался, – Малфой продолжает смотреть в его глаза. – И сам же прислал мне выписку из Гринготса – я неплохо проспонсировал твое агентство.       – Надо было запихнуть тебе эти деньги в задницу, – рычит Пес. – В прямом смысле! И тогда я бы посмотрел, что бы ты сделал!       – Если для тебя это будет равноценной расплатой… – Люциус пожимает плечами, проговаривая предложение – нет, он сейчас не договаривается о мести, и речь не о моратории на какие-либо действия, сейчас он просто хочет слышать Блэка. Его ругань, его голос, его чувства… Дать ему возможность сказать в лицо все, что он хочет. Выплеснуть это из себя, чтобы потом перейти к более конструктивному диалогу.       – Перебьешься! – Блэк не думает успокаиваться и судорожно сжимает кулаки, пинает осколки, по которым ходит, и метает молнии глазами, чуть ли не в буквальном смысле. – Для расплаты ты подарил мне ружье – сам застрелишься или мне позволишь удовольствие вышибить тебе мозги?!       – Ни то, ни другое, – Блэк забывается, считая виновным только его. – Или тебе тоже придется стреляться. Потому что, если помнишь, наша связь – это обоюдное соглашение, которое…       – Вот именно! Соглашение! – продолжает бушевать Сириус. – А я никакого согласия на насилие не давал! Наоборот, и ты, и я клялись уважать, понимать и принимать друг друга! А не насиловать!       – Да, – кивает Малфой, а внутри все холодеет – Блэк, конечно же, вспомнил о клятве и, конечно же, все еще надеется защититься ею. – Напомнить, сколько пунктов из этой клятвы нарушил ты?       Пес задыхается от его наглости, свирепеет до такой степени, что его магия выходит из-под контроля – разливается бурными ручьями по полу, царапая паркет, просачивается в воздух, разряжая его до долей атомов, рушится на стены, срывая обои, и бьет по столешнице вместе с кулаками Сириуса, чуть не раскалывая резное дерево в щепки.       – Не смей… Не смей! Хоть в чем-то обвинять меня… – он захлебывается своим гневом. – Эту связь… можно было вытерпеть! И если бы не ты…       Стекла в окнах жалобно звенят, воздух дрожит пеленой, температура стремительно понижается, а домовые эльфы, появившиеся на шум, в ужасе моментально исчезают. Люциус и сам еле сдерживает нервную дрожь – и от холода, и от страха. Блэк… У него весьма необычные способности. И силы… Силы столько, что он наверняка не уступит Малфою.       – Отец! Сириус… Что здесь происходит?! – и Драко снова появляется невовремя, запинаясь о порог столовой, и Люциус хватается за палочку – если Блэк не удержит свою магию, он покалечит действительно ни в чем не виновного человека.       – Ничего сверхъестественного, Дракон… – но Сириусу все-таки удается взять себя в руки, и с каждой фразой поток магии мельчает, утихомиривается и тускнеет. – Просто твой отец как обычно мнит себя всемогущим пупом земли…       – Ну, вы это выяснили не вчера, – осторожно замечает Драко, и Люциус хочет расцеловать сына за проявленную к месту непосредственность.       – Да, – кивает Блэк и вот теперь расслабляется полностью. – Но совсем недавно я выяснил, что твой отец не гнушается абсолютно никакими способами достижения желаемого. Используя при этом тех, за кого выходит замуж.       Да, и это тоже не новая информация. Просто Сириус не подозревал, на что Малфой может пойти, а Люциус не подозревал, что все подозрения на счет себя окажутся правдой. И Драко снова указывает им на тщетность их притязаний, скептично приподнимая брови. Но Блэк еще не закончил.       – Вот только это не значит, что я позволю… – договаривает он и уходит из потрепанной столовой.       – Отец? – сын смотрит с настороженным любопытством, но и про ехидцу не забывает. – Это тоже было из разряда «просто поругались»?       – Естественно, нет, – Люциус выдыхает, запускает руку в волосы, начиная растирать затылок и шейные позвонки – напряжение вспыхивает острой болью. – Скажем так, я перед ним провинился. Не без его же помощи. А теперь он требует возмездия, забыв, что у самого рыльце в пушку.       – А ты, наверное, получаешь удовольствие от его реакции и того, что он разрушает наш дом, раз не стараешься справиться другими методами? – спрашивает сын – еще не злится, но уже не понимает подобной «прокрастинации».       – Нет, – Люциус берет себя в руки и пресекает дальнейшие вопросы жестом – это он точно не будет с ним обсуждать. – Ты забываешь, что твой отец не всесилен, а дядя – тоже не простой человек. Но мы справимся с этой ситуацией. Оба.       – Верю, но с трудом, – фыркает Драко и тоже покидает помещение, звеня осколками под ногами – манера отца держать что-то в себе и даже не высказываться по этому поводу, порой, изрядно раздражала сына. Но он прекрасно знает, что есть достаточно много чувств, событий, реакций и мыслей, которыми можно и не захотеть делиться с кем-то, кроме себя. Поэтому он и не настаивает на ответе.       А Люциус только чертыхается – паршиво, как же паршиво все это складывается… Блэк не просто не захочет идти на контакт, но и Люциусу не даст возможности. Каждая попытка закончится похожим скандалом. И ничего нельзя сделать. Только ждать, когда мнение Блэка о ситуации изменится хотя бы на йоту. А вероятнее всего, изменится оно только тогда, когда он отомстит – вот чего стоит ждать. Ждать и готовиться к мести. Ну или и дальше тратить деньги на бессмысленные попытки задобрить Блэка.       Люциус по-прежнему не чувствует за собой вины. Только сожаление, горечь, досаду. Даже если поздно петь реквием по упущенным возможностям, это не значит, что они – последние из имеющихся у Малфоя. Кое-что он может использовать только в самом крайнем случае, а сейчас – еще не он. Ему просто нужно снова набраться терпения. Снова начать завоевывать Блэка, снова бороться со связью и собственными гормонами и снова запрещать себе наслаждаться во снах. Он все-таки находит в себе смелость признаться, что Блэк ему нравится. Как человек, как волшебник, как мужчина. Люциус не знает, его ли это чувства или опять напускное от магии, но хочет, чтобы эти чувства с ним остались. Так глупо, по-детски, нерационально и естественно по-слизерински, но все же, все же, все же… Хочется видеть в Блэке супруга не только на бумагах, а равносильного партнера. Нет, ни в коем случае не плечо, на которое захочется опереться, но и не Иуду, готового впиться клинком в спину в любой момент.       Хочется умного, оригинального собеседника, колоритную личность, выглядящую достойно на его фоне, готового пойти на уступки партнера, зрелого волшебника, который останется на его стороне, даже если никогда не разделит с ним его мнение, и… страстного любовника… Либидо, успешно разбуженное связью, после встряски на Рождество начинает жить какой-то отдельной жизнью: Люциуса часто бросает в жар, стоит Блэку только появиться на горизонте, во снах он вообще неизвестно что вытворяет с отдающимся телом, а сердце… Сердце совершенно неожиданно сжимается при воспоминаниях о той ночи. Он все еще ни о чем не жалеет разумом, а коварная мышца отказывается повиноваться холодному расчету и логике, ноет и тянет фантомной болью. И у Люциуса, пожалуй, больше не останется вариантов, кроме как вручить бразды правления ей и уповать на удачу, когда Блэк примется ему мстить. Вдруг хотя бы здесь он сможет поступить правильно?              ***       Новое полнолуние снова не встречает его болью. И это так непривычно, что Ремус пугается такой реакции. К хорошему привыкаешь быстро, к плохому – еще быстрее. Особенно, когда не ждешь от кого-то помощи. А Ремус не ждет уже очень давно. И именно от этого зелье Северуса кажется таким невероятным. В это полнолуние он снова поит его волшебным варевом, которое почти без следа снимает все прежние неприятные симптомы. Только для того, чтобы подтвердить результаты и убедиться в своих выводах. Он снова берет у него кровь, слюну, шерсть и когти. Абсолютно спокойно и без «охраны» при оборотне. И Ремусу интересны только две вещи: реакция зельевара и поделится ли тот своими результатами с ним.       Северус ведь всегда его боялся. Только страх сквозил за презрением, пренебрежением и брезгливостью. Как в школьные годы, после того, как он раскрыл его тайну, так и в годы после: во время преподавания и во время войны – в короткие вынужденные встречи. И Ремус не может не понять этот страх. Оборотень – это правда ужасно. Даже среди разнообразия «особенностей» магических существ или магических «заболеваний». И он никогда не винил его за этот страх, как не винил и всех окружающих. Никогда не ненавидел и никогда не надеялся на понимание или принятие его сущности. Это – та данность, к которой он привык с самого детства, и не имел права требовать от других людей такой же привычки. Поэтому Мародеры стали для него манной небесной и Божьим благословением, а Северус… Северус был одним из многих, отличавшийся только своей индивидуальной «непереносимостью» ликантропии.       