Танцы над пропастью

      Глава 10. Бесстыдный канкан              Месть Блэка случается в конце января. Люциус, конечно же, ждал ее, но угадать конкретный день так и не смог. А ведь было предчувствие, был не один «тревожный звоночек» в сознании и смутные подозрения, а он все равно оказался не готов.       Блэк все-таки спускается к ужину. Презрительно отворачивается, молчит и, в общем-то, как обычно всем своим видом показывает, что совместная трапеза для него подобна ужину в загоне с флоббер-червями. Люциус готов спорить, что для червей у Блэка нашлось бы выражение лица поблагодушнее. И ужинал-то он с ним только для того, чтобы еще раз напомнить о том, как муж стал ему противен. Мелочно, гадко и отчасти унизительно, но Люциус и сам бы так поступил, окажись вдруг на месте Пса. Поэтому старания оценивает, поднимает бокал в его честь и всеми силами сдерживает усмешку – то, что Блэк хотя бы так «контактирует» с ним, значит очень много. И конкретно для Люциуса, и для их связи тоже.       И за этим самым удовольствием он пропускает первый намек на грядущую расплату. Потом, за вечерним бокалом бренди в кабинете с бумагами и отчетами на сон грядущий, он неожиданно поперхнулся выдержанным алкоголем и оставил некрасивое, вульгарное пятно на бумагах – и это тоже должно было стать предупреждением. А уж когда тень Абраксаса промелькнула на чужой картине, то это и вовсе было сигналом. А он все проигнорировал, допил бренди и почти тут же ощутил странную пустоту в голове. Все перед глазами начало медленно плыть, руки и ноги стали ватными, и совсем скоро сознание его покинуло.       А вернулось от резкой боли в левой щеке, звонкого хлопка пощечины и неяркого света под вершиной балдахина.       – Знакомая ситуация? – Блэк не дает ему опомниться, но очень скоро связанные руки и ноги и мягкая перина под спиной дают ему ответ.       «Весьма», – хочет ответить Малфой и открывает рот, но силенцио надежно лишает его голоса. Тут и к гадалке ходить не стоит – Блэк приготовил ему целую программу.       – Можешь не пытаться, – Сириус присаживается с краю кровати, поджимает под себя ногу, смотрит отстраненно и без ожидаемой злобы. – Как и невербально – на кровати антимагический барьер, колдовать ты здесь не сможешь.       Как не сможет и сам Блэк, а это – уже достаточно многообещающе. Что еще он задумал?       – Вижу, ты заинтригован. Что ж, потерпи еще несколько минут, и все узнаешь, – Блэк со скучающим видом рассматривает свои ногти и не меняет тон.       А Люциус подавляет нервные мурашки по всему телу. Ждать он умеет, но не любит, и поэтому начинает мысленно дергаться. Боль Блэк причинит обязательно, но насколько равноценной она будет?       За бесплотными терзаниями время проходит незаметно. Но из-за них же Люциус не сразу чувствует, как его состояние меняется. У него медленно поднимается температура, жар прокатывается по груди и животу, в ногах появляется слабость, а выгнутые руки перестают ощущаться. Малфой спохватывается, прислушивается к себе, но никак не может понять – Блэк его что, гриппом заразил? Неуместное предположение настораживает – о чем это он? Какие шутки в таком состоянии? А потом понимает, что спутанность сознания – тоже симптом. Так он снова перестанет себя контролировать, а это чревато.       Жар все нарастает, плавит кости, и Люциус начинает задыхаться – воздух еле проскальзывает в прихваченное адреналиновой судорогой горло, и он тяжело вздыхает.       – Ну что, началось, – Блэк скорее не спрашивает, а констатирует, переводя на его лицо внимательный взгляд, а Люциус только беззвучно хмыкает: и что же именно?       Сириус немного придвигается к нему, разворачивается всем корпусом и кривит рот в усмешке.       – Жарковато тут стало… Неправда ли?       Он медленно расстегивает верхнюю пуговицу на своей черной рубашке и многозначительно поглядывает на мужа. За первой пуговицей идет вторая, обнажается ямочка между ключицами и крепкое горло – и Люциус уже теряется в догадках расползающимся сознанием. Блэк что, его… соблазняет? Мысль заставляет вздрогнуть, мгновенно ошпаривает и бьет по мозгу словно кувалдой. Жар, накаляющий тело, вмиг становится возбуждающим, к паху приливает кровь, а нехватка кислорода превращается в страстную муку. Вот что…       Сириус теперь открыто ухмыляется, наблюдая, как чужое дыхание все больше путается, на лбу выступает испарина, а жилка на виске лихорадочно бьется, вторя разогнавшемуся сердцу. Нет, это не грипп. И даже не тахикардия. Все эти «симптомы» явно указывают на сексуальное возбуждение. Но такое, какого Люциус еще никогда не испытывал. Один жест Сириуса, всего лишь приоткрытый участок тела, и он готов задохнуться от желания… Он его банально опоил и теперь будет мучить в свое удовольствие, пока действие отравы не пройдет. А пройти оно может не скоро…       Малфой подтягивается на локтях, насколько позволяют путы, ерзает спиной по матрасу, и это только ухудшает положение дел – по телу тут же проносится сладкая дрожь, искрами пробегает по чувствительной коже и заставляет Люциуса прикусить изнутри щеку. Они только начали…       Сириус смотрит, оглаживает взглядом, следит за реакцией и не упускает ни единой детали в меняющемся состоянии. А Люциус не может не смотреть в ответ, зная, чего именно Блэк добивается. Его сердце выпрыгивает из груди, воздух горячими глотками кое-как проскальзывает в легкие, кожа как будто расползается на лоскуты, а руки и ноги становятся неподъемно тяжелыми. Домашние брюки и кофта без пуговиц из тонкого хлопка словно окутывают его новыми кандалами, стискивают тело в мучительных объятиях и с каждой секундой становятся все невыносимее. Хочется сбросить одежду с себя, хочется сбросить кожу, чтобы прижаться всем сердцем к телу напротив и разделить наконец то самое. Важное, ценное, всеобъемлющее и неподконтрольное. Но невозможно, невозможно, невозможно пошевелить хотя бы пальцем… И все-таки Люциус пытается. Тянет путы из последних сил, скрипит зубами от злости и позволяет взгляду полыхнуть, когда усилия становятся тщетными.       – Нравится? – усмехается Блэк, поводит плечами, прищуривается и опускает голос до тихого томного тембра. – Неужели нет?       Звук врывается вспышками в сознании, а в глазах начинают плясать темные точки. Звук почти ощутимо накрывает нежным прикосновением, и теперь весь жар концентрируется у Малфоя в паху. Сводит на миг судорогой, но не уменьшает напряжения, заставляя мошонку поджиматься, а член наливаться кровью.       Возбуждение горит на губах собственной тягучей слюной, разворачивается на грудной клетке, заставляя соски каменеть, гладит по ребрам и мышцам пресса и стискивает бедра уже отнюдь не нежными объятиями. Эрекция болезненная, сильная, необузданная и терпкая, как тот чертов бренди, что Люциус все-таки допил. Наверняка сладкий яд был именно там. Но теперь поздно сетовать на собственную глупость и слепоту. Теперь надо разбираться с последствиями. Теперь надо пытаться придумать, как выдержать эту пытку и не сойти с ума от невозможности хотя бы прикоснуться. Потому что Блэк его не пощадит. Потому что Блэк всего лишь фыркнет на бугор на чужих брюках, а потом, удерживая зрительный контакт, вдруг облизнется. Да так пошло, что от простого движения кончика языка по нижней губе, Люциус кончит, как подросток. Оргазм обрушится лавиной, принесет минутное облегчение, а потом развернется обратно и ударит под дых новой порцией возбуждения. Еще сильней, еще более горячей и страстной. Еще более мучительной. Настолько, что Люциус все-таки сможет разжать челюсть и сдаться, еле прошевелив губами: «Пожалуйста…»       – Быстро же ты начал просить… – тянет Блэк, и Люциус и рад бы обнадежиться, но знает, что Сириус не будет сострадательным. Только не с ним. – А мы ведь только начали…       И Малфой снова в этом жарком, удушающем плену. Его волосы слиплись от пота и разметались по подушке, когда он пытался немного выгнуться, чтобы если не освободиться, то хотя бы немного изменить положение тела. Потереться спиной и ягодицами о простыни, сдвинуть мешающую одежду, прикоснуться кожей к чужому телу и хотя бы самую малость облегчить свою муку. Но у него ничего не выходит. Липкое пятно на штанах обдает холодом и влагой вновь вставший член, раздражает чувствительную головку, но становится его единственным спасением от неимоверного желания – скользкое трение очень быстро приводит к новому пятну и новому сокрушающему оргазму. На этот раз Люциусу кажется, что он успевает отключиться на несколько минут, но тяжелая давящая боль в затылке очень быстро возвращает его в сознание. Он открывает глаза, натыкается на все тот же безучастный взгляд и не чувствует абсолютно никакого удовлетворения.       На третий раз под кожей как будто вспенивается кровь, как будто она стремится выйти наружу через каждую пору и обжечь кислотой тонкий покров. Сердце неистово бухает в груди, заходится рваным ритмом и встает комом в горле. Веревки на запястьях и щиколотках жгут и саднят огнем, возвращая ощущение боли. Пах тоже в огне, яйца ноют, тянут и набухают, медленно, но верно снова заставляя член подрагивать и подниматься. Люциус пытается хоть немного раздвинуть колени, чтобы облегчить давление, но вместо этого лишь перекручивает себе мышцы ног, отправляя по внутренней стороне бедер колкие вспышки болезненных спазмов, что достигают до копчика и поясницы. Он прикусывает губу, тщась немного успокоиться, но только добавляет себе боли. А облегчение приносит только Сириус, вдруг медленно поднимающий правую руку. Он сдвигает ткань на животе Люциуса, а потом под пупок ложится широкая горячая ладонь.       Прикосновение вышибает дух, перетряхивает позвоночник от первого до последнего позвонка, заставляя Малфоя вскинуться бедрами вверх, пытаясь продлить и усилить ощущение чужих пальцев на коже. Он беззвучно открывает и закрывает рот, давясь стонами, а мысленно молит об одном: «Только не убирай!» Но Сириус и не думает убирать руку. Он начинает медленно поглаживать живот круговыми движениями, проникает кончиками пальцев под резинку штанов и спускается чуть ниже, задевая тонкие волоски над лобком. И от этого новая волна наслаждения затапливает агонизирующий мозг Малфоя. На этот раз он точно теряет сознание, плавая на его поверхности новой порцией спермы.       И снова минуты покоя кажутся преступно короткими. К Люциусу возвращается чувствительность – боль, жжение, противные иголки под кожей и неприятная влага по всему телу. Пот не успевает высыхать, выступая на разгоряченной коже, в паху уже сплошное липкое озерцо, распространяющееся, путающееся в волосках и затекающее в каждую складку, а губы трескаются от частых облизываний и свернувшейся темной корки крови. Ткань одежды кажется острой, рваной, царапающей, и между этими прикосновениями и доводящим до бешенства зудом снова распускается цветок похоти. Люциус сейчас готов отдать что угодно, только бы Блэк его освободил, только бы позволил прикоснуться если не к нему, то к себе, впиться в чужие губы и вырвать сладостный вздох желания. И Сириус снова как будто слышит его мысли: перетекает неуловимым движением чуть ближе, наклоняется и проходится кончиками пальцев по скулам супруга. Ладони оглаживают уши, забираются под них, массируют основание черепа, а чужое лицо вдруг оказывается так желанно близко.       – Нравится?       Хриплый полушепот опаляет горячим дыханием ушную раковину, мягкие губы мнут мочку, а зубы легко прихватывают кожу чуть ниже. И Люциуса снова ударяет разрядом тока. Он мычит, выгибается до хруста и уже готов не умолять, а кричать от нереализованного желания. Низ живота сводит судорогой, бедра бесконтрольно подрагивают, член снова заливает спермой, а Малфой почти умирает от невыносимого напряжения.       И теперь боль уже почти привычная. Сладкая, мягкая, обволакивающая каждую клетку. Она свивается тугими кольцами с возбуждением и безраздельно захватывает все его естество. Люциус теряется во времени, выпадает из реальности и не может сказать, сколько прошло минут, часов или дней – такое ощущение, что он уже вечность мучается в своем персональном круге ада, полностью отдавшись во власть Мефистофелю-Блэку. Он знает только одно: с каждой секундой его страдания будут только увеличиваться. Увеличиваться, пока не достигнут апогея, пока не взорвутся в нем извращенным оргазмом, отпустят на мгновение, а потом вновь начнут нарастать. И так будет продолжаться вечно…       Блэк больше не усмехается, но все так же пристально смотрит. Он определенно находит в этом наслаждение. Он определенно хочет и дальше мучить Малфоя. Принести ему те же страдания, что испытал сам. Те же по силе, но не по значению. Их с Малфоем мотивы совершенно разные, но это нисколько не умаляет величину их желания. Связи ли, мести ли – больше не важно – Люциус принимает все без остатка. И если бы Сириус хотел этой связи точно так же, как и Малфой, они бы давно ее заключили. Но не теперь. Не через насилие и не через месть.       Пес наблюдает за своей жертвой. Склоняет голову чуть в бок, прикусывает губу и тянет носом запах непрекращающегося возбуждения. Он игнорирует мольбы и проклятия в чужих глазах, фыркает, когда супруг тянется за лаской, убирает руки и отстраняется. Движение назад откликается внутри Люциуса чуть ли не истерикой. Яростью на то, что тот поманил и бросил. Исступленной жаждой хотя бы мизерного тактильного контакта и снова, и снова просто невыносимым желанием.       – А знаешь, Малфой… – Сириус скучнеет, отворачивается от опять подходящего к пику Люциуса и поднимается на ноги. – Мне надоело. Заканчивай сам.       Он хмыкает под нос, задерживается на несколько секунд, а потом вдруг возвращается к мечущемуся в агонии телу.       – Хотя, нет. Есть еще кое-что, что я мечтал сделать с того самого момента, как воскрес…       Он приближается, склоняется над постелью, а потом коротко, без замаха бьет Люциуса кулаком в лицо. Да, вот теперь его точно можно считать отомщенным.       – Вернусь утром, – бросает он напоследок и неспешно покидает чужую спальню.       И Люциус не знает, как умолять его не уходить, ударить снова, продолжить пытку, но остаться рядом. Сделать ему хотя бы одну поблажку, подарив ощущение чужого присутствия. Но, конечно же, он ее не дождется.       Он не знает, как справиться с этим вожделением и болью. На миг в нем всколыхнулась отчаянная надежда, когда Блэк разомкнул створки балдахина, нарушая целостность антимагического полога, но он не успел и пальцем пошевелить, как ткань вновь сомкнулась, лишая его любого шанса на избавление от мук.       И всю оставшуюся ночь Люциус проводит на раскаленных углях, ворочаясь, стеная, барахтаясь на пороге безумия. Он захлебывался собственной слюной с привкусом крови, пытался вернуть хотя бы воспоминания о чужих провокационных губах. Он больше не может сдерживать всхлипы и горячие слезы, что теряются в белых локонах и изобличают его капитуляцию. И он не смеет больше и думать о том, чтобы когда-нибудь хоть словом, хоть делом причинить Сириусу боль. Он полностью сдается их магической связи.              ***       Северус убирает ступку на верхнюю полку над рабочим столом лаборатории и тут же про нее забывает. Ну какая, к черту, благодарность, когда это зельевар виновен в мучениях Люпина? Что это за издевательство? Или провидение решило доконать его этим «признательным Люпином»? Он даже гадать не возьмется. Но все равно, сколько бы ни старался, а ощущение гадливости к самому себе так прогнать и не может. Только не Люпину его благодарить! Это за месть-то! Северус считал, что они в каком-то смысле «в расчете», а оборотень опять навязывается.       Ему все-таки придется решить этот вопрос: снимать или не снимать действие своего зелья. Если он его снимет, то тут же его вина в муках оборотня станет очевидной. Если не для Ремуса, то Блэк точно заподозрит неладное, а Люциус и подавно сложит два и два вместе. И приятного будет мало: объясняться, отпираться и, так или иначе, снова чувствовать вину. А если действие не снять, то это значит, расписаться перед всеми в собственной непригодности как специалиста и пожертвовать гордостью и самолюбием в угоду кучки гриффиндорцев. Хуже будет только, если ему придется вечно готовить Люпину ликантропное зелье, а жертвовать своими силами и временем ему тоже не хочется. Ситуация получается патовая, и он не может решить, какое из этих двух зол – меньшее.       Сомнения мешают работе – он легко теряет концентрацию и переключается на терзающие мысли. Сомнения влияют на сон, посылая обрывочные кошмары, и Северус, не высыпаясь, начинает срываться на окружающих и на вороне, что вновь и вновь «столуется» у него. И в конце концов, он не выдерживает – сбегает к Люциусу: посидеть, расслабиться в компании, выпить хорошего вина и забыть хоть ненадолго о происходящем.       Малфой отчего-то выглядит не бодрее Северуса – тени залегли под глазами, брови сведены к переносице, а взгляд – отсутствующий и тяжелый. А после дежурных приветствий, ужина, стандартных разговоров о «делах насущных» и передислокации в кресла перед камином с бокалами, Малфой и вовсе замолкает, и что еще хуже – прикусывает ноготь большого пальца – явный показатель того, что друг обдумывает серьезную проблему. И Снейп не может остаться в стороне – даже если не поделится, то хоть отвлечется на пару минут.       – Люциус, что происходит? – тихо спрашивает зельевар.       – Слишком пространный вопрос, Северус. Много чего происходит каждую секунду во всем мире, – Малфой зло хмыкает, улыбается и, наконец, обращает внимание на собеседника.       – Что происходит с тобой? – Северус послушно переиначивает, понимая, что тот злится в пространство, позволяя себе вольность в отношении друга.       Малфой молчит целую минуту, решая, рассказывать или нет, а потом вздыхает и все-таки признается.       – Я проштрафился перед Блэком.       – И это так сильно тебя огорчает? – Северус не поменяет свое отношение ко Псу, наверное, даже на смертном одре.       – Меня не огорчает даже то, что он мне за это отомстил, – фыркает Люциус. – Дело в другом. Меня огорчает то, что я теперь должен начать все заново. Все мои усилия пропали даром из-за слишком ненадежной, как ты и предрекал, выдержки.       – Очень интересно, – в тон отвечает Северус. – Ты никогда не был склонен к самобичеванию, Люциус. С чего вдруг теперь решил, что твоя выдержка ослабла?       – Потому что так и есть, – не соглашается друг и больше не собирается ходить вокруг да около. – Речь идет о насилии, Северус.       Зельевар подбирается, внимательно оглядывает фигуру и останавливается на стиснутых под подбородком пальцах.       – По крайней мере, именно так это видит Блэк. Да и я понимаю, что перегнул палку, – начинает рассказывать Вуивр. – Выдержка дала сбой на Рождество, когда я попытался насильно заключить эту чертову связь. Сам понимаешь, Блэк этого не принял, и теперь мне придется заново подлизываться к этой неженке.       – Все настолько плохо? – Северус с трудом осознает то, что слышит. Люциус? Насилие? Это к Блэку-то?       – В лучших и любимых традициях покойного Лорда, – добивает Малфой, и вроде как, и говорит спокойно, а в голосе слышится неприкрытые сожаление и досада. – Чертова связь, выражаясь языком Поттера, просто сорвала мне крышу.       – Он ведь тебя провоцировал, – медленно проговаривает Снейп, мысленно заставляя себя не паниковать – в этом он точно не будет виноват!       – Провоцировал, – соглашается друг. – Но это не давало мне права, а он в любом случае чувствовал бы себя униженным и оскорбленным.       – И он отомстил? – припоминает Снейп, снова и снова пытаясь осознать и принять услышанное.       – Да так, что я потом два дня в кровати отлеживался, – кивает Люциус. – Мы – квиты, а на деле получается, что я теперь в самом начале подготовки к браку. Только Блэк меня еще и ненавидит.       – Разве он не всегда это делал? – Северус вспоминает Пса и его шайку в Хогвартсе и то, как он попятам ходил то за ним, то за Люциусом.       – Ты знаешь, нет, – Малфой неожиданно усмехается и откидывается на спинку. – В какой-то момент мне даже стало интересно с ним. Занимательно. Если отмести чувства, привнесенные магией, то Блэк действительно мог бы мне отчасти понравиться…       И вот тут Северуса перемыкает на одной единственной мысли: теперь он отомстил и Блэку… Если его усовершенствованное успокоительное работает так, что Люциус, вопреки его действию, все равно срывается, то только зельевар виноват в том, что выдержка Малфою отказала – возможно, не вмешайся он, все было бы по-другому. Они бы наверняка подрались, но Вуивр никогда бы не опустился до изнасилования.       Но кто же, черт его побери, мог знать, что этот идиот Блэк доведет ситуацию до критической точки?! Не отбросит вовремя упрямство, не подчинится хотя бы раз, не найдет компромисс, как в случае с браком, и заставит зелье Северуса не расслабить Вуивра подогретым желанием, а превратит в чудовище в глазах любого светлого мага. Чертов Блэк! Он снова рушит его планы, снова поступает в угоду только себе и снова издевается над всеми ними. И подарок превращается в яд, который «и лечит, и калечит» – для Пса он обращается местью Северуса, хотя тот и не думал о ней, а для Люциуса – не тем «успокоительным», которого Снейп желал для него всей душой. Снова его вмешательство приводит к совершенно не тем последствиям, и Северус удивляется сам себе: он никогда не был недальновидным, иначе бы на войне и года не продержался, а тут целых два прокола за такой короткий срок. О чем же он вообще думает?       – И что ты будешь делать? – после затянувшегося молчания спрашивает зельевар.       – Снова пытаться его завоевать, как советовал Люпин, – пожимает плечами Люциус. – Хотя теперь мне больше по душе подчинить его, раз оборотень уверен, что Пес однажды сменит гнев на милость.       – Кстати, об оборотне… – Северус зачем-то ляпает не подумав, а потом встречается с внимательным взглядом друга и осекается.       – Ты что-то выяснил о его аллергии? – без интереса спрашивает Малфой, но зельевар знает, как заставить его слушать в оба уха – теперь он больше не сможет молчать – хотя бы часть вины он должен признать вслух.       – Выяснил, – кивает он. – Выяснил, что проштрафился, как и ты.       Теперь очередь Люциуса сосредотачиваться на друге и удивленно поднимать брови.       – Тогда, в Хогвартсе, я Люпина не только в Попечительский совет сдал, но и напоил исправленным ликантропным зельем, – все-таки они с Вуивром далеко не чужие друг другу, и могут вполне спокойно ответить искренностью на искренность. – Исправленным так, что ни одно зелье ему больше в жизни не поможет, если его приготовлю не я.       – Вот это да… – Люциуса от удивления совершенно по-плебейски тянет присвистнуть – такая новость явно не из разряда повседневных. – И столько лет Люпин гоняет своего волка, потому что ты однажды на него разозлился? Напомни мне, не ссориться с тобой.       – Не просто разозлился, ты это прекрасно знаешь, – Снейп действительно начинает заводиться, но ссориться с другом даже и не думал.       – Знаю. И что ты будешь делать? – Люциус повторяет чужой вопрос, и Северус вторит ему.       – Стараться. Стараться, чтобы никто из их шайки об этом не узнал.       – Да уж… – Малфой осторожно кивает, а потом неожиданно начинает хихикать. – Слизерин опять в опале у всех и вся…       – У тебя от восторга истерика? Не вижу в этом ничего смешного… – Северус вспоминает про забытое вино и залпом осушает бокал, а Люциус призывает эльфа с виски.       – Я не смеюсь, я поддаюсь приступу ностальгии… И все-таки, как тебя угораздило? – Малфой продолжает улыбаться, заметно оживившись с начала разговора – и хотя бы одной цели зельевар достиг – вывел его из ступора.       – Я действительно был зол. А потом банально забыл, что когда-то исправлял зелье. Столько времени прошло… – он бы и сам никогда не подумал, что такое может произойти. – Зато ты сознательно на все это пошел.       – Сознательно, – легко соглашается Вуивр и наконец приходит в себя. – Но даже если и так, то это не отменяет того факта, что мне интересно, какой дрянью Блэк меня опоил, чтобы отомстить. Убойная штука.       – Предлагаешь мне поинтересоваться на досуге? – надо же, а в методах они с Блэком сходятся?       – Предлагаю не заморачиваться ни по поводу Пса, ни оборотня – Слизерин всегда выигрывает в конечном итоге, – Люциус салютует ему бокалом и вытягивает ноги к огню.       А Северус бы очень хотел разделить воодушевление друга, но не может. Блэк тоже из-за него пострадал. Пострадал оборотень. И в итоге расплачиваться пришлось Малфою, который хоть и любил изощренные моральные пытки, но не в отношении себя и своих близких, к коим зельевар себя тоже относит. Но это не значит, что он сможет так легко с этим смириться. Такие поступки подразумевают под собой определенную ответственность. Северус, конечно, рад бы списать все это на старые долги перед ним за издевательства в школе, но проснувшаяся не к месту совесть ставит под сомнение как саму оплату, так и размер долга. Насилие… Если бы между Псом и Люциусом не было магической связи, все могло бы закончиться Азкабаном. Или для Малфоя, или для Снейпа. Черт его знает, как друг смог договориться с Блэком, раз никто из них еще не за решеткой или не на судебном заседании по поводу развода. Удовлетворится ли Блэк этой местью? Будет ли еще провоцировать Люциуса? И что же Северусу все-таки делать с Люпином?              ***       Идея Гермионы кажется невыполнимой только на первый взгляд. Хорошенько прикинув другие варианты, типа: приглашения Драко лично и моментальное отправление в путешествие к Мерлину, если не дальше, Гарри все-таки решает остановиться на том, что Малфою лучше быть в неведении. Осталось только придумать, как исполнить желание Булстроуд.       – Гарри, а что, скоро какой-то праздник? – Соломон снова разваливается на хозяйской подушке, для вида интересуясь содержанием картинок в книге, что Поттер пытается читать перед сном.       – Да вроде нет. Почему ты так решил? – Гарри задирает подбородок, заглядывая змее в глаза, и та тут же спускается на его грудь.       – Домашний эльф принес очень много еды, – Соломон вытаскивает язык, прикасается к чужой щеке и тут же прячет. – Кажется, наши запасы еще не закончились, а он еле дотащил несколько мешков. Там была целая птица! Вот я и подумал, что, наверное, скоро еще какое-нибудь «Рождество»…       Удав искренне заинтересован – кажется, праздники, чужое внимание и обилие пищи ему нравятся. Даже несмотря на то, что зимой он стал менее активным, ленивым и сонным. И Гарри хмурится, пытаясь припомнить какую-нибудь дату, пока его не осеняет.       – 14 февраля! Соломон, ты – гений! – он безудержно смеется, заинтересовав змею.       – А что будет в этот день?       – Люди в феврале празднуют День Святого Валентина – покровителя влюбленных, – разъясняет аврор. – В этот день принято проявлять свои чувства к небезразличным тебе людям.       – А ты влюблен, Гарри? – заискивающе спрашивает змея. – Ты так обрадовался…       – Нет, я обрадовался не поэтому, – улыбается Поттер. – Просто ты напомнил мне о празднике, который как никогда лучше подойдет для исполнения моего желания.       – Желания? – переспрашивает змея, а Поттер понимает, что ему давным-давно следовало рассказать все Соломону – тот прекрасно умел слушать, отлично, ха, хранил секреты, и был донельзя непосредственен и логичен.       – Да. Я тебе не рассказывал, но получилось так, что я задолжал желание одной девушке. И она загадала мне сходить на свидание с… с тем человеком, которого я когда-то обманул, – по мере разъяснения Гарри теряет энтузиазм и хмурится – да, если рассуждать так, то ничего простого в этом действии нет и не будет.       – Что такое свидание?       – Это когда двое проводят вместе время.       – Как мы сейчас?       – Нет, это, обычно, между людьми. И они должны испытывать друг к другу теплые чувства. А еще должны быть в каком-нибудь приятном месте, где, обычно, в этих чувствах и признаются, – и опять – ничего, что могло бы иметь отношение к нему или Малфою.       – И у вас есть такие чувства? – резонно спрашивает Соломон, следуя логике хозяина.       – Конечно, нет! – отрицает Поттер, а потом задумывается над тем, не врет ли он. Снова.       – Тогда зачем она загадала тебе такое желание? Я не понимаю… – удав недовольно сворачивается тяжелыми кольцами.       – Ну… Смысл таких желаний в том, чтобы они были необычными и часто смущающими для исполнителя… Это как игра, – путается Поттер. – Но! Для меня это желание – хороший способ узнать его лучше.       – И как ты собираешься это сделать? – Соломон прикрывает глаза, начав дремать, но Гарри не обижается – ему хочется просто поразмышлять вслух.       – В том-то и загвоздка: если я его приглашу, он обязательно откажется. И как бы я его ни уговаривал, а выполнить желание не смогу, – рассказывает дальше Поттер. – Поэтому я и подумал, что можно устроить свидание так, чтобы он не знал, что я буду вместе с ним.       – Ты опять хочешь его обмануть? – змея зрит сразу в корень проблемы, и Поттер тут же тушуется.       – Нет… Нет, я просто собираюсь немного смухлевать, – торопливо оправдывается он. – На свидании принято приятно проводить время, и я постараюсь, чтобы он именно так его и провел, но при этом не буду показываться на глаза. Это ведь засчитается как свидание?       – Не знаю. Ты как-то переиначиваешь тот его смысл, о котором говорил сначала, – сомневается змея.       – Знаю, – соглашается Гарри. – Но у меня нет других идей, как еще это желание выполнить.       – А он точно не согласится?       – Я даже не буду спрашивать – настолько я уверен, – категорично утверждает аврор.       – Хмм… И как же люди проводят время в этот день? – спрашивает Соломон и опять ворочается, пока Гарри не начинает гладить недавно поменявшуюся чешую.       – На свидании… – Поттер задумывается, стараясь подобрать более общие фразы, чтобы не пришлось объяснять змее термины и названия до самого утра. – На свидании обычно ходят куда-нибудь: вкусно поесть, поразвлекаться, купить что-нибудь друг другу в подарок…       На этом Соломон засыпает, а Гарри погружается в размышления. День Святого Валентина был бы самым подходящим для такого свидания, но. Но их бы очень быстро приняли за влюбленную парочку, и случился бы грандиозный скандал, так что Поттеру ни за что нельзя появляться рядом с Драко. К тому же… К тому же он не знает, какие планы у самого Малфоя на этот праздник – вдруг он уже кого-то пригласил или пригласили его – тут тоже могут варианты. И что делать? Наверное, только пробовать. Попробовать рискнуть, и вдруг ему все-таки удастся провести это «свидание».       Для начала нужно придумать место – Гарри вспоминает о том, что на это день была назначена дружеская игра «Гарпий» с «Пушками» – и почему бы не пригласить Драко на нее? Отправить несколько билетов, якобы от лица организаторов матча, а себе взять билет через несколько рядов от него. А еще – взять с собой миниатюрный колдоаппарат, делающий моментальные снимки – и доказательство для Булстроуд будет готово. Да, это все косвенно, притянуто за уши и до смешного абсурдно, но она же сама сказала, что ни в чем его не ограничивает, а это значит, что пора быть посмелее и понастойчивее в своих действиях.       И именно так он и поступает. Сидя под маскировочными чарами в толпе именитых болельщиков, он только и может, что надеяться на появление Драко. И тот приходит. Почти перед самым свистком, но особо не скрываясь. Занимает свое место в ложе, а Гарри, как только матч начинается, достает колдоаппарат. Аврор под личиной юного отпрыска какого-то чиновника из Министерства – тут таких достаточно много, чтобы на разодетого мальчишку с новомодной магической техникой в руках не обращали внимания. Гарри отходит к верхнему входу в ложу, делает несколько снимков поля и кружащих игроков, а потом фотографирует себя на фоне трибуны и разворачивающегося действа – обладателя блондинистой макушки сложно спутать с кем-то другим. На секунды вспышки он снимает чары, а потом моментально надевает вновь, чтобы остаться неузнанным, но самим собой – на фотографии. Он целую неделю тренировался в перерывах в курилке Министерства и дома по вечерам вместе с Соломоном. Снимок выходит отличным. К тому же «Пушки» выигрывают, и это доставляет Гарри, как фанату, дополнительное удовольствие.       В принципе, похода на матч достаточно для определения свидания: Гарри послал билеты, Малфой пришел – дело сделано. Но Поттеру становится интересно, правда ли у Драко не было планов на этот день или он планировал встретиться с кем-то вечером? Поэтому он решает проследить за ним после матча. В аппарационной зоне Малфой предсказуемо исчезает, и аврор чуть не бьет себя по лбу за глупость – ну как он узнает, куда тот переместился? Он ведь может пойти куда угодно! Гарри чертыхается про себя, снова отчаивается, но все же решает попробовать хотя бы один раз угадать его местоположение, а потом, если не получится, он бросит эту затею к чертям. Предсказать действия Малфоя он не пытается, но задумывается, куда бы сам мог пойти в такой день да без спутника. В голову приходит только Диагон-аллея, и он аппарирует на удачу, торопливо оборачиваясь по сторонам в поисках знакомой макушки. Многочисленные лавки, магазины и кафе щедро украшены всеми оттенками красного и несчетным количеством сердечек всех размеров, радостная, улыбающаяся толпа прохожих состоит почти сплошь из парочек, а витающие в воздухе редкие снежинки создают на редкость романтичную атмосферу праздника. И когда Гарри видит в отдалении знакомую фигуру в темно-зеленой мантии, он не может поверить своей удаче. Малфой действительно здесь! Гарри прибавляет шагу, почти догоняет его и следует попятам.       