Танцы над пропастью

      Глава 12. Плиэ перед портретами              Сириус не знает, как ему еще на все это реагировать. Работа с аврорами вымотала его, но принесла ни с чем не сравнимое удовлетворение – ликование, ожесточенную радость, досаду и боль. Смешение ярких и противоречивых эмоций его поначалу сбивает с ног, но позже, успокоившись, он понимает, что это – всего лишь реакция на стресс, а еще – отголоски магии. Которая бунтует, недовольно ворочается под кожей, шипит и обжигает. И вот ее может успокоить только Малфой.       Конечно, Сириус не был рад инициативе Ремуса, но сопротивлялся и возражал он, по большей части, через силу – слишком был устал и морально, и физически. И только оказавшись в постели с Вуивром за спиной, а через несколько мгновений и в крепкой хватке, ощущает, как все внутри него медленно возвращается на свои места. Голова проясняется, чувства утихают, сердце больше не заходится бешенным ритмом, и он, пожалуй, впервые чувствует такой всепоглощающий покой. Как будто что-то внутри него давно и безнадежно разбитое, наконец, начинает медленно восстанавливаться… Сириус не хочет идеализировать, романтизировать или еще как-то превозносить это влияние Малфоя на себя, но не может не отметить сам факт. Как они ссорятся и ругаются, так и легко находят равновесие в обществе друг друга. Или это был единичный случай ввиду нестандартной ситуации и стресса? Сириусу отчего-то боязно искать ответ на этот вопрос. В конце концов, он просто соглашается с требованиями Малфоя быть осторожнее, стараясь не задумываться, насколько жалкими выглядят их попытки быть предупредительнее друг с другом.       Следующие несколько дней заполнены волокитой: Сириус снова навещает Аврорат, отбивается от журналистов и разрывается между агентством и Малфоем, который, естественно, старается раскрутить эту ситуацию по максимуму. Бродяге хочется рычать и ни за что не принимать участия в той бурной деятельности, что развел супруг, но получается плохо – не то положение, где он может взять самоотвод. Поэтому он сцепляет зубы, но терпит. По крайней мере, старается. А Малфой, хоть и «закусил узду», но все же старается «дозировать» свое присутствие подле мужа. О, они оба прекрасно помнят, что между ними произошло, но это похищение заставляет отвлечься от привычных мыслей о ненависти.       А еще от ненависти хорошо отвлекает захандривший Ремус и новое дело в агентстве.       Лунатик – задумчив, рассеян и молчалив. Как только ажиотаж вокруг инцидента немного стихает, Сириус вдруг обнаруживает, что друг изменился. Что-то гложет его. Что-то такое, что оставляет тень на усталом лице оборотня. Сириус ходит вокруг него почти целую неделю, отвлекаясь на собственные проблемы, а потом все-таки находит минутку, чтобы выспросить причины необычного поведения. И начинает он с банального.       – Ремус, что с тобой? Это из-за приближающегося полнолуния? – Сириус устраивается в кресле, разглядывая привычную обстановку лавки, и не может не заметить, как друг невольно напрягается.       – Со мной все в порядке, Сириус. Полнолуние больше почти никак себя не проявляет. И это непривычно и немного страшно, – оборотень как обычно улыбается, но Сириус знает его слишком хорошо, чтобы так просто поверить в его отговорки. – Все отлично. Лучше расскажи, как проходит расследование авроров.       – Своим чередом. Они делают все, что в их силах, но чего-то нового или интересного мне не сообщали. Сам я пока не собираюсь вмешиваться или что-то предпринимать, – Сириус пожимает плечами, и он действительно пока не хочет лезть в это дело глубже, чем уже есть. Все-таки у авроров и навыков, и полномочий больше, и это дает им преимущество перед частным сыском. В конце концов, если бы Сириус хотел быть аврором, то он бы пошел к ним, а не открыл агентство.       – Хорошо. Будем надеяться, что скоро все разрешится, – Люпин по-новой наполняет чашки чаем и держится непринужденно, зная, что Бродягу не так-то легко обмануть.       – Ага, будем, – кивает Блэк. – Но если ты хотел сменить тему, то у тебя не получилось. Ремус, что с тобой происходит?       – Я не… – Люпин осекается и не может подобрать слова, чтобы выразить то, что не дает ему покоя. – Я не знаю, что тебе об этом сказать…       – Все. Или больше, – быстро отвечает Бродяга, а оборотень вдруг невесело усмехается.       – Даже если тебе это придется не по нраву?       – Да, ты же знаешь, что я всегда выбираю горькую правду, – он действительно готов принять от друга все, чем тот захочет поделиться. Ну или почти все.       