И все же он варил ему зелье. Противное, мерзкое на вкус, но самое действенное из всех возможных на земле. В чем заключался этот парадокс, зельевар, похоже, и сам не знал, но стремился разобраться. Впрочем, это никогда не мешало ему чувствовать превосходство над Люпином. В Хоге и почему-то сейчас – во второе полнолуние вместе. Ремус замечает знакомо вздернутый подбородок и начинает гадать: от чего же былой страх отступает? Только ли от того, что Северус уверен, что в силах приструнить опасного зверя своим зельем или от того, что знает, что его непременно спасут? Ремус был не так уверен в последнем, а первое… Первое всегда было его прерогативой. Но в чем же секрет этого чертового зелья, что непостижимым образом всегда помогает? Ремус не знает ответа, как и не знает, поделится ли зельевар информацией, если он спросит. Впрочем, спрашивать ему никто не запрещал.       Он знает, что Северус, скорее всего, расценит это, как попытку подлизаться, дать своеобразную «взятку», а не как искреннюю благодарность, коей она и является, но все равно пробует. Отлежавшись первую ночь после полнолуния и на безмерную радость отлично выспавшись, он начинает перерывать свою лавку – где-то когда-то ему на глаза попадалась каменная ступка с жерновом – один из незаменимых инструментов в зельеварении. А эта была еще и старинной, чуть ли не позапрошлого века, из редкой породы голубого гранита и раньше принадлежала не заурядному волшебнику, а умелому знахарю, так что находится в отличном рабочем состоянии. Продать такую вещь Ремус все равно бы смог только такому специалисту, как Северус, но не каждый из них был бы так придирчив, скрупулезен или педантичен, как тот. Ремус надеется, что хотя бы сам артефакт оценят, и не будут лишний раз напоминать о том, что Снейп уже давным-давно не принимает поздравлений с днем рождения ни от кого, включая Люциуса. Так что это именно не подарок, а благодарность. Поэтому он пишет короткую записку, в которой благодарит и спрашивает, может ли поинтересоваться результатами исследований.       Вместо ответа Северус приходит в лавку.       – Результаты еще не готовы, – он даже не возражает насчет чая, не обращая внимания на то, что Ремус накрывает маленький столик между кресел.       Он как обычно недоволен вниманием оборотня, даже если оно закономерно, а еще зачем-то прячет досаду за непроницаемой маской лица. Там есть что-то еще. Что-то, что Ремус заметил в прошлый раз, и теперь наблюдает снова. Но он не может ухватить ощущение за хвост, чтобы идентифицировать. Кажется, нужно попытаться снова, чтобы понять, что Северус скрывает от него.       – Я понимаю и не тороплю. Ты же знаешь, что для меня это – не праздное любопытство. Но я никогда бы не стал выпытывать или отвлекать тебя от исследования, – Люпин заверяет его со всей искренностью, на какую только способен, и снова встречает недоверчивый взгляд.       – Знаю, – немного помолчав, отвечает Снейп. – Я сообщу результаты, когда они будут.       Ремус кивает и собирается с духом. Он сейчас шагнет на тонкую корку льда, где каждое неосторожное движение будет чревато полным провалом.       – Северус, у меня есть кое-что для тебя…       Он достает из-под кресла припрятанную ранее коробку, ставит ее на столик и откидывает крышку.       – Боюсь, мне не убедить тебя в своих честных намерениях… – он тушуется, слабо улыбается и нервно сцепляет пальцы. – Но это – действительно всего лишь благодарность. За все, что ты для меня делаешь.       – Пытаешь сбыть мне свой старый хлам? – Снейп хмыкает, но все же достает ступку из коробки. Внимательно осматривает и водит палочкой над ней, считывая информацию о материале, условиях использования и владельцах.       – Я пытаюсь быть признательным, – твердо говорит Люпин и безропотно встречает чужой взгляд. – И это тебя ни к чему не обязывает.       – Смею надеяться, – отвечает зельевар и возвращает ступку на место. – Как и на то, что ты не обидишься, если я ее не возьму.       – Не обижусь, – Ремус позволяет себе улыбку, предвидя такой ответ. – Если не нравится, можешь выбрать, что хочешь. Или попросить, что хочешь.       – Уверен, Люпин, что сможешь выполнить то, что я хочу? – за скепсисом Северуса отчетливо слышна злорадная усмешка, и это вмиг возвращает их на третий курс Хогвартса.       – Уверен, – кивает оборотень, не поддаваясь на провокации.       – Хорошо. Тогда это я заберу, а о благодарностях поговорим позже, – и он не считает это наглостью – он сам назначает цену своим усилиям, и Люпин это знает.       – Договорились.       Они коротко прощаются, зельевар возвращается к себе, а Ремус снова устраивается в кресле. Все-таки, как бы зельевар ни отпирался, а их жизненные пути снова пересекаются. И что-то оборотню подсказывает, что больше они так просто не разойдутся. Хотя бы потому, что Сириус и Люциус тоже не смогут так просто оставить друг друга, а вместе с ними и их окружающие будут втянуты в круговорот вновь завертевшейся жизни.       И еще Ремусу очень интересно, в курсе ли Снейп того, что произошло на Рождество? Или Люциус все-таки ничего ему не рассказал? Настолько ли недоверительные между ними отношения? Все же ситуация довольно щекотливая, а с Северуса станется ни единым взглядом, ни жестом, ни словом не показать, что он оповещен о нынешнем положении дел. Как Северус к этому отнесется? Между ним и Сириусом всегда были непростые отношения. Они не выносили друг друга, но Ремус уверен, что ни один из них не был бы искренне рад боли самонареченного врага. Все это – вопросы без ответов – он спросит об этом сам, потому что Бродяга не хотел кого-либо в это посвящать, и пока Северус не покажет, что проинформирован, Люпин не поднимет болезненную тему. Все это так непросто…              ***       Вязкая мутная пелена перед глазами рассеивается достаточно быстро. Он обнаруживает себя в коридоре Больничного крыла Хогвартса, залитого тусклым светом. Позади раздается шорох, и он быстро оборачивается, узнает Грейнджер и тихо выдыхает. Кажется, это будет непростое воспоминание…       Гриффиндорка одета в школьную форму. По виду она – на старшем курсе обучения, а это уже выглядит совершенно однозначно: в то сложное время ничего хорошего ждать не приходилось. Но все-таки, что ее сюда привело? Она замирает на пороге у входа в палаты, нервно прикусывает губу и делает глубокий вдох, а шагнув следом за ней, Драко тут же понимает, какое воспоминание Гермиона ему дала. Понимает сразу же, как только за одной из ширм обнаруживает собственное бессознательное тело. Шестой курс, сломанный туалет и неожиданная сектумсемпра от Поттера. И он бы ни за что по собственной воле не стал бы вспоминать об этом случае, но теперь придется. Теперь, когда у него есть возможность узнать реакцию Золотого мальчика на произошедшее – ведь наверняка за этим Грейнджер его сюда и притащила.       Собственный срыв помнится урывками, неясно и скомкано – он был на пределе своих сил, которых не хватало даже на четкую фиксацию поступков. Своих или чужих. Он помнит чудовищное давление, страх, сводящий каждую секунду с ума, и совершенную беспомощность перед своей неминуемой судьбой. Срыв был настолько легко прогнозируемым, что не вызвал никакого удивления. Драко, разве что, не был готов к его последствиям, и уж точно не к тому, что его свидетелем станет Поттер. А тот – как всегда невовремя, как всегда не к месту. И особенно, в этот раз. И Драко срывается на нем – хоть как-то выместить свои эмоции, хоть как-то объяснить тупому гриффиндорцу, что если бы не тот, то вся их жизнь была бы абсолютно другой. А Поттер, вместо того, чтобы слушать, бросает в ответ заклинание, которого не должен знать, и снова, и снова поступает по-своему.       Драко очень хорошо помнит острую горячую боль, что полосами хлестала по телу. Помнит испуганный взгляд гриффиндорца, помнит сосредоточенное хмурое лицо крестного и поздний вечер следующего дня, когда очнулся в Больничном крыле. Выходит, Грейнджер вспоминает то, когда он был в беспамятстве. Она задерживается у его постели всего на несколько секунд, потом оглядывается в поисках наверняка Поттера, а когда не находит, снова возвращается в коридор. Обнаруживает она его достаточно быстро – всего лишь за несколькими поворотами в неприметной нише. Поттер смотрит в окно пустым взглядом. Он бледен до синевы, растрепан сильнее обычного, а глаза – застывшие и почти мертвые. Драко пугает это. Почти настолько, что он чуть не выдергивает себя из воспоминания, обрывая погружение. Это… явно не то, что он мог ожидать. По крайней мере, не настолько. Но он силой заставляет себя остаться, складывает руки на груди, сжимается и готовится к тому, что услышит. Он сам этого захотел – теперь нет пути назад.       