Малфой не заинтересован ничем конкретным, по витринам скользит отсутствующим взглядом, но шагает неспешно, подавляя изредка появляющуюся на губах пренебрежительную усмешку – похоже, этот праздник не один из его любимых. Наконец, он притормаживает возле одного из магазинов и скрывается за его дверьми, а Гарри вновь озаряет идеей. Малфой заходит в «Твилфитт и Таттинг» – и чем это не шанс сделать ему какой-нибудь подарок, как принято на свидании? Аврор меняет тактику, и вместо помпезного мальчишки, он теперь – симпатичная молодая женщина с бриллиантами в ушах и в достаточно дорогой мантии, отороченной мехом. Блондинка и наверняка – новая жена какого-нибудь состоятельного мага, как подумали бы и продавцы, и покупатели этого бутика. Гарри старается придать себе вид знатока, с легким интересом рассматривает дорогие сумочки из коралловой кожи и галстуки, меняющие расцветку, а сам незаметно наблюдает за слизеринцем – тот выбрал несколько мантий и скрылся в примерочной. На вкус Гарри – серебристо-стальная пошла бы ему больше всего.       – Могу я чем-нибудь вам помочь, мисс? – девушка-консультант выглядит моложе личины Гарри, и она наверняка – новенькая в достаточно претензионном заведении, чтобы смотреть на покупателей так бесхитростно и с искренней улыбкой.       – Да, – Поттер улыбается в ответ и включает свое обаяние на полную. – Какой бы галстук вы подобрали вот к такому серому костюму?       Гарри указывает на один, припоминая, что на Малфое был похожий в их последнюю встречу в Министерстве.       – О, мисс, галстук сюда не слишком подходит. Сейчас в моде шейные платки для такого комплекта, – продавщица не настаивает, но продолжает лучезарно улыбаться, и Гарри решает положиться на нее.       – Я даже не знаю. У моего молодого человека тонкий вкус, и я боюсь ему опять не угодить, – он капризно морщит носик и притворно вздыхает. – Как будто я сама не знаю, что лучше всего подходит его фигуре, цвету кожи или к другой его одежде.       – А как он выглядит?       – Он очень похож на блондина, что ушел в третью примерочную, – быстро отвечает Гарри и кокетливо прикрывает глаза. Малфоя тут, конечно же, узнали, но даже и не подумали как-то выделять на фоне не менее богатых или знаменитых покупателей.       – Хмм… Тогда, если такой тип внешности… с таким костюмом… – девушка отводит Гарри к стойке с платками и начинает перебирать ткани. – Я бы посоветовала вот такие. Или вы все же желаете посмотреть галстуки?       Перед аврором оказываются легкие скользящие ткани нескольких расцветок и узоров, а когда он отрицательно мотает головой насчет галстуков, то тут же оказывается под горой информации.       – Лучше всего впишется стандартный аскот, но можно подобрать и оригинальный фуляр. А некоторые и от пластрона не откажутся. Даже если и не на свадьбу, – девушка хихикает, а потом спохватывается. – Если выбирать не для торжественного случая или остановиться на классическом варианте, то можно еще вот эти и эти. Повязывать их совсем не сложно, а еще можно украсить декоративной брошью или зажимом…       На витрине оказывается еще тройка экземпляров, и у Гарри начинают разбегаться глаза.       – И все-таки? – он делает вид, что ему нравятся все, перебирает ткани, щупает их, прикладывает их к своему рукаву и сомневается.       – На мой взгляд – этот, – девушка подает бледно-голубой с узорами пейсли. – Или такой.       У нее в руках оказывается что-то ярко-горчичное.       – А этот? – Гарри показывает на насыщенную мяту с узкой белой полоской и серебристой искрой по периметру.       – Тоже отличный вариант, – девушка довольно кивает и прикладывает платок к выбранному костюму для примера.       – Отлично, – аврор снова улыбается и вспоминает, что пора поторопиться, если он не хочет провалить свой план. – Упакуйте.       Он следует за девушкой к кассе, наблюдает, как поверх искрящейся упаковочной бумаги повязывают зеленый, обязательно, бант, и оглядывается на примерочные – Малфой скоро выйдет.       – Девушка, можно я вас попрошу? – Гарри прячет чек на не самую маленькую сумму в карман, нагоняет краски на щеки и невинно смущается, переходя на заговорщицкий шепот. – Не могли бы вы подарить этот платок тому блондину из примерочной? Скажите, что у вас такая акция в честь праздника… Я хочу сегодня ему признаться.       – Но мисс, а что, если он ничего не купит? – продавщица хоть и удивляется, но быстро понимает план «тайно влюбленной». Она тоже переходит на шепот, но не остеречься не может. – Или не захочет принимать подарок? Может, лучше было бы…       – Он купит и возьмет. Обязательно, – быстро увещевает Гарри. Малфой откажется от халявы в дорогом магазине? Он скорее потребует подарок развернуть, а если тот не понравится, то выберет другой, абсолютно не стесняясь. – Пожалуйста, выручите меня. Я хочу сделать сюрприз.       – Хорошо…       Девушка кивает, и Гарри торопливо ретируется на улицу, снова меняя облик, становясь мужчиной среднего возраста, ожидающего кого-то на углу магазина и от скуки поглядывающего в витрину. Как он и подозревал, Малфой не отказывается от платка – сверток кочует в пакет с другими покупками, а потом те отправляются в мэнор со службой доставки. То ли еще будет – аврор хмыкает себе под нос, уже подозревая, куда Малфой отправится дальше – после матча и магазина он наверняка проголодался или хочет пить. Почему бы Поттеру не проделать такой трюк еще раз? Кафе – через дорогу, но по пути Драко останавливается возле цветочного ларька, который накрыт сияющим пологом атмосферных чар поверх открытых лотков. Он недолго рассматривает цветы, навязчиво-бойкую ведьму, шустро распродающую ходовой товар, а потом все же скрывается в кафе, ничего не выбрав. А Гарри, опять преобразившись, пристает к продавщице. На этот раз он притворяется знойным испанцем, который поссорился со своим другом и хочет хоть как-то загладить вину. Ведьма смеется в голос над неуклюжим влюбленным, конечно же, заприметив одинокого и не самого радостного блондина среди покупателей, и обещает помочь. Гарри выбирает одинокую красную розу – большой бутон с тяжелыми лепестками, прихваченными по краю декоративным инеем. Малфой обязательно идет назад той же дорогой, снова засматривается, но ничего не покупает, а ведьма тут же обращает внимание на «молодого мужчину, который не имеет права быть одиноким в такой день! Пусть возьмет цветочек да подарит хоть первой встречной!» Поттер уверен, что тот так не поступит, бережно пряча двойняшку розы в складках мантии.       И вот теперь ему точно можно отправляться домой. Этого более чем достаточно, чтобы сойти за свидание. Но Гарри с огромным удовольствием просто схватил бы Малфоя за рукав, утащил обратно в кафе и выпил бы чашку кофе в компании гневного брюзжания, ехидных замечаний и ядовитого сарказма. Вот только Драко вырвался бы из хватки, послал его подальше и удалился бы в гордом одиночестве, сетуя на уже просто наглую назойливость гриффиндорца. Поэтому Гарри уходит один, больше не обращая внимания на сладкие запахи, витающие по всей аллее, и не мечтая о шоколадном пудинге на десерт – настроение отчего-то предсказуемо портится.              ***       Митчелл соглашается с доводами Сириуса только когда тот приносит шкатулку с брошью и демонстративно выкладывает их на стол. А уж поприсутствовав при сцене «порки» племянника Швейц, и вовсе отодвигает любые сомнения в дальний угол сознания – Сириус может быть крайне убедительным, когда надо. В конце концов, запугать и так трусливого мальчишку – это не с Вуивром вести беседы о маггловском фондовом рынке. И кстати, насчет Вуивра…       Когда его заказ доставляют, Бродяга просит Митчелла остаться после работы. Тот утверждал, что увлекался ядами, и Сириусу интересно, знаком ли ему такой рецепт. Митчелл смотрит с опаской на незнакомый состав, любопытствует, где это мистер Блэк собрался применять подобное, а получив в ответ предупреждение о том, что знание – не всегда сила, все-таки соглашается внимать. И конечно же, соглашается выучить рецепт наизусть, но нигде и никогда не воспроизводить, помочь с нарезкой ингредиентов и расчетом длительности эффекта, и больше не ставить под сомнение решительность своего начальника. Для Сириуса это важно – он должен доверять своим подопечным, а Митчелл у них пока самое ненадежное звено. Поэтому он и решается на этот шаг, заодно научив помощника редкому зелью и поведав парочку занимательных историй о племени с восточного побережья заросшего джунглями континента.       Он тщательно готовится к тому, что собирается совершить, просчитывает ходы и варианты, придумывает убийственные фразы и даже не отдергивает себя от потирания рук в предвкушении. Очень скоро Малфой пожалеет, что посмел причинить ему боль.       Он думает только о мести, запрещая себе отвлекаться на какие-либо другие мысли или голоса в своей голове – совести, разума или сердца. Только уязвленной гордости он сейчас внемлет, и знает, что если не накормит эту прожорливую суку, она его в покое не оставит. Как и Малфой.       Пробраться в чужой кабинет не составляет никакого труда. Ряд коллекционных бутылок сверкает за дверцами шкафа, и Сириус выбирает одну наугад, осторожно откупоривает и добавляет зелье в алкоголь.       «Что это ты делаешь, Блэк?» – скрипучий голос раздается из-за спины, и Бродяга чуть не подпрыгивает от неожиданности. А обернувшись, обнаруживает на картине с пейзажем близлежащего парка темную фигуру тестя. Или свекра?       – Мщу, сэр Абраксас, – Сириус улыбается и отвечает не таясь, прекрасно зная от других, более болтливых, портретов о непростых отношениях отца и сына.       «Собрался отравить его?» – Абраксас вопросительно приподнимает бровь, но больше ничем не выдает своего беспокойства.       – Он этого заслуживает, но я не собираюсь сидеть из-за него в Азкабане, – парирует Сириус. – Это – не яд, но и не что-то тривиальное, типа зелья от запора.       «Это связано с тем, что случилось на Рождество?» – быстро определяет мужчина, и Сириус даже не удивляется тому, что портреты уже наверняка не раз обсудили всплески магии и ссоры между супругами. Хвала Мерлину, что в спальне Сириуса не было картин, иначе содеянное очень быстро стало бы достоянием всей галереи.       – Именно. Ваш сын причинил мне боль, и я в своем праве ответить ему тем же, – кивает Блэк, а видя, что Абраксас продолжает хмуриться и испытывающе на него смотреть, добавляет. – Хотя с куда большим удовольствием я вынес бы все это на обозрение общественности, и тогда в Азкабане оказался бы Люц.       «Но ты этого не делаешь», – задумчиво говорит предок, кривясь на плебейское прозвище.       – Да, сэр Абраксас. Мой яд не принесет ему вреда после, но заставит помучиться в процессе, – отвечает Бродяга и решает предупредить. – Позволите мне это сейчас или предпочтете для него прилюдное линчевание?       Сириус усмехается и складывает руки на груди, подозревая, что именно выберет этот Малфой. За Люциуса он бы, пожалуй, не поручился.       «Поставь бутылку с краю. Он обычно хватает первую попавшуюся не глядя», – сэр Абраксас сердито поджимает губы, но все-таки дает добро на экзекуцию.       Теперь останется дождаться Вуивра на вечерний «моцион» за бумагами и убедиться, что он выберет именно эту бутылку. А после перенести бессознательное тело в спальню, связать, поставить антимагический полог, привести в чувство и с удовольствием наблюдать, как Малфой мучается.       Сириус по себе знает, как действует этот состав – пробовал там же, в джунглях, среди аборигенов, душной ароматной ночью, наполненной лишь желанием. Обряд Совершеннолетия, Таинство Полной Луны и Праздник Урожая в одном флаконе. Хотя тогда был не флакон, а выдолбленная из дерева чаша, из которой все понемногу отпивали. И придя в себя только к следующему вечеру, Бродяга очень заинтересовался этим рецептом – чего-то именно такого в его практике еще не было, хотя подобных стимуляторов, релаксантов и афродизиаков он перепробовал немало. Этот отличался садистским сплетением похоти и боли, а под конец действия выдавал галлюцинации с предсказанием будущего. Сириус Люца и видел – видел, как размашисто бьет его по лицу в Министерстве… Предсказание все-таки сбылось, но тогда ему было не до этого, а сейчас он бы с радостью это повторил. Да, он почти мечтает об этом…       Малфою хватает самой мизерной стимуляции – немного подразнить, расстегнув рубашку, прикоснуться многообещающе, выдохнуть на ухо да пустить в ход зубы. Но очень быстро Сириусу это надоедает – пора переходить к части с болью. Он знает, что оставить Малфоя в таком состоянии будет достаточной карой – возбуждение будет усиливаться еще больше, до такой степени, что может убить более «неподготовленную» жертву. Но Бродяга прекрасно знает, насколько силен его супруг, и нисколько не сомневается, выбирая почти максимальную дозу. В конце концов, есть еще магическая связь, и вот она-то и станет последней каплей и гарантом того, что Вуивр навсегда запомнит, что можно делать в отношении своего мужа, а что – нельзя.       В эту ночь он впервые за последний месяц отлично высыпается, очухиваясь лишь поздним утром, плотно завтракает и только потом отправляется проверять своего муженька. Люциус, конечно же, в беспамятстве, и Сириус, разглядывая отвратительную лужу на простынях, злорадно усмехается. Дело сделано. С чувством полного удовлетворения он снимает антимагический полог, оставляя лишь небольшой участок под кроватью, куда помещает палочку Малфоя – пусть потрудится позвать эльфа и предстать ему в таком виде, ведь простое акцио не сработает. Зато теперь Сириусу гораздо легче. Это не относительно невинные забавы, которыми они развлекались в Хогвартсе, сейчас у них совершенно другие средства, и он готов их использовать при необходимости.       С чувством упавшего с души камня – одного из самых больших, но далеко не единственного, он отправляется на работу. Первое дело почти завершено, и осталось только решить вопрос с эльфом – Гермиона, естественно, рада помочь. Сириус приукрашивает ситуацию, не вдается в подробности, но девушке хватает и этого. Несколько дней они утрясают бумажную волокиту, подбирают Нуну подходящую семью и даже лично присутствуют при подписании контракта с новым «работодателем». Теперь все будет по-честному, и эльфа защищает закон. А еще Сириус закономерно встречает в юридическом отделе Драко.       – Я надеюсь, вы здесь не по поводу бракоразводного процесса, – мальчишка утаскивает его в свою каморку и заметно нервничает, на что Сириус не может не усмехнуться, хоть и понимает его опасения.       – Успокойся, Дракон. Я здесь по делам своего агентства, и пока не собираюсь разводиться с твоим папашей. Ему придется меня потерпеть.       Драко кривится, но быстро расслабляется, тут же осторожно интересуясь.       – Просто с учетом сцены, свидетелем которой я стал… Это вполне прогнозируемое будущее.       – Да. Такая сцена была и будет далеко не единственной, но пока ни одна из них не достаточна для развода, – хотя Люциус и подошел почти к самому порогу такого предела.       – А что стало поводом для нее? – не унимается племянник, и Сириус видит за интересом беспокойство не только за отца, но и, удивительно, за дядю.       – Скажем так… С ревностью твой отец иногда перебарщивает, – Бродяга хмыкает на такую интерпретацию, но это, пожалуй, все, что он может ему сказать. Откидывается на спинку жесткого стула и утомленно вздыхает.       – Ревность? – Драко – за столом напротив – удивленно поднимает брови и сразу же прикусывает губу. – К Марджет?       – К ней самой, – кивает Сириус. – Хотя у меня и мыслей о ней никогда не было, а он посчитал, что я его провоцирую.       Драко качает головой и надолго замолкает. Сириус собирается уйти, вспомнив, что у него еще остались дела в агентстве, но племянник грузно опускает сцепленные руки на стол и тяжело дышит.       – Я должен признаться кое в чем, Сириус… – но в глаза он смотрит без страха. – Это я подбил Марджет на знакомство с тобой. Я был против вашего с отцом брака, и надеялся, что она сможет «охомутать» тебя раньше… Но я не думал, что она и после свадьбы продолжит действовать…       Он замолкает опять, потупляет взгляд, а Бродяга, осознав услышанное, только усмехается.       – Я рад, что ты рассказал мне это. Но если у Ниа и были в отношении меня какие-то планы, то после свадьбы их больше нет. Да и я все это время мог думать только о твоем отце, а не об измене.       – Злитесь? – Драко неловко кашляет, переживая признание, но старается быть максимально откровенным.       – На что? На то, что тебе не по нраву наш брак, и ты хотел разрушить его каким-либо образом? Драко, это – твое право, – Сириус искренне улыбается. – А наше с Малфоем право – выбирать себе супругов. Марджет помехой не станет – мы сами к этому придем.       – Хорошо, но я все-таки не должен был вмешиваться в ваши с отцом дела, – Драко фыркает и, кажется, обижается. – В свою защиту могу сказать, что у Поттера в этом плане тоже «рыльце в пушку».       – Гарри? Поясни, – Сириус прекрасно знает позицию крестника, но ему интересно, что все-таки между ним и Драко происходит.       – Он меня поддержал с идеей развести вас еще до свадьбы. И так же, как и я, собирался поискать подходящую женщину среди своих знакомых. А потом выяснилось, что он соврал, – он поджимает губы и отворачивается к искусственному окну на правой стене.       – Так ты поэтому на него обиделся? То-то он смурной ходит, – Бродяга смеется над услышанным – все это такая ерунда по сравнению. И она такая же милая, как и надутые губки племянника.       – Вам смешно? – Драко загорается так же быстро, как и Гарри – терпения у них личурки наплакали.       – Нет, что ты. Просто мне кажется неоднозначным то, что ты говоришь, – Сириус примирительно поднимает руки. – Как ты и сказал, он хотел тебя поддержать. А вот то, что соврал – это плохо, это я осуждаю.       Он продолжает веселиться и все-таки выводит Драко из себя.       – Интересно, что сказал бы отец по поводу моих действий, – цедит он сквозь зубы, хотя, наверняка, не посмеет этого сделать – Люциус будет далеко не рад.       – А ты не говори, – предлагает Бродяга. – Ему и со мной проблем хватает. На тебя я не сержусь, а если пообещаю обидеться на Гарри за ложь, то ты его простишь?       Мальчишка вспыхивает мучительно краской то ли гнева, то ли смущения, и вот почему Сириус находит ситуацию такой забавной – молодо, зелено.       – Все еще не смешно, Сириус.       – Да, но вы такие милые с Гарри. Вы ведь давно не враги, и не школьники, чтобы до сих пор задирать друг друга.       – Вы с отцом – тоже, – замечает Драко. – И с Северусом вы вдруг тоже не помирились.       – Тут другое, Дракон, – возражает Сириус и не дает племяннику закономерно возмутиться. – Вы с Гарри еще можете остановиться и не терять время на бессмысленную вражду. А для нас она стала частью жизни.       Племянник осекается, услышав ответ, и задумывается. А Сириус твердо уверен в том, что говорит – именно так все и есть. И если Гарри пытается хоть как-то исправить положение, то и Драко можно к этому подтолкнуть.       – Я не собираюсь читать тебе нотаций, – Бродяга легко поднимается на ноги. – Это только твоя жизнь и твои решения. Но если тебе понадобится совет или какая-нибудь помощь, то я обязательно тебе помогу. Без вранья.       Он улыбается и, дождавшись согласного кивка, покидает кабинет. Кажется, ему удалось достучаться до мальчишки. А Гарри… А с Гарри он тоже обязательно поговорит.              ***       Ко Дню Влюбленных в его лавке тоже появляются новые покупатели – любители экзотики и расчувствовавшиеся старички, желающие поностальгировать вместе со своими половинками. А еще появляется Северус – и вот уж чего необычнее быть не может. Ремус удивленно взирает на переминающегося с ноги на ногу зельевара и сам отчего-то начинает нервничать. Взбудораженный Снейп – это более чем подозрительно. Особенно, когда тот так тщательно пытается это скрыть.       Люпин провожает последних посетителей, закрывает входную дверь на ключ и указывает зельевару на кресла. Кларисса перебирается со своего насеста на одну из спинок и всем своим видом показывает, что собирается внимательно слушать чужой разговор. А Северус и не возражает, на автомате достает угощение для птицы и крошит его в пальцах, отдавая по кусочку.       – Северус, что-то случилось? – осторожно спрашивает Ремус, прервав затянувшееся молчание, и то, как зельевар вздрагивает от его голоса, заставляет оборотня похолодеть.       – Случилось, – кивает зельевар, пристально смотрит ему в глаза и достает палочку. – Мне нужно, чтобы ты дал мне Нерушимый обет.       – Обет? Для чего? – это уже как никогда серьезно, и Снейп мог бы и не быть таким загадочным и рассказать все с начала.       – Ты, кажется, хотел благодарить меня за помощь с зельем, – Северус кривится, недовольно фыркает себе под нос и все-таки продолжает. – Я выяснил, что не так с тобой и с зельями, что ты принимаешь. И мне нужен Обет для того, чтобы ты ничего никому не рассказал о том, что узнаешь.       Ремус удивленно приподнимает брови и молчит, осознавая услышанное. Что может быть такого в этой информации? Что-то странное, незаконное, аморальное? Все вместе или же совершенно не то? Но оно, однозначно, связано с Северусом.       – Это как-то связано с твоей работой? – даже если он на это согласен, это не значит, что он даст Обет вслепую.       – Да, связано, – кивает зельевар, и весь его вид просто кричит о том, что ситуация более чем серьезная.       – Хорошо, тогда я согласен, – просто говорит Люпин. – Но ты же расскажешь мне все?       – У меня нет другого выбора, – а вот теперь Северус выглядит донельзя усталым, вымотанным и морально, и физически. Он немного расслабляется и прикрывает глаза. – Я не буду врать тебе, Люпин… Потому что, отчасти, то, что ты услышишь – противозаконно. Но я все равно прошу Обет.       – Северус, если это связано с тобой, то я, конечно же, согласен, – Ремус мягко улыбается, пытаясь его приободрить, но добивается ровно обратного эффекта – зельевар снова хмурится.       – Твоя «благотворительность», Люпин, мне порядком осточертела, – ехидничает он. – А скоро она станет совсем неуместна…       – Тогда начнем? – предлагает оборотень, понимая, что зельевар уже на пределе своей выдержки.       – Ты ничего никому никогда не расскажешь о том, что услышишь сегодня от меня, – Снейп формулирует обещание, а Ремус послушно его повторяет.       Магия следует за его словами, вьется по запястьям тонкими нитями, впитывается в кожу, слегка обжигая, и быстро исчезает, закрепив Обет.       – Теперь ты можешь рассказать, – предлагает Люпин и наполняет чашки горячим чаем с ароматом цитруса.       – Это я виноват в том, что ликантропные зелья тебе не помогали, – резко говорит Северус и внимательно следит за чужой реакцией.       А Ремус замирает с чашкой в руке и глубоко вздыхает. Он молчит, не зная, что сказать в ответ, но теперь становится понятно, зачем Снейпу понадобилось заставить его замолчать.       – Ты не выглядишь удивленным, – теперь очередь зельевара осторожничать – он совершенно справедливо боится того, что ему могут сказать в ответ. Или сделать.       – Ты знаешь… Я предполагал что-то подобное, – наконец поясняет Ремус, потому что так оно и было. – Я не сразу обратил внимание на «неполадки» с зельями – я тогда ушел в стаю, а там не всегда удавалось принимать ликантропное. Но там же я смог начать… «адаптироваться». А потом стало еще больше не до этого – война набирала обороты. Я мог только предполагать, кто мог ненавидеть меня достаточно сильно, чтобы каким-либо образом испортить зелья. Конечно, не сбрасывая со счетов и другие версии. Мне не удалось что-то выяснить, но мысли остались. Это было тогда, в Хогвартсе? Перед моим увольнением?       Снейп кивает в ответ и продолжает судорожно стискивать палочку в руках – с оборотня станется заболтать его, а потом ударить исподтишка. Уж на что тот способен, он знает еще с войны.       – Ты был очень зол на меня? Это стало мотивом? – Ремус вздыхает, откидывается на спинку кресла и не знает, как реагировать на признание. Даже если он предполагал такой исход, он отчего-то не может «полноценно» злиться на Северуса. Скорее, испытывает досаду, раздражение и боль. Или, по крайней мере, не до такой степени…       – Люпин, я банально забыл, что когда-то исправил твое зелье! – а вот теперь Снейп взрывается, не выдержав эмоционального давления. – Да, тогда я был очень зол, но это не давало мне права мучить тебя столько лет.       – Не давало. Как, например, мне и Мародерам никто не давал права мучить тебя в школьные годы, – Ремус передергивает, но он хочет найти достойный мотив чужим действиям.       – Дело не в этом, Люпин! Тогда мы были детьми, а я совершил это абсолютно сознательно, – и все-таки не похоже, чтобы зельевар так уж мучился угрызениями совести. Скорее, он чувствует себя обязанным перед ним, поэтому и пришел с «повинной».       – Я знаю. Поэтому будем считать это расплатой за наши «несознательные» действия, – им ведь обоим будет легче принять это за месть. Принять, пережить и забыть. Начать все с чистого листа. – Что мы будем делать дальше?       – Люпин, ты не можешь так просто это принять, – зельевар не то злится на его предложение, не то в шоке от такого поворота событий.       – Отчего же? Могу, – Ремус пожимает плечами. – А почему не можешь ты? Совесть замучила?       Снейп вспыхивает, осекается и вот теперь точно на взводе.       – Представь себе, – ядовито цедит он. – И так замучила, что я потребовал с тебя Обет, чтобы не попасть в Азкабан.       – Я принимаю твои «извинения», – Ремус усмехается и действительно может понять и причины, и следствия, и мотивы зельевара. А также его изощренные попытки исправить ситуацию «не испачкав свои руки» еще больше. – И не в претензии.       – А должен. Потому что об извинениях не было и речи, – зельевар все еще взбешен, но не может не отвлекаться на полусерьезный тон собеседника.       – Однако, как я и сказал, я не в обиде на тебя. Ну, не в такой сильной, как ты мог ожидать, – уверяет его Люпин. – Лучше скажи, ты исправишь то, что сделал?       – Естественно, – Северус складывает руки на груди и сердито сжимается, глядя, как ворона опускается на столик между чашками и начинает заинтересованно изучать их содержимое.       – Кларисса, не смей брать конфеты, – Ремус тут же дергается к любимице, аккуратно берет ее двумя руками и относит на насест. – Ну, ну… веди себя послушно.       Когда он возвращается, зельевар все еще не меняет позы, и Ремус прислушивается к себе. Ему только что сказали, что все эти годы от мучений его мог избавить один только искренний разговор. Одна только попытка признать свою вину, и он мог бы… Он не может винить Северуса. Он знает по себе, насколько глубокими могут быть старые раны, насколько спонтанными могут быть решения, принятые в буйстве чувств, насколько тяжелым может быть груз ответственности. Ему не в чем винить зельевара.       – Как ты это сделал?       – Изменил состав зелья. Но так, что оно до сих пор на тебя влияет, – объясняет Снейп. – И сниму его эффект так же.       – Тогда… – Ремус задумывается над тем, как будет объяснять это Сириусу и Гарри. – Тогда, наверное, лучше делать это постепенно, чтобы не возникло лишних вопросов, да?       – Что ты будешь врать своим друзьям, меня не касается, – Снейп все еще уязвлен и торопливо поднимается на ноги. – Исправленное зелье будет готово к следующему полнолунию.       – Хорошо, я что-нибудь придумаю, – покладисто заявляет оборотень, но не торопится отпускать зельевара «с пустыми руками». – И еще кое-что, Северус…       Снейп замирает на пороге лавки и недовольно оборачивается.       – Раз уж мы теперь квиты друг перед другом, то, может быть, ты и ненавидеть меня перестанешь? – он знает, что это – всего лишь дешевая подначка, но не попросить не может. Так долго лелеемая надежда начинает сбываться. – Или хотя бы станешь терпимее в отношении меня?       – Посмотрим. Не все сразу, – Снейп метает молнии глазами, еле разжимает зубы, чтобы ответить, но Ремус знает, знает, что тот вскоре успокоится. Проанализирует ситуацию и придет ровно к тем же выводам, что и Люпин. И тогда… Может быть, действительно, будет относиться к нему чуточку иначе.       Что за чудесный Валентинов день выдался у него в этом году. Сказка, не иначе.              ***       Люциус решает все-таки рассказать Северусу о том, что произошло. Не из-за мук совести, естественно – он просто устал. Устал так, как, наверное, никогда в жизни – даже на службе у Лорда было более чем предсказуемо, а вот что может выкинуть Блэк и представить страшно. И уж никогда бы Люциус не подумал, что Пес выберет именно такой способ расплаты. Тот мог быть предсказуемым, но Люциус-то думал, что Блэк больше ни за что в жизни к нему не прикоснется, а вышло наоборот, и это более чем… пугает? Да, возможно. А еще интригует – неужели Блэк все-таки не настолько брезглив? Не настолько мелочен, горд и самолюбив, чтобы отплатить ему той же монетой? Это последствия связи или Блэку стоило учиться в Слизерине, а не в Гриффиндоре? И если по поводу факультетов уже бесполезно вопрошать, то вот о связи стоит подумать – как она повлияла на Сириуса? Это Малфой после насилия был в шоке, подстегиваемом еще и магией, а на Блэка акт расплаты повлияет так же? Вдруг случится чудо, и магия поможет принять месть, как достаточную цену за содеянное? Люциус может только уповать и надеяться, лежа без сил в испачканной постели.       Пробуждение не принесло ничего хорошего: ни облегчения, ни радости от того, что он свободен и пытка закончилась, ни умиротворения от того, что он это пережил. Последствия ночи сказались на нем так, что он пожалел, что так «легко» отделался. Тело болело невыносимо – каждая клетка от макушки до пят агонизировала тупым раздражающим нытьем, колола в боках, снимала кожу заживо, валуном лежала на сердце и не давала даже думать о том, чтобы прикоснуться к гениталиям. Он даже к вечеру не смог подняться с постели. А еще оценил задумку Пса с палочкой и действительно чуть не покраснел перед эльфом – но тогда его очень быстро отвлекли совершенно другие мысли: об этом не должен узнать Драко, и Северуса не должна принести нелегкая именно в тот момент, когда он в таком плачевном состоянии. Поэтому он велел эльфу молчать под страхом смерти, принести ему палочку и несколько восстанавливающих зелий. А вечером…       Вечером ему пришлось в срочном порядке вызвать фамильного лекаря – поход в ванную оказался ужасным сразу из-за двух вещей. Сначала на пороге его встретило чудовище, позже опознавшееся как собака. Очень грязная, истощенная и отвратительная собака. От голода у нее слюна текла из пасти прямо на дорогой кафель, в мутных глазах собиралась белесая влага, на впалых боках туда-сюда ходили хорошо просматривающиеся ребра. Собака молчала. Смотрела на Люциуса добрую минуту, а потом медленно развернулась и похромала к противоположной стене. Малфой заметил, что задняя лапа животного не то сломана, не то сильно поранена, и собака старается не наступать на нее. А потом псина исчезла так же, как и появилась – бесшумно, внезапно и незаметно. Люциусу подумалось, что он все еще спит, что это – болезненный морок, но естественный позыв организма, ради которого Малфой все-таки поднялся на ноги, снова напомнил о себе, убеждая, что это не сон. А значит, псина вполне может быть галлюцинацией или еще чем похуже. И пока Люциус рассуждает об этом, морщась от резкой боли в мочеточнике, второй «сюрприз» оказывается на дне унитаза – кровь в моче – определенно не самый радужный симптом. И он вызывает врача.       