Тот молчит, собираясь с духом, а Сириусу начинает казаться, что он погорячился с требованиями – похоже, Люпин еще и сам не знает, как сформулировать.       – Хм… Если утрировать, то ты же помнишь, что мое отношение к Северусу изменилось после школы?       – О, нет-нет-нет, даже не начинай, – Блэк прекрасно знает, что под этим подразумевается. И он категорически против, чтобы Ремус опять пытался в чем-либо себя обвинять. – Я не хочу ничего слышать про Сопливуса или про то, что было раньше.       – Тогда мне нечего тебе сказать, – Люпин и не думает обижаться – он улыбается и легко идет на попятную.       – Без него никак, да? – кривится Сириус. Все мысли оборотня давно уже занимал зельевар, и после своего воскрешения Бродяга очень старался вытащить Люпина из этой бездны самобичевания, но тот все еще иногда в нее возвращался. – Только не говори мне, что у вас тоже намечается какой-нибудь брак или еще какая-нибудь слизеринская авантюра.       – Нет, но ты не так далек от правды, – отвечает Ремус. – Мои чувства к нему изменились… весьма кардинально.       И снова они молчат, пока Сириус осознает услышанное, а Лунатик собирается с мыслями.       – И он даже понял это чуть раньше меня, – Ремус невесело хмыкает. – И это пока все, что меня занимает.       – Что именно?       – Возможность… – Люпин ненадолго задумывается. – Возможность быть с ним рядом.       – Зачем он тебе? – Сириус понимал в друге почти все, кроме этого нездорового увлечения зельеваром.       – Затем же, зачем тебе – Малфой, – опять усмехается Люпин. – Природа наших с тобой чувств похожа.       – Сомневаюсь, что ты хочешь его убить каждый раз, как только он открывает рот, – хмыкает Бродяга. Потому что именно этого он хотел от Малфоя, а Ремус навряд ли когда-нибудь задумывался об этом всерьез.       – Не так часто, как ты, – отвечает друг. – Я пока еще разбираюсь сам в себе и ищу решение, но, кажется, Северус был прав – я в него влюблен.       Сириус понимал, к чему тот ведет, а к высказыванию теории вслух готов не был. Это же Сопливус! Чертов Одмина, который был ехидным, приставучим, мерзким мальчишкой в школе, а сейчас – донельзя заносчивый, язвительный и грубый тип, от которого невозможно услышать ни одного доброго слова в адрес гриффиндорцев. За что такого можно любить? Сириус не может представить себе границы души и сердца Лунатика, который свои чувства интерпретирует так. Может, это какой-нибудь самообман?       – Знаю, в это трудно поверить, но я стараюсь разобраться, – тихо говорит Люпин. – Дай мне немного времени, чтобы определиться с тем, чего я хочу.       – Хорошо, – кивает Блэк со вздохом. – Но на твоем месте я бы не думал долго. Это же все-таки Сопливус!       – А ты всегда был неравнодушен к Вуивру и, в конце концов, вышел за него замуж, – подначивает оборотень. – Тебе не кажется, что для нас это, своего рода, фатум?       – Нет, я считаю, что сам управляю своей судьбой, – отнекивается Сириус. – Но постараюсь принять любое твое решение.       – Спасибо, – Люпин смотрит с нежностью и устраивает руку на плече друга – такая поддержка для них значит очень много.       Сириус старается не раздражаться при мыслях о Снейпе, переключается на что угодно, только бы не портить Ремусу настроение – тот все равно будет воспринимать это иначе. В конце концов, Сопливус помог Ремусу справиться с проблемами из-за ликантропного зелья, а это уже очень и очень много. Поэтому стоит выкинуть его из головы хотя бы на время, а прямо сейчас заняться новым делом, которое поступило в агентство.              ***       Драко встречается с Миллисент в парке. Ранняя весна звенит капелями по всей территории острова, устанавливая влажную погоду с плюсовой температурой даже по ночам. Снег быстро набухает, вбирая влагу, и теряет свой кристальный белый цвет. Драко не может поверить, что еще совсем недавно открывал рождественские подарки, а сейчас уже не использует согревающие чары, выходя на улицу. Весна быстро берет свое, и они решают пройтись по парку, сменив посиделки в кафе прогулкой на свежем воздухе.       Миллисент, под стать погоде, свежа, энергична и деятельна. Они заглядывают в несколько магазинов по пути, а потом неспешно идут по расчищенным, растаявшим аллеям.       – Как твои «родственнички» справились со всем произошедшим? – участливо спрашивает она и легко улыбается, глядя на притворно недовольного Драко.       – Отлично. Почти месяц прошел, но крики в нашем доме не утихают ни на минуту, – бормочет он.       – Что, все так серьезно? – удивляется она.       – На самом деле, нет, – вздыхает Малфой, задумывается и отвечает медленно, подбирая слова. – Они то ли перегорели и ругаются по привычке, то ли сил набираются, чтобы еще раз устроить какое-нибудь светопреставление. Не знаю… Кажется, они вернулись к тому, как все было после свадьбы, и все равно чувствуется такое напряжение, как будто снова что-то скоро случится.       – Напряжение, говоришь? – Милли не разделяет его серьезный настрой. – А может, страсть в крови закипает?       – Чушь, – отнекивается Драко.       – А я бы так не сказала. После того, какой фурор они устроили в прессе, между ними не просто «искрит», – делится Булстроуд своим мнением. – В пору ждать полноценного взрыва гормонов.       – Тебе кажется, – хотя кто он такой, чтобы спорить с ее интуицией? – Я вообще не понимаю твоего энтузиазма.       – Ну на твоем же личном фронте ничего такого же интересного не происходит, вот я и взялась за старших, – смеется она. – Кстати, а как дела у Поттера?       – Занят. Ловит преступников, – фыркает Драко, а Милли снова его подначивает.       – А раньше бы ты сказал, что тебя это не касается, – резонно замечает она. – Тебя так впечатлило свидание с ним?       – Ты опять придумываешь то, чего нет, – отрицает Малфой. – Мы всего лишь поговорили, и я простил его за предыдущую ложь. Вот и все.       – Ну я же говорю! Скучно, – усмехается она. – Давно бы мог «внести разнообразие» в свои серые будни.       – Мне хватает проблем и без этого, – Драко отрицательно качает головой и вдыхает полной грудью свежий мартовский ветер. – Пока Поттер гоняется неизвестно за кем, я каждый день жду очередного апокалипсиса.       – Уверен, что все плохо именно настолько? – спрашивает подруга, хотя на самом деле и не подозревает, что плохо именно это.       – Можешь верить мне на слово, – Драко стоит на своем, а потом начинает интересоваться сам. – Кстати, а к чему тебе чужая личная жизнь, когда есть своя?       – Ты – мой друг, и, естественно, я о тебе беспокоюсь, – отвечает Милли с улыбкой. – В моей личной жизни никаких поворотов. Виктор оказался весьма предсказуемым.       – То есть, тебе скучно, и ты хочешь его бросить? – переводит Драко.       – Я не сказала, что он посредственен, – возражает та. – Мне нравится его удивлять. К тому же, кто тебе сказал, что он – единственный, кого я интересую?       – И мысли не было, – поспешно сдается Драко. – Толпа твоих поклонников всегда была внушительной.       – Ну не толпа, но есть из чего выбрать, – смеется девушка и показушно оглядывается по сторонам. – Мне все время кажется, что за мной следят.       – Это твое раздутое самомнение заставляет тебя параноить, – поддевает Малфой и получает от подруги шуточный тычок под ребра. – Как там Блейз?       – Все еще пристает к Грейнджер, – Миллисент пожимает плечами. – Он получил какую-то должность в Отделе регистрации, и теперь познает все радости служебного романа со Всезнайкой.       – Избавь меня от подробностей, – тут же чурается Драко.       Ему действительно не интересна чужая «возня в песочнице», когда у самого нет постоянного партнера. Он видел Поттера еще раз с момента похищения, но поговорить им так и не удалось. Хотя Драко все равно ему напомнит об их новом «договоре» по поводу очной ставки. Даже если отец с Сириусом и «поутихли», это не значит, что их магия не сможет дать о себе знать в самый неподходящий момент. Пока не стало слишком поздно, им все-таки придется об этом поговорить. Рассказать, что они все-таки друг для друга представляют, а Драко и Гарри – как к этому относятся.       Поттер даже снится ему один раз – точнее, это полусон-полувоспоминание – он видит их первокурсниками. Прогулка ночью в Запретный лес, которая заканчивается барахтаньем в огромной паучьей ловушке. Так примитивно и символично, что Драко и не думает расшифровывать – они запутались, они увязли во всем этом по самые макушки, и Драко не знает, правильно ли позволить Поттеру первому сделать шаг навстречу или действовать строго по своим правилам. С каждым днем он все больше и больше сомневается, что правильно определил, чего хочет от Золотого мальчика на самом деле.       Ну а пока, он решает действовать по их первоначальному плану и попробовать выяснить, что же произошло на Рождество и что же происходило в мэноре, когда Драко в нем не было.       