Грейнджер осторожно подходит к застывшей фигуре, поднимает руку и прикасается к чужому плечу, как будто к фарфоровой скорлупе – чуть сильнее – и рухнет в осколки. Поттер сейчас и похож на фарфоровую куклу, собранную по кускам.       – Гермиона… Я чуть его не убил… – от мертвого голоса Драко снова бросает в дрожь. Поттер медленно оборачивается, и Малфой невольно делает шаг назад – это обреченность, это боль, это невыносимая неконтролируемая судорога по всему телу до тошноты, до рвоты, до слез и крика в сорванном горле. Это – вина…       – Гарри… – Грейнджер ничем ему не поможет, она ни от чего его не спасет – ни от мук совести, ни от поднимающегося безумия.       – Там было столько крови… Я ничего не мог сделать. Я просто вспомнил, что заклятие – «от врагов»… Но разве он мне – враг? Тот, кого я должен… убить? Покалечить? Гермиона, я должен быть убийцей? – хороший вопрос. И судя по тому, что он теперь аврор, то все-таки нашел ответ…       Драко хватается за виски, но не отрывает взгляд от осунувшегося лица.       – О, Гарри… – Грейнджер некрасиво шмыгает носом. Притягивает безвольное тело в свои объятия и крепко сжимает. – Ты ничего никому не должен. Все эти пророчества – чушь полная! Это только твой выбор…       Она срывается и судорожно шепчет, а Поттер в ее руках обмякает.       – Выбор, говоришь… Меня его лишали с самого детства…       – Не говори ерунды!– гриффиндорка хмурится, отстраняется, но не отпускает чужие плечи, и кажется, еще чуть-чуть и начнет трясти друга из стороны в сторону. – Все наши поступки зависят только от нас. От того, что мы можем, от того, как относимся к этому, от того, что чувствуем. Только мы…       – Меньше всего я хотел причинить боль ему… – Поттер ее обрывает, отворачивается и снова медленно умирает в ее руках. – Только не так… Я не знал, что это за заклинание…       Он снова оправдывается, а Драко снова прошивает ледяная дрожь – как если бы он сам не знал значения заклинания, как если бы вдруг забыл, что такое «Авада», как если бы сам никогда не пытался никого убить… Но тут Поттера можно понять – всю жизнь охотились на него, а теперь он сам… если не нападает, то защищается. А методы… Методы снова неверные. У него не простой, банальный шок – вся его реальность стала вдруг до ужаса реальной, и перспектива оказаться убийцей – самая что ни на есть настоящая. Пережить это осознание дорогого стоит, но расплачиваться за него почему-то приходится Драко.       Грейнджер отпускает его, но тут же хватает за руку, когда Поттер, переступив с ноги на ногу, вдруг начинает заваливаться на бок. Он дышит поверхностно сквозь зубы, прикрывает глаза, но все же медленно выпрямляется. Гермиона ощупывает его лоб и взволнованно просит отправиться к Помфри, но Гарри лишь качает головой.       – Нет… Посиди со мной…       На этом воспоминание обрывается, и Драко вновь видит перед собой свою комнату. Тоже присаживается в первое попавшееся кресло и в замешательстве хмурит лоб. Конечно же, Грейнджер выбрала самый неоднозначный момент из их жизни, но это как никогда понятнее объясняет тот виноватый вид, который имел Поттер. Начиная с этого случая, периодически, но до сегодняшнего времени. Это объясняет, почему Гарри так страстно преследовал его тогда и почему не может оставить в покое сейчас. Кажется, он чувствует ответственность. Кажется, он до сих пор боится. А еще кажется, что больше не сомневается в своем выборе. Что ж, вот это как раз-таки Драко понятно – он сам прошел через нечто подобное, и прекрасно знает, как легко рушатся под этим гнетом любые внутренние устои. Остается только выяснить, насколько его собственная роль была важна для Поттера. Точнее, сам факт или именно его личность заставила гриффиндорца сделать выбор. Судя по его словам, последнее – самый подходящий вариант. И получается, что зацикленность его была точно такой же, как и у Драко. Оч-чень интересно… Конечно же, они всегда рвались перегрызть друг другу глотки при любом удобном случае – Поттера нужно было только пальцем поманить, и он весьма охотно вступал в драку. Значит, действительно чувствовал к слизеринцу что-то похожее. Ну точно, «фиксация» была обоюдной, и как же Драко раньше этого не заметил?       