Вышколенный колдомедик преклонного возраста не смеет смотреть ни встревоженно, ни осуждающе, внимая скорректированной версии приключившегося. Он проводит осмотр, довольно быстро ставит диагноз и выписывает необходимые зелья. Берет кровь на анализ и не обижается на упоминание о конфиденциальности – все будет сделано в лучшем виде и только так, как пожелает Малфой. Которому теперь только и остается, что вернуться в постель, напиться горьких снадобий и ждать, когда боль уляжется. Ему вообще больше ничего не стоит делать. По крайней мере, пока. Ну, разве что, поговорить со старым другом…       Северус действительно помогает ему отвлечься: обличив произошедшее в слова, произнеся эти слова вслух, поняв их значение, Люциусу и правда становится легче принять случившееся. А уж когда Снейп говорит о своем «проколе», Малфой очень быстро отвлекается на другую тему. Вот никогда бы он не подумал, что Северус может быть так жесток. Да, под воздействием импульса, обстоятельств и давления, но все же не до такой степени. Зельевар же не Малфой, чтобы так грубо отвечать своему противнику. А получается, что и друг недалеко ушел. Это же сколько лет оборотень мучился… Люциус поражается красоте, размаху, безалаберности и дикости совершенного. Всему и сразу. А еще – небывалому спокойствию друга. Да, он все еще ошарашен, но еще Люциус видит в нем уверенность в собственных силах, в том, что он может со всем этим справиться. И вот чему у него стоит поучиться – выдохнуть, успокоиться, прекратить ныть и взяться за дело по-новой. Забыть о досаде, стараниях, ушедших впустую, и снова приступить к работе. Один раз он Блэка уже завоевал, во второй раз тоже обязательно получится. Просто нужно быть еще умнее, еще изворотливее и упрямее. У него все получится, если он в это поверит.       И именно эти мысли заставляют его искать встречи с Сириусом накануне Дня Святого Валентина – такой шанс он обязан не упустить. Блэка он находит на Гриммаулд-плейс. Вернувшимся почти сразу после его появления, отряхивающего снег с мантии и тоже безумно усталого.       – Надо бы закрыть от тебя камин… – бросает Пес на ходу, скидывает мантию и скрывается на кухне.       – Не стоит этого делать, – ровным тоном просит Люциус, следуя за ним. – Мало ли что может случиться…       – Например? – без интереса бурчит Блэк и нетерпеливо приникает к графину с водой.       – Например, я могу тебе срочно понадобиться…       – Никогда, – фыркает тот на слабые предположения и утирает рот рукавом. – Это я тебе постоянно для чего-то нужен. Что на этот раз?       Сириус на него даже не смотрит, но и не рычит, как весь прошлый месяц. Это дает мизерную, но надежду.       – Ужин в ресторане. Завтра в восемь, – оповещает Люциус, наблюдая, как Блэк медленно гладит змею, проснувшуюся от их появления. Удав вперяет в Малфоя пристальный взгляд и, как Люциусу кажется, быстро напрягается, готовясь как будто к прыжку. Это плохой знак, и то, что Блэк подошел погладить змею, тоже.       – Я занят, – коротко отвечает Пес, продолжая его игнорировать.       – Тебе придется отложить свои дела, Сириус. Завтра, смею напомнить, День Влюбленных, и мы обязаны появиться на публике, чтобы поддержать свой статус, – он знал, что будет непросто и что придется уговаривать.       – То, что мы теперь в расчете, не означает, что все вернется на свои места, – хмыкает Блэк и только теперь начинает раздражаться. – Или ты хочешь сказать, что мы вернемся к тому, с чего начиналось?       – Пожалуй, так, – кивает Люциус, ликуя про себя от того, что Блэк так быстро сообразил. Даже зная, что тот будет артачиться до последнего. – Мы квиты, поэтому давай постараемся двигаться дальше…       – Нет, – Пес перебивает, и по всей видимости, Малфою все-таки придется уговаривать.       – Да, Блэк, – теперь придется отбросить шутки в сторону. – Ты все еще не подал на развод, а это значит, что мы – все еще супруги. Так что потрудись выполнять свои обязанности.       – Это которые? – оскаливается Сириус. – В мои обязанности входит терпеть насилие?       – Нет, черт тебя побери! – срывается Люциус – даже на уговоры его не хватает – магия вьется в груди, окатывает жаром и требует мужчину напротив в безраздельное пользование себе. – Я прошу об одном только ужине! И ты не переломишься, если…       – Хорошо, – снова обрывает его Блэк. Резко, но почти спокойно. Даже усмехается, и Малфой тут же холодеет от того, что может стоять за этой усмешкой. – Поужинаем. Но в маггловском ресторане, где впервые обсуждали наш договор.       Малфой оценивающе смотрит на супруга, гадая, где тот прячет подвох, и все-таки соглашается на уступку.       – Договорились.       И следующего дня он ждет словно вынесения приговора. Блэк не мог так просто ему уступить. Он наверняка приготовил какую-нибудь подлость. Чего ему ждать от этого ужина? Репортеров и разоблачения? Новой отравы в еде и питье? Или сразу авроров и тюремные кандалы? Что? На что Люциус подписался, а точнее, во что сам себя втравил? Выяснять это придется на месте. А пока подготовиться: столик, меню, свечи, цветы и подарок.       Блэк приходит вовремя – Люциус уже планировал долго и нудно дожидаться, но Пес появляется спустя пять минут с назначенного часа в сопровождении всего лишь официанта. Кивает мужу, оглаживает складки костюма и удобно устраивается на стуле. Он не выглядит отдохнувшим, но одет «с иголочки» – легкий парфюм, запонки и темно-бордовая лента в волосах – под стать розам, что Малфой приносит с собой. В отдельном кабинете тепло, сумрачно от свечей и донельзя интимно. И это Люциуса напрягает еще больше – с какой стороны ждать подвох? Но Блэк спокойно принимает букет, отмахиваясь тем, что не заморачивался насчет этого праздника так, как супруг, и вообще не видит смысла как-то отмечать подобные даты. Он выглядит уж очень подозрительно спокойным, и Люциус решает попридержать свой подарок хотя бы до второй смены блюд.       Беседа не клеится – Пес отвечает односложными фразами, не поддерживая чужие реплики, часто отвлекается на принесенную с собой газету, а на демонстративный тост «за нас» лишь фыркает прямо в бокал. И Люциусу кусок не лезет в горло, а платиновая серьга с бриллиантом – парная к его собственной, так и остается в кармане пиджака. Проколоть уши «на старости лет» вызвало бы у Северуса, например, приступ гомерического хохота, для маггловских партнеров Малфоя стало бы совершенно обычным жестом, а в глазах Поттера крестный бы еще больше стал походить на пирата. Глупо – с какой стороны ни посмотри, и все-таки романтично. «Интимно», – сказал бы Люциус. Но сейчас это слишком – Блэк что-то для него готовит, и подарки сейчас будут не к месту.       На десерт Сириус выбирает шарлотку, а Люциус чуть не давится своим кофе пополам с нестерпимым ожиданием – за этот чертов час он готов на стены лезть от волнения. И когда Блэк неторопливо заканчивает со сладким и поднимается на ноги, Малфой уже в предвкушении – сейчас начнется.       – Сегодня ночевать буду у себя, а завтра мне нужно в Уэльс. Дня на три. Связываться со мной не надо – буду очень занят, – Пес подхватывает букет, направляясь к двери.       – Блэк, постой… – Люциус не знает, что сказать, пребывая в полнейшем недоумении. – И это… все?       – А что еще? – не понимает Блэк всего пару секунд, а потом быстро ориентируется, начав ехидничать. – Ты чего-то ждал?       – Ну… – Малфой чувствует себя глупо. Обманутым, как ребенок.       – Ты же сам пригласил. И мы, вроде как, «начали все заново», – Сириус кривится и не стесняясь глумится. – Так что максимум, которого ты можешь ждать, это несварение желудка от своих волнений. Малохольный ты, Малфой. Спокойной ночи!       И он исчезает за дверью, а Люциус хватается за голову. Он его провел! Обдурил, как первокурсника, и действительно заставил ждать непонятно чего. Весь вечер спокойно наблюдал за его мучениями и радовался про себя, что муженька паранойя заживо сжирает. Ай да Блэк, ай да сукин сын… Ничего не сделав, все равно заставил Люциуса сходить с ума и вздрагивать от каждого движения. Так легко его провел… А Малфой и правда напрочь потерял свою хватку, интуицию и самообладание. Так что подарок все-таки следовало вручить – Сириус заслужил по праву.              ***       Булстроуд не дает ему поспать, вытаскивая из постели, когда на часах нет еще и одиннадцати утра. Драко всю неделю мечтал выспаться, усердно работая над новым делом, и в законный выходной намеревался встать не раньше полудня, но подруга решила по-другому. Она бесцеремонно скидывает с него одеяло, отправляет в ванную, а сама инструктирует эльфа по поводу завтрака.       – Как прошло твое свидание в День Влюбленных? – лукаво спрашивает она, пока Драко неторопливо цедит первую чашку кофе за это утро.       – Никаких свиданий. Я был один, – пожимает он плечами.       – Не верю, чтобы ты такой день провел в одиночестве. У тебя же всегда было полно претендентов для приятного времяпрепровождения, – смеется Милли.       – А ты поверь. У меня было много работы, и я не был расположен на чье-то общество. Так что просто пошел на матч, а потом прогулялся по Диагон-аллее, – заверяет ее Драко, зная, насколько любопытной может быть подруга.       – Да? А у меня другие сведения, – она хитро прищуривается, а потом с изяществом фокусника извлекает из рукава мантии колдофотографию и кладет ее на стол перед Малфоем. – Вот такие.       Драко непонимающе берет снимок и замирает от неожиданности. На фото – Поттер, болельщики и поле, да и свою макушку он быстро находит среди толпы. Он не успевает даже спросить, что все это значит, как из того же рукава Милли достает еще одну бумажку.       – А потом, говоришь, прогулялся по аллее? Не в «Твилфитт и Таттинг» случаем? – продолжает Булстроуд. – Кстати, покажи мне платок, который стоит таких денег.       Драко тяжело смотрит на веселящуюся подругу и чек, но платок призывает, терпеливо ожидая, когда Миллисент надоест крутиться с тряпкой у зеркала, и она расскажет, в чем дело.       – А потом, наверное, проникнувшись атмосферой праздника, ты приобрел цветочек? – она извлекает на свет еще свежий бутон на короткой ножке. – Вот такой?       – Булстроуд, не томи, – он почти рычит – Поттер на снимке – это уже более чем многообещающе.       – Я загадала ему сходить с тобой на свидание, – смеется девушка. – Способ он выбрал интересный, но ты бы иначе не согласился. Так что я засчитываю ему эту попытку.       – Хочешь сказать, что это все он устроил? – Драко не верит, что подруга могла так его подставить.       – А кто же еще? Билеты, чек, роза, такая же, как у тебя… Кстати, где она? – Булстроуд довольна, как Снейп, снявший с Гриффиндора сотню баллов разом. – Прекрасные доказательства.       – Я отдал ее портрету матери, – рассеянно отвечает Драко, а потом спохватывается. – Подожди, это не может быть свиданием! Меня никто на него не приглашал.       – Отчего же? – не соглашается подруга. – Приглашение на квиддич ты принял, да и потом…       – Это был обман! – Драко начинает распаляться. Больше на то, что так легко повелся, нежели на сам факт.       – А я не ограничивала его в методах, дорогой, – усмехается Миллисент. – Ты еще скажи, что тебе не понравилось.       Малфой открывает рот, чтобы возразить, и осекается. «Пушки» выиграли, платок прекрасно подошел к его костюму, а мать растрогалась от внимания почти до слез. Ему ведь действительно… было приятно?       – Этого бы не случилось, если бы он был рядом в открытую, – парирует он слишком слабо, и девушка снова непонятно чему радуется.       – О, если бы вы были вместе на публике, то сейчас бы весь магический мир сходил с ума от шокирующей новости, – предполагает она. – Так что тут Поттер поступил весьма разумно. Пока что нам хватит и свадьбы твоего отца и его крестного.       