Эльфы боязливо жмутся по углам и стенам, причитают, всхлипывают и не могут сказать что-то однозначное. Да, хозяева очень часто ругаются, но всего всплесков магии было три – два на утро Рождества и после, в столовой, тот, что застал Драко. Про декабрьские ничего толком не известно, зато один из эльфов припоминает, что в конце января мэнор посещал семейный колдомедик. И это – все. И либо эльфы действительно больше ничего не видели, либо отец или Сириус приказали им молчать. Последнее, кстати, вероятнее всего. И это заставляет Драко задуматься: они не просто хотят скрыть от них происходящее, скорее – оградить от неминуемых вопросов и проблем, а это значит, что происходит что-то настолько серьезное, что понадобилось вызывать врача. И вот теперь Малфой-младший идет к портретам – в мэноре всегда найдутся те, кто не только что-то видел или слышал, но и те, кто смогут сделать выводы.       Картины в холле подтверждают визит колдомедика, несколько портретов дальних родственников рассказывают, что сэр Люциус выглядел весьма болезненно некоторое время назад, а мистер Блэк всю зиму был озлоблен более чем обычно. И все, на этом информация заканчивается. Драко путается в количестве версий, предположений и сопутствующих вопросов, но не может позволить себе спросить отца напрямую – он уже понял, что дело было весьма деликатным. У него остается только одна «ниточка» – сэр Абраксас. Который будет так же скрытен, как и отец, но, при должном старании, сможет подтолкнуть в правильном направлении.       В Дубовом кабинете все так же тепло и сухо. Дед на картине отсутствует, но Драко не спешит разочаровываться – он никуда не торопится, и вполне может подождать предка, скоротав время за книгой. Сэр Абраксас возвращается только часа через полтора – абсолютно бесшумно и почти незаметно, так, что внук не сразу его обнаруживает, увлекшись старым изданием «Магических законов знаков и чисел». А когда поднимает взгляд на портрет, то обнаруживает предка в излюбленной статичной позе у стеллажа с книгами.       – Приветствую вас, сэр Абраксас, – тихо произносит Драко и как обычно не получает ответа.       Дед продолжает притворяться, что читает, но он уже наверняка выучил наизусть все нарисованные фолианты. За столько-то лет загробной жизни – что Драко и сомневаться не приходится в этом фарсе. Кажется, дед заинтересован визитом внука.       – Знаю, вы наверняка не захотите обсуждать это со мной, но, боюсь, у меня больше нет источников, из которых я мог бы получить информацию, – Драко нравится быть искренним с ним – без обиняков и скандалов. – Меня интересует то, что происходит между отцом и Сириусом. Вы что-нибудь об этом знаете?       Конечно же, предок и не думает отвечать на столь очевидный вопрос, поэтому Драко стоит уточнить и более явно показать свои мотивы.       – Конечно же, кроме очевидного. Но меня волнует тот факт, что в мэнор приходил колдомедик. Если все настолько серьезно, то я обязан быть в курсе, – он продолжает пристально смотреть на темную фигуру на портрете, а через какое-то время слышит тихий тяжелый вздох.       «Твой отец пожинает то, что посеял. А Блэк кусает руку, которая его кормит. Они стоят друг друга – два заносчивых кретина. Тебе не нужно думать об этом, внук – этот идиотизм неизлечим у обоих», – строго говорит сэр Абраксас. Он, как Драко и думал, тоже не намерен что-либо ему рассказывать, но пытается своеобразно «успокоить», поминая чужие умственные способности.       – И все-таки, сэр. Потеря контроля над собственной магией – не та вещь, которую можно легко проигнорировать, – Драко пробует еще раз.       «Ну, если, в отличие от них, ты это понимаешь, то род Малфоев все-таки не безнадежен. Пусть хоть поубивают друг друга – таких глупцов не жалко», – тон предка суров, но ровен, и это говорит об убежденности Абраксаса в сказанном. А Драко пробирает холодом по коже. Дед говорит о реальной угрозе, и только этого им сейчас не хватало!       – Боюсь, мне – жалко, – отвечает Малфой и поднимается на ноги. – Спасибо, сэр Абраксас, за то, что поделились своим мнением.       Он покидает кабинет и торопится в свою комнату. Ему нужно срочно написать Поттеру – даже если Драко поначалу и не видел в конфронтации отца и Сириуса чего-то неизбежно неминуемого, то теперь не может это отрицать. Дед предупредил об опасности, и сейчас – самое время предпринять какие-либо решительные действия.              ***       Он и правда не знает, что делать с чужим откровением, которое сам же и вытребовал. Да, ему хотелось уличить оборотня в «пристрастности», но когда дошло до дела, Северус обнаруживает, что банально трусит. Черт возьми, им уже за сорок – они не эмоциональные юнцы, которые не знают, куда деться от гормонов. Ему казалось, что о любых подобных чувствах давным-давно пора забыть. В конце концов, он ведь уже «переболел» Лили, а Люпин… Люпин, кажется, никогда и не был заинтересован в романтике – Снейп ни разу не слышал, чтобы оборотень был хоть с кем-то замечен. Даже потуги этой оригиналки Тонкс прошли в пустую, о чем уж теперь говорить? А оказалось… Оказалось, что ничто человеческое оборотню не чуждо, и за всей этой показушной добродетелью, терпимостью и всепрощением все-таки могут скрываться и более глубокие, искренние чувства. А Северус, срывая с него маски, просто разворошил осиное гнездо – сам виноват, и отвечать за это ему же.       Итак, Люпин в него влюблен. И что зельевару делать? Он ведь даже ожидать от него такого не мог, хотя, в принципе, мог бы спрогнозировать такую реакцию, если бы взял в расчет свою помощь с ликантропным зельем. И Люпин не просто чувствует себя обязанным перед ним, не после признания Северуса в своей виновности, он по-настоящему увлекся зельеваром. Снейп хочет думать, что это какая-то сублимация, какой-то синдром или просто жалость со стороны оборотня, но, как бы он в нем ни сомневался, не может не видеть искренности в словах, поступках и чувствах Ремуса. Поэтому, для начала, он покупает этот глупый брелок, попавшийся на глаза в какой-то лавке по пути от гостиницы к месту проведения съезда, а после того, что происходит в Целле, отвечает ему искренностью на искренность – решает не ходить вокруг да около, и сразу же вытребовать у оборотня ответ.       И тот признается. Признается так, что чуть не сгорает от стыда, но все равно пытается огрызаться на вполне закономерные замечания. А Северус и не думал глумиться над ним – это было бы отличным компроматом в школе, а сейчас вызывает только смущение, дискомфорт и досаду. Ну какого черта Люпину приспичило переводить свои чувства в иную ипостась? Пересекались бы они раз в год на праздновании Дня Победы, игнорировали бы друг друга или натянуто улыбались, а не взаимодействовали бы вынуждено, попав под влияние своих неугомонных «дружков». Вот кто в этом виноват. Если бы Люциус не зациклился на Псе, они бы с Люпином не вспоминали друг о друге. Наверное. Или нет? Как давно у Люпина к нему чувства?       Северус не один вечер меряет лабораторию широкими шагами, размышляя над дилеммой. Люпин все-таки не стал прятаться в песок и нанес ответный визит – чары они перенастраивали молча. Северус – на защите дома, Люпин – на медальоне. Хотя зельевар уже десять раз успел пожалеть о том, что решил превратить безделушку в порт-ключ и предоставить оборотню доступ в свой дом. Зачем, Мерлина ради? Только ли из-за того, что он хотел поблагодарить его за помощь в Целле или он, сам того не осознавая, хочет сделать шаг ему навстречу? Этого он не знает. Он даже не задумывался о Люпине в подобной роли – влюбленный оборотень – курам на смех! Да еще и влюбленный в неудачника Северуса – грубого, ехидного, уродливого Сопливуса. Хороша же пара из них получится! Мерлин, о чем он думает? Стоит перестать быть поверхностным и попробовать копнуть глубже. Наверняка катализатором стало чувство вины – Люпин позволял Блэку и Поттеру творить непотребства в отношении слизеринца, и теперь он об этом жалеет. Жалеет так сильно, что готов грудью защищать зельевара во что бы то ни было. А не поздновато ли? Возможно, если бы Люпин хоть раз остановил своих дружков, Северус бы теперь иначе к нему относился, но вместо этого оборотень чуть его не убил, когда обратился. Да уж, с причинами и следствиями здесь полный кавардак… И все-таки – почему сейчас? Только ли из-за свадьбы Малфоя и Блэка или этому были и другие причины? Подумать об этом стоит, но в первую очередь – определиться, что же Северус сам должен чувствовать по этому поводу? Что он должен Ремусу ответить? И должен ли? Вопреки опасениям Люпина, смеяться он над ним не станет, но и как-то по-другому отреагировать пока не может. Перспектива начать отношения с оборотнем его ничуть не прельщает, но и отмахнуться от этой идеи он почему-то не может. Еще год назад он сделал бы это не задумываясь, а теперь… Теперь он знает, что Люпин мучился долгие годы исключительно по его вине, и не может это игнорировать.       