Вот о чем говорила Милли, да и Блейз тоже. Еще в школе, не в открытую, косноязычно и в основном намеками. Но неизменно о том, что не только вражда была взаимной, но и одержимость. Но поначалу Драко списывал все на факультетское противостояние, а теперь не может этого сделать – они уже давно не школьники. Не юнцы с гормональной бурей, а «лихорадит» их до сих пор. И интерес Забини к Грейнджер, и спокойствие Булстроуд в присутствии Поттера и той же Всезнайки прекрасно это подтверждает – они справились с детскими предрассудками, и только Драко и Гарри продолжают вариться в котле старых чувств. Или только Драко? Ведь Поттер не раз предпринимал попытки если не помириться, так просто наладить отношения старых «знакомцев». А Малфой… Малфоя все еще заводит эта схватка, все еще хочется пустить кровь Золотому мальчику, и глумиться, и врать в лицо. Потому что Драко уже один раз пошел на компромисс, попросил Поттера о помощи, а в ответ получил гнусную ложь, предательство и унижение. Попытка того не стоила. Даже если гриффиндорец потом так красноречиво извинялся.       И это воспоминание… Грейнджер думала, что оно что-то изменит? По ощущениям Драко – все осталось по-старому. Только… Только вот отчего-то кажется, что отношение Поттера к самому Драко было куда глубже банальной ненависти. И это заставляет сердце сжаться, сбиться с темпа и застучать быстрее. Неужели он был настолько важен Золотому мальчику, что тот так сильно распереживался? Может быть, действительно, за ненавистью стояло что-то еще, раз Поттер чуть не плакал? Раз кинулся на помощь в Выручай-комнате, раз помог вызволить отца из Азкабана, раз теперь так упорно пытается «навести мосты» и так искренне извиняется. Ненависть – уж точно не достаточная мотивация для всего этого. А что тогда? Действительно ли попытки «подружиться» и наладить общение или Поттер чувствует что-то еще? Вот над чем стоит подумать. И основательно, потому что Поттер слишком упрям в достижении своих целей, когда и правда хочет чего-то достичь. И пока до конца не уверится в тщетности своих попыток, он его в покое не оставит. Вот только дело в том, что Драко ни на что подобное ему не намекал… Он встречался с ним, говорил, просил о помощи, что-то планировал, обижался и злился – реагировал на него. И это – уж точно не показатель того, что Драко, как и в былые времена, мечтает только о том, как бы от него избавиться. И тогда выходит, что и Драко… изменился?       Он снова хватается за голову, снова теряется в лабиринте собственных мыслей и не может найти ответы на свои сомнения. Что же все-таки между ними происходит?              ***       Конечно же, первое дело своего агентства Сириус никогда не представлял себе таким. Он вообще не мог ни думать, ни гадать среди тех писем, что ему приносили совы. А судьба, как всегда, распоряжается по своему усмотрению.       На часах почти шесть вечера. Он просматривает документы из банка, Денеб и Митчелл, уткнувшись лбами, зависли над корреспонденцией, а Сара и Луис пропадают неизвестно где. В приемной звенит камин, и поначалу они не обращают внимания на слабый, еле слышный отклик, а вот когда гость дает о себе знать, они тут же поднимаются со своих мест.       – М-мистер Блэк…       Бледное, маленькое, синюшное тельце дрожит, скрюченные пальцы сжимают подол грязной тряпки, что прикрывает грудь и живот, а в огромных печальных глазах стоят слезы.       – Мистер Блэк… Я молю вас о помощи… – домовой эльф всхлипывает, трет руками глаза и кажется, чудом сдерживается от истерики.       – Добрый вечер. Проходите, присаживайтесь, – Сириус удивлен необычному гостю – встретить эльфа здесь он никогда не надеялся, но быстро берет себя в руки – это наверняка будет интересно. – Денеб, сделай нам, пожалуйста, по чашке чая.       Диксон тут же отворачивается к углу с кухонной утварью, а Фрэнк поджимает губы – это он еще не знает, какими приставучими могут быть эльфы и насколько катастрофичными в своих припадках. Сейчас самое главное – успокоить его, иначе они не добьются ни единого связного слова.       – Умоляю… Только вы можете мне помочь, – слезы все-таки проливаются по впалым щекам, и Сириус мысленно приказывает себе держаться – он плохо реагирует на подобное выражение эмоций.       – Конечно же, я вам помогу, – твердо обещает он. – Но для начала представьтесь и расскажите, что у вас случилось.       – Меня зовут Нун, господин, – доносится сквозь всхлипы. – Я много лет проработал в доме Гансов, но недавно… недавно…       Эльф дрожит всем телом, захлебывается воздухом, и Сириус еле успевает его подхватить, прежде чем тот оседает на пол.       – Нун, я не смогу помочь, если не узнаю, что произошло. Пожалуйста, возьмите себя в руки, – Сириус усаживает эльфа на низкий табурет, остужает чай в чашке до чуть теплого и, присаживаясь на колени, сам подносит его к чужим губам.       – Вы так добры… – посетитель утирает слезы, шумно глотает чай и видит в Сириусе не меньше, чем святого. А потом все-таки начинает рассказывать. – Недавно… Несколько месяцев назад последний из рода Гансов, господин Ульрик, скончался от преклонного возраста. Нун был так расстроен, что чуть не помешался от горя. Нун очень много плакал… А потом пришли люди из волшебного Министерства, они разрешили Нуну остаться в доме, пока в нем не появятся новые жильцы. А потом, если те захотят, то Нун мог бы попроситься в их семью… Нун так и сделал, и новые хозяева приняли его. А два дня назад… Два дня назад Нуна обвинили в воровстве и выставили взашей…       Эльф опять разражается громким плачем, трясет большими поникшими ушами и сходит с ума от горя.       – Эльфы же не могут что-то украсть, – поражается Денеб, и Сириус абсолютно с ним согласен – особенно, родовые или присягнувшие месту. Прецедентов не было. И теперь понятна степень катастрофы, случившейся с домовиком.       – Нун так и сказал хозяевам, но они ничего не захотели слушать. Сказали, что это Нун украл шкатулку со старинной брошью. Потому что больше никто не мог… А Нун видел… Видел! Как племянник господина ночью возвращался. Под чарами невидимости.       Эльф сетует, почти возмущается и уверен в своей невиновности. Вот только доказать ее не может. И вот это – далеко не самый нетривиальный случай. Но от этого Сириусу как будто по живому вскрывают старую рану. Уж он-то знаком с несправедливыми обвинениями не понаслышке. И теперь он просто обязан помочь бедному существу.       Понемногу они вытягивают из эльфа подробности истории и выясняют, что новыми владельцами дома Гансов стали очень далекие родственники покойного из Польши. Те всю жизнь жили в провинции, не очень богато и не очень припеваючи, и конечно же, с радостью ухватились за достаточно большой дом в столице Англии, да еще и с домовым эльфом в услужении, которых видели-то всего пару раз. Чета Швейц провела в браке около 20 лет, детьми не обзавелась, но имела молодого племянника – Тома, который приехал погостить на новом месте и поискать работу в Лондоне. А через несколько недель после его приезда у хозяйки дома пропала семейная реликвия в виде резной шкатулки из дорогих пород дерева и старинная брошь, украшенная жемчугом и доставшаяся от прабабки. Естественно, в пропаже обвинили домовика, а на «кровиночку» никто и думать не стал. Швейц, должно быть, просто не знали, что эльф, присягнувший служить, никогда не будет воровать у своих хозяев – это противоречит смыслу его существования. И бедного домовика никто не стал слушать, выгнав из дома и приказав без украденного не возвращаться. Удивительно, что они не обратились к аврорам – не знают, кто занимается правонарушениями, пожалели ли эльфа таким образом или у самих рыльце в пушку? Сириус ставит мысленные галочки на важных моментах разговора, запоминая, о чем еще стоит спросить, и выстраивает несколько версий произошедшего. Когда дело доходит до племянника, версий становится меньше, и большинство из них – очевидные.       Под конец разговора эльф снова начинает причитать и просить о помощи, и Бродяга снова заверяет его, теперь уже с полной убежденностью, что они обязательно ему помогут. После того, как эльф уходит, Сириус вместе с помощниками начинают обсуждать услышанное. Конечно же, то, что эльф видел племянника ночью под чарами в доме дяди и тети еще ничего не доказывает – он ведь не видел, как тот крал, а значит, причин может быть больше одной. Например, племянник просто не хотел беспокоить родственников поздним визитом. Надо бы в первую очередь со всеми ними пообщаться…       Этим Сириус и занимается на следующий день. Чета Швейц неохотно пускает его в дом, а когда он рассказывает о причине визита, и вовсе встает на дыбы, пояснив, что дала эльфу время на