Драко представляет себе перспективу и вздрагивает – вот уж точно, скандал был бы неимоверный. И все-таки… Поттер снова его провел! И как Драко не заметил слежки? Под какой личиной он скрывался? Малфой задумывается, припоминая детали того дня, но подруга не спешит отстать от него с разоблачением.       – А что? Ты жалеешь, что он не был рядом?       – Мерлина ради, что за шутки? – он уже давал ей понять, что все ее домыслы не реальны, и пора бы спуститься с небес на землю.       – Да какие уж тут шутки? – подначивает она. – Поттер, например, прям лучился от счастья, когда отдавал мне эти доказательства. Значит, ему было очень приятно провести с тобой время.       – Милли, хватит! – он просто не может так быстро уложить это в голове. Не может принять этот факт. Свидание? В смысле не шутливое пожелание Булстроуд, а… свидание?       – Дракончик, это всего-навсего доказывает лишь то, что вы можете, когда хотите, – язвит она. – Поттер постарался быть милым и не надоедливым, а ты – расслабился и отдохнул в свое удовольствие.       – Да? Это у тебя все так просто?       – А зачем усложнять? – искренне не понимает девушка. – Может быть, пора перестать делать из вашего противостояния что-то из ряда вон выходящее?       – Ага, скажи еще – помириться, подружиться, сходить на свидание и потрахаться, – Драко тоже ехидничает. Как будто все это действительно так просто!       – Как тебе будет угодно, – снова смеется Милли. – Единственное, что я хочу тебе сказать, Драко, это то, что ты понапрасну тратишь силы на поддержание своей ненависти к нему. Используй ты его и получил бы гораздо больше удовольствия.       – Так вот что ты предлагаешь? – Драко задумывается, конечно же, не всерьез, но резон в словах подруги есть.       – Я лишь показала, что все может быть иначе, – отвечает Булстроуд. – Делать выводы и принимать решения тебе.       Милли еще о чем-то болтает, но Драко слушает вполуха, отвлекаясь на мысли о «свидании». Он и предположить бы не смог, что Поттер до подобного додумается, но тот всегда был непредсказуем, так что только удивляться и остается. А еще ловить себя на странном чувстве удовлетворения – Поттер действительно постарался ради него. Билеты на матч – это легко, а вот платок и роза – тут ему пришлось поизгаляться. Чтобы и его не узнали, и Драко не заметил. И все-таки… Насколько искренним был этот посыл? Он хотел только выполнить чужое желание или и правда хотел показаться милым, и сам получил удовольствие, как сказала Милли? Стоит над всем этим подумать или спросить аврора напрямую.       Драко размышляет над тем, чтобы послать сову, а потом решает, что увидеть воочию будет лучше – смущение Поттера не самая ординарная вещь. Теперь дело станет только за тем, чтобы выловить его в Министерстве, «прижать к стенке» и наслаждаться его невнятными отговорками.       Но выловить его оказывается не так-то просто – то он на задании, то в командировке, и Драко снова целую неделю днюет и ночует в Министерстве, тщась поймать аврора между кафетерием и курилкой. А в один из дней ему все-таки везет, и национальный герой сам натыкается на него в одном из коридоров. Поттер еле стоит на ногах от усталости, лицо осунулось и посерело, под глазами залегли мешки, а вечно растрепанная шевелюра напоминает воронье гнездо.       – Поттер, – Малфой и рад бы съязвить по поводу его внешности, но понимает, что в таком состоянии его потуги не оценят.       – Малфой, – аврор кивает и тут же хватается за стенку одной рукой – видать голова кружится. – Знаю. Знаю все, что ты сейчас скажешь по поводу моего внешнего вида.       – В кои-то веки, – фыркает Драко и вспоминает про свои вопросы. – Булстроуд рассказала мне, что ты сделал.       – И ты ищешь меня, чтобы за это убить? – равнодушно скалится Гарри. – Давай потом, сейчас я слишком устал…       – Нет, Поттер, – Малфой мгновение собирается с духом, а потом все-таки говорит то, что не давало ему покоя. – У меня один вопрос. Тогда… ты сделал все, что хотел?       Вопрос, конечно же, с подвохом, и Драко действительно может наблюдать стушевавшегося Золотого мальчика, как и хотел.       – Ты имеешь в виду?..       – Именно. Соображай быстрее, Поттер, – кивает Драко. – Ты все сделал?       – Хотел еще на кофе пригласить… – бормочет Гарри себе под нос и предсказуемо краснеет.       – Ну так пошли. Закончим это недо-свидание по правилам, – предлагает Малфой, а Поттер от его слов, кажется, готов падать в обморок.       – Ты серьезно?       – Серьезнее некуда, – кивает Драко. – Заодно и поговорим. Хватит тупить, Поттер. Пошли, пока я приглашаю.       Он разворачивается, и Поттер, как на веревочке, дергается следом за ним. Они идут в ближайшее кафе – Гарри все еще в прострации от неожиданного хода Драко, а тот лишь фыркает на его недоумение и заказывает кофе, силой заставляя себя не думать о том, что было бы, если бы Поттер захотел чего-то другого.       – Понравилось водить меня за нос? – начинает слизеринец изобличительную речь, и Поттер тут же перебивает.       – Я не дурачил тебя! Это было желание Булстроуд, и я… Ты бы ни за что не согласился, поэтому я исполнил его так, – Поттер быстро берет себя в руки и уже без страха смотрит в глаза.       – Знаю, – кивает Драко и старается быть искренним с Поттером по-настоящему. – И надо отметить, что я… кх-м… впечатлен твоими навыками маскировки. А также я, в какой-то степени, рад, что ты так поступил – не испортил мне праздник. Если ты таким способом извинялся, то твои извинения приняты.       – Мм… – понимающе мычит Поттер. – Но я же извинялся перед тобой раньше – значит, дело было в средствах? В денежном эквиваленте? Билеты на матч и магазин влетели мне в кнат…       – А ты решил купить мое прощение? – Малфой отвечает тем же, и между ними повисает просто неподъемная тишина, наполненная многозначительными взглядами.       – Нет, конечно, – и Поттер опять сдается первым. – Извини, это было грубо. Давай забудем наконец и о лжи, и об этом ее желании. Мы можем быть квиты?       – Можем, – соглашается Драко на предложение. – К тому же я, как и обещал, рассказал мистеру Блэку о твоей лжи. Он сказал, что выпорет тебя за нее.       – Вот уж… – не верит Гарри только в согласие Драко, а вот в то, что он рассказал обо всем Сириусу, и что тот ему это припомнит – обязательно.       – Кстати, о мистере Блэке, – Драко припоминает их противостояние с отцом и решает уточнить у почти-что родственника. – Он всегда настолько импульсивен и плохо контролирует свою магию?       – Что ты имеешь в виду? – Поттер подбирается и по его виду понятно, что тот не в курсе происходящего.       – А ты не знаешь? – судя по энергичному мотанию головы, аврор действительно ничего не знает. – Я еле восстановил мамин любимый сервиз, погибший в их очередной ссоре.       – Ах это… Тебе придется привыкнуть – Сириус всегда очень эмоционален. Вся наша посуда уже давно восстановлена по нескольку раз, – Поттер усмехается, но быстро перебивает сам себя. – Подожди. Ты сказал, они ссорятся? Раньше такого не было. По крайней мере, до битья сервизов не доходило…       – Именно, – подтверждает Драко, хотя не видит смысла волноваться об этом сейчас – их близкие всегда были весьма… непростыми людьми. Если не сказать – неуправляемыми. – Кажется, это началось на утро после Рождества. Сириус разорвал защитный купол поместья, аппарировав из-под него. И с тех пор ни одна их встреча у нас дома без ругани не обходится.       – Он что? – аврор давится глотком кофе и натужно откашливается. – Ты не шутишь? Малфой!       – Я не шучу. Мерлин, чего ты переполошился? – Драко не видит смысла в треволнениях постфактум.       – А с того, – Поттер успокаивается и становится донельзя серьезным. – Что это никакое не «битье сервизов»! Как часто твой отец или Сириус выходили из себя так, что не могли контролировать свою магию?       К подобной постановке вопроса Драко не был готов. Хоть он и удивился на такие сильные «чувства» со стороны своих теперь уже «отцов», во множественном числе, но никогда не придавал этому столь глубокое значение.       – Отец сказал, что они поругались…       – Ругаются они не по разу на дню, – не верит Поттер. – И разве всегда так?       – Нет, конечно, – отвечает слизеринец, но волнение аврора передается и ему. – Думаешь, произошло что-то серьезное?       – Может быть, – кивает Гарри. – А еще Гермиона заставила меня проштудировать все, что связано с магическим браком и сопутствующей им связью. Это может быть из-за нее.       – Может быть, – соглашается Малфой – он об этом не подумал. Хоть и отметил изменившееся после свадьбы поведение отца, но должного внимания на это не обратил. – Или что-то другое.       – У тебя есть варианты? – Поттер начинает растирать виски и внезапно снова выглядит в глазах Драко вымотанным до предела. – Даже сделав скидку на темперамент Сириуса, я все равно не могу сказать однозначно. Было что-то еще?       – После того, как он разрушил купол, отец перевернул вверх дном спальню Сириуса. А позже тот пытался разрушить столовую, – припоминает Драко. – Отец тогда сказал о том, что он в чем-то провинился перед Сириусом не без его же помощи. Ты что-нибудь об этом знаешь?       – Как ни странно, но нет. Дома Сириус ведет себя обычно, – задумчиво отвечает аврор. – И Ремус был обычным – ему бы Сириус первым все рассказал. Что Люциус сказал еще?       – Что он – не всесилен, а Блэк – непростой человек, но они оба с этим справятся, – заканчивает Драко. – Собираешься спрашивать Сириуса?       – Так он мне и сказал, – фыркает Гарри. Он прекрасно знает, что его бы крестный стал беспокоить последним. – У нас есть и другие «свидетели». По крайней мере, того, как он вел себя дома.       Драко вопросительно поднимает бровь, и Поттер тут же поясняет.       – Портрет Вальбурги, домовой эльф и Соломон, конечно же.       А Малфоя интересует другое.       – Хочешь, чтобы я об этом поговорил с отцом?       – Боюсь, и тебе он ничего не скажет. Как и Снейп, а мне – Ремус. Если дело серьезное, а оно уже серьезное, нас так просто в известность не поставят, – сомневается Гарри. – Хотя ваши эльфы или картины могли что-нибудь слышать…       – Ладно, я поспрашиваю, – Драко все еще не видит в этом смысла, но загадка его захватывает.       – То есть… – Поттер отчего-то вдруг снова смущается. – Мы снова на одной стороне?       – Мечтай, Поттер, – Драко дважды на одни и те же грабли не наступает. – Я всегда на стороне отца. Ну или почти всегда. Но если Блэк действительно окажется в чем-то виновным, то не поздоровится и тебе.       – С чего бы вдруг? – законно возмущается Гарри.       – С того, что он – твой крестный, и ты его вовремя не остановил. А еще – я больше не верю тебе, – отвечает Драко, ликуя – все опять на своих местах.       – Ты опять об этом? Мы же договорились… – сокрушается гриффиндорец.       – Когда это? – хмыкает Драко, поднимаясь на ноги и считая разговор законченным. – Больше никаких договоров, Поттер.       Уходит он донельзя довольный собой и удовлетворенный – все снова так, как и прежде. И не нужно ломать голову ни над своими, ни над чужими чувствами, мыслями или поступками. Все снова как никогда просто – они не выносят друг друга на дух.