Разобраться в мешанине этих чувств и эмоций, как ни странно, помогает Блэк. Перед первым весенним полнолунием, которое Люпин собирается провести в подвале своего дома, Северус ужинает с Люциусом в мэноре. Пес занят в своем агентстве, и они оба не ждут, что тот составит им компанию на поздней трапезе. Но Блэк является – подобно вихрю – взбудораженный, слегка озлобленный и на взводе. Люциус предлагает ему присоединиться, но Блэк только злобно фыркает в ответ.       – Уволь, Малфой. На сегодня с меня хватит общества чертовых занудных выскочек, мнящих себя пупом земли или непревзойденными гениями зельеварения! – он стремительно пересекает столовую и скрывается в смежном коридоре, ведущем к галерее. – Приятно подавиться!       Люциус с зельеваром только недоуменно переглядываются, а потом Северус не может не съязвить.       – И чего ты хотел добиться этим приглашением? Действительно хотел посмотреть, как бы мы давились каждым куском и упражнялись в остроумии? И меня уволь, Люциус, не испортить себе аппетит в его присутствии можешь только ты.       – А мне вот интересно, Северус, – задумчиво тянет Малфой. – Вы действительно насколько сильно ненавидите друг друга? К Люпину ты относишься достаточно ровно, а Блэк всегда вызывает у тебя гнев. Что между вами такого произошло? Неужто это все еще отголоски школьной неприязни?       – А ты, похоже, забыл, что было в школе, – Северус хмыкает и начинает раздражаться. Малфой был старше и не видел полной картины их отношений в Хогвартсе, но и того, что он знал, должно было быть достаточным, чтобы не спрашивать.       – Не думаю, что то, что ты мне рассказывал и чему я был свидетелем, должно настолько влиять на ваше отношение друг к другу сейчас, – помедлив отвечает друг и начинает рассуждать. – Помнится, в то время ты одинаково ненавидел и Блэка, и Поттера, Петтигрю презирал, а Люпина еще и боялся. Но сейчас ты с оборотнем чуть ли не в приятельских отношениях, а Пса до сих пор готов убить на месте. Что изменилось?       – Ничего, – отрезает Снейп. Знал бы Люциус, что именно на этот вопрос он еще не нашел ответа.       – Мне так не кажется. Наоборот, создается впечатление, что, опоив оборотня тем измененным зельем, ты получил над ним полный контроль, – усмехается Люциус. – Ты «приручил» его, если можно так выразиться. А вот для Блэка у тебя нет такого «ошейника».       – Не говори ерунды, – Северус начинает отпираться, но чувствует, что предположение друга не так далеко от правды. Что, если?..       – Отчего же? Всему должна быть причина, – Люциус смотрит на него с неподдельным интересом. – И мне очень хочется ее узнать.       – Я не собираюсь повторять то, что уже сказал и что ты и так прекрасно знаешь, – вот уж точно, не Малфою лезть между ним и Блэком – их собственные отношения далеко не идеальны, чтобы друг пытался примирить его с собственным мужем.       – Не хочешь говорить, можешь показать воспоминания, – предлагает Люциус, пожимая плечами. – Уверен, что смогу определить «переломный момент». Ты ведь наверняка не рассказывал мне о большей части их выходок…       – Даже не надейся, – отказывается Северус. – И спасибо, что все-таки испортил мне аппетит, напомнив об этом. Я бы отдал их тебе, только если бы ты собрался развестись с этой Псиной, но не ради сеанса психоанализа.       Северус поднимается на ноги, понимая, что действительно больше не сможет съесть ни кусочка из-за поднимающейся волны изжоги, и в сердцах проклинает Блэка – одним своим видом так легко вывести его из равновесия. Люциус пытается остановить друга, но тому уже нет никакого дела до деликатесов. Расстаются они без обиняков, но Северус прекрасно знает, что Малфой однажды вернется к этой теме, и тогда ему снова придется отпираться от вопросов, а пока…       Пока ему нужно ухватить это ощущение, вытащить на свет и определить – дать значение тому, что привело к такой разнице между восприятием Люпина сейчас и его – в Хогвартсе. Он что, простил его? Смирился? Решил игнорировать? Почему? Ведь вина оборотня меньше не стала, а Северус все равно не может больше на него злиться. И только потому, что стал виновен сам и теперь они «на одной стороне», или потому, что хочет увидеть оборотня с другой стороны? С той, которую он показывает сейчас. С той доброй, заботливой, отзывчивой стороны, которую зельевар определил, как влюбленность. Вот он и нашел ответ. Он хочет видеть влюбленного в него Люпина. Хочет узнать, что тот будет делать дальше. Хочет… почувствовать себя любимым?              ***       Новое дело хорошо помогает Сириусу справиться с начавшимися кошмарами. Пережив шквал журналистского внимания, он отвлекается на расследование, почти забывает о пережитом стрессе и почти контролирует количество ненависти, что возникает в присутствии Малфоя. В общем, чувствует он себя почти как обычно. Но только днем – ночь начинает наполняться отголосками воспоминаний, от которых у Бродяги озноб, паника и болезненные судороги. В них – в холодном трюме старой баржи мертвое тело девочки на полу, а заржавевшая дверь открывается, в помещение заходит один из похитителей, и под его красной маской оказывается лицо Малфоя. А потом рождественский кошмар повторяется. И теперь под его спиной не мягкая постель мэнора, а занозистые доски, покрытые изморозью и кровью Греты. Теперь на лице Вуивра не страсть, не животная похоть и не злость – он равнодушен, отстранен и ни капли не жесток, причиняя знакомую боль. Весь акт проходит механически и без единого звука, как будто Малфой и на себя наложил силенцио. После его оргазма в щели пола начинает просачиваться ледяная вода с острым железистым привкусом, быстро поднимается и топит в себе три тела – уныло, бесконтрольно и беспощадно. И Сириус каждый раз просыпается, задыхаясь и паникуя. Привкус крови во рту – от прокушенной губы, но это ничуть не умаляет ужаса этого сновидения. Даже прекрасно помня, что Малфой на утро был не менее ошеломлен и разбит, чем он сам, это ничуть не делает сновидение менее реальным. Даже зная, что Сириус спас девочку, это не заставляет его горло болезненно сжиматься, а глаза наполняться слезами…       Его собственное подсознание играет с ним злую шутку. Его непокорная магия раздражает нервы и заставляет трястись от фантомного холода. Его чертова связь с Люциусом раз за разом возвращает его в кошмар насилия, заставляя переживать его снова и снова. И прокушенная губа, и сны – лишь один из симптомов. В одно утро Сириус обнаруживает полог над своей кроватью, покрытый инеем, и это заставляет его все-таки задуматься над последним предложением супруга. Возможно, именно заключение связи поможет ему избавиться от кошмаров, вернет покой душе и приведет в порядок магические потоки в его теле. Но одна только мысль об этом вызывает оторопь, отвращение и боль. Малфой, предлагая подобное, хотя бы задумался над тем, что даже с этой чертовой связью у Сириуса может просто не встать на него? Даже со всеми теми чувствами, что он испытывал к нему до заключения договора. Он – не наивный идиот, он – самонадеянный кретин, уверенный в собственной неотразимости. Мир Сириуса крутится не вокруг него, и Малфою придется очень постараться, чтобы найти способ попасть на «орбиту», максимально приближенную к Бродяге. А самому Блэку придется постараться справиться с этими кошмарами – хотя бы зельями. Или работой.       Новое расследование его интригует. К ним в агентство обращается частный ботанический сад – кооператив ученых, изучающих гербологию, ботанику, флористику, магическое лесоводство и прочие науки, связанные с растениями, который открыл несколько лет назад оранжерею и выращивал редкие, экзотические или лекарственные виды. Оранжерея очень быстро выросла в размерах, превратилась в сад и приобрела в качестве посетителей не только простых магов, пришедших на экскурсию, но и художников, исследователей, учеников школ и практикантов. А еще, как оказалось, вредителей. Как и любая достопримечательность, оранжерея периодически страдала и от воров, и от вандалов, и от бюрократов. Но если воровством занимались авроры, а бюрократических дрязг можно было избежать при помощи связей или спонсоров, то с вандализмом дело обстояло сложнее. Конечно же, речь не шла о сорванном каким-нибудь не самым умным школьником цветочке и не о выбитых стеклах на верандах каким-нибудь ночным забулдыгой, которого потянуло «к прекрасному» в алкогольном подпитии. Вредительство, порой, было гораздо изобретательнее. Например, однажды кто-то из посетителей принес на себе какого-то редкого жучка, который моментально расплодился и погрыз ценные растения «с головы до пят». А в этот раз растения начали болеть. Вянуть и сохнуть по непонятной причине. Ученые, смотрители и служащие сада сбились с ног, разыскивая виновных, но так ничего и не нашли: ни насекомых-вредителей, ни яда в воде, воздухе или почве, ни магических вмешательств. И естественно, пришли в ужас от того, что существование всего сада поставлено под угрозу. Когда авроры не нашли в происходящем состава преступления, кто-то из энтузиастов исследовательской группы предложил руководству сада обратиться за помощью к знаменитому Сириусу Блэку и его необычному подходу к решению ситуаций. А Бродяге это оказалось очень кстати – новое дело не оставляло времени ни на воспоминания, ни на ненужные мысли, ни, периодически, на сон. Более чем выгодное подспорье, чтобы избавиться от навязчивого стресса.       