возврат украденного, а не на найм частного детектива, и пришлось объяснять и уговаривать. Рассказывать о магических традициях и моральных устоях магических существ, убеждать, что произошедшее не может остаться без внимания и налицо нарушение закона. И с горем пополам его слушают. И даже подсказывают, где можно найти племянника, который недавно устроился в какую-то лавку – то ли продавцом, то ли подсобным рабочим. И Сириус снова отправляется разговаривать – на Ноктюрн-аллею, но не в лавку, а в прокуренный паб, где молодой человек моет кружки да подает эль сомнительного качества. Естественно, маг вторит словам родственников – не видел, не знает, не крал, но то, как бегают его глаза, а на висках выступает пот, ясно говорит о том, что мальчишка что-то скрывает. Сириус приносит информацию помощникам. И они начинают прорабатывать свои версии. Эовелли Бродяга отправляет проследить за домом и племянником, Денебу и Митчеллу поручает проверить Швейц – их финансовые дела, работу и знакомых, а сам собирается нарушить закон. Конечно же, проникновение на частную территорию весьма и весьма чревато даже для «случайно приблудившейся собаки», но Сириус уже почти в буквальном смысле чует, что дело тут совершенно не в эльфе.       За шесть дней они выясняют почти всю небольшую, но не самую приятную подноготную переселенцев. Чета Швейц потратила все свои скудные сбережения на переезд, и ничего, кроме дома, в наследство не получила – ни денег, ни драгоценностей, ни антиквариата, ни еще чего-либо ценного. Но и не долгов. Недоброжелателей у них тоже никогда не было, и здесь они ими не обзавелись. В общем и целом, были совершенно обычной, среднестатистической парой. Другое дело – их племянник. Который и на родине не отличался покладистым характером – он имел весьма подлую натуру, был хитер и умел пускать пыль в глаза – семья его любила, но на самом деле не имела представления об истинной личине родственника. А тот, между делом, воспринял возможность уехать в Лондон как прекрасную возможность сбежать от людей, которым задолжал денег – проигрался в карты на довольно большую сумму. А новое место сулило новую жизнь, новые возможности и новые игры, но должника легко нашли и весьма умело напомнили, что деньги нужно вернуть. И вот тогда парень решился на воровство.       Общими усилиями они выясняют все это, а Сириус еще и подтверждает – побывав в доме и обнаружив свежие следы племянника возле и в самом сейфе, где хранилось украденное. Уличить вора становится очень просто, но вот тут они сталкиваются с дилеммой – Митчелл, и с ним согласны Эовелли, настаивает на том, чтобы сдать племянника аврорам, а у Сириуса есть другая идея насчет «воздаяния по заслугам». Он в первую очередь думает об эльфе и несправедливом обвинении – если они сдадут парня аврорам, то эльфу наверняка не позволят вернуться на прежнее место работы – хозяева не захотят видеть его в своем доме. Да и довести дело до суда будет непросто – доказательства у них, в основном, косвенные – Сириусу, с его «чутьем» не поверят, а уж как работает система судопроизводства в отношении магических существ и вспоминать не стоит – и эльфа смогут обвинить. Поэтому он и хочет найти другой выход. Может, не самый справедливый с точки зрения закона, но тоже действенный. И он достаточно прост, чтобы убедить помощников.       Сириус решает отыскать шкатулку и брошь – они наверняка в каком-нибудь ломбарде. Выкупить, вернуть владельцам, а деньги племянник теперь будет возвращать Сириусу. А если парень попробует еще что-нибудь украсть, то он тут же отправится в Азкабан. Выбить из парня признание и дать Обет не составит труда – он оказался еще и порядком труслив и пошел на такую «поблажку» очень быстро. Вот это-то как раз и незаконно, но действенно. И только Нун в этом деле не выигрывает почти ничего – Швейц, когда узнали о виновности родственника, долго не могли смириться, и видеть эльфа в своем доме не пожелали, поэтому несчастный домовик так и остается обездоленным. Ровно до той поры, пока Денеб не вспоминает о мисс Грейнджер – вот кто им поможет. И конечно же, Сириус отправляется в Министерство – подруга Гарри славилась тем, что ратовала за права домовиков. Даже настояла на том, чтобы в отделе правозащиты магических существ им оказывали непосредственную помощь. Вот она-то и поможет им найти новый дом для бедного Нуна.