Чете Эовелли Сириус поручает проверить магическую «составляющую» сада: сами растения, обладающие способностями, их взаимодействие друг с другом; заклинания и чары, которые применяются и применялись на территории, здании и самих питомцах; а также – артефакты, амулеты, обереги и технику, что использовалась и используется для работы. Даже если именно магия всегда была под жестким контролем при работе с растениями, нельзя исключать никаких вариантов.       Диксона Бродяга отправляет в родную стезю – бумажки. Все – от новых поставок до новых служащих, исследователей, спонсоров и меценатов. Не исключено, что кто-то или что-то намеренно или нет повлиял на состояние сада другими путями. Например, кто-то закупил некачественные удобрения или неправильно ухаживал за каким-нибудь сортом. Даже если эти варианты проверили в первую очередь, все они могли случиться и остаться незамеченными.       А сам он берет Митчелла к себе в пару и начинает проверять непосредственно людей. Сириус не знает, чутье ли это, но отчего-то подозревает, что дело тут скорее всего именно в каком-нибудь работнике, а не в магии или удобрениях. «Человеческий фактор» – уныло кивает Фрэнк, и поэтому Бродяга берет его с собой. Митчелл – приземленный, рациональный и недоверчивый до мозга костей. Он ставит под сомнение любое слово, и работникам сада приходится очень потрудиться, чтобы развеять их сомнения по поводу своей невиновности или непричастности.       Но Сириусу интересно не только это. Кроме официальных отговорок, гораздо полезнее, порой, послушать и сплетни. То, чем люди делятся между собой в полголоса, «на ушко», с осуждением или улыбкой, насмехаясь или поощряя. Но и тут им удача не улыбается – слухи, кто с кем спит, кто кого устроил «по блату» или кто кому сколько должен, слишком содержательны – проверять все займет уйму времени. И не факт, что зацепка будет именно тут. И все-таки, несмотря на недовольство Митчелла, Сириус выбирает парочку самых «нетривиальных» и обсуждаемых «закулисных» новостей и решает их изучить. Более прицельный поиск может оказаться продуктивным. Особенно тогда, когда Диксон и Эовелли возвращаются ни с чем.       Неделю они проводят в сборах информации, пока Бродяге не попадается хоть какая-то «ниточка». Митчелл презрительно фыркает, возводит «очи горе» и демонстративно отказывается понимать, какая связь между брошенным любовником одной из лаборанток и гибелью растений. А такая – Сириус прекрасно знает, что такое месть, и на что может толкнуть уязвленная гордость. Это – хоть какой-то серьезный мотив и подозреваемый. Поэтому Блэк без сомнений ухватится за него. А еще через пару дней будет ликовать – брошенный мужчина подарил горячо и страстно возлюбленной на прощание цветочек – и вот оно, то растение, что появилось здесь незапланированно. Очевидно же, что именно он и стал средоточием обиды и причиной болезни растений. Вот только подаренного цветка в затейливом горшке не оказывается на месте. На пару с лаборанткой Сириус осматривает почти все цветущие экземпляры, но ни он, ни она не могут распознать «гостя». Кто-то куда-то его пересадил. Или цветочек был волшебным, и сам спрятался.       Они выбиваются из сил, а недовольное фырканье Фрэнка и вовсе заставляет отчаиваться. Все, что Сириус может – отправить негативно настроенного сотрудника обратно в агентство – искать антидот от болезни, а сам снова раскладывает данные по полочкам. Если бы он мог распознавать растения так же, как отличает магов и магглов в теле собаки… А что? Это идея! Если, к примеру, взять какой-нибудь цветок, выращенный вне оранжереи, и попробовать сравнить его с больными растениями, будут ли у них различия? Не видовые – «аурические», возможно. Надо проверить – все равно других идей у него нет.       За цветком дело не стало – лаборантка говорила об орхидее, и Сириусу даже не нужно мотаться по магазинам в поисках – в зимнем саду мэнора наверняка такие есть. И Люциуса он даже не спросит, отвлекшись на препирательства с Сопливусом…       Оранжерея тиха, в зимней спячке, но и тут есть цветущие растения. Сириус осматривает большой застекленный павильон с постоянно поддерживаемыми атмосферными чарами и теряется от обилия густой зелени, пестрых листьев, жилистых стеблей и, порой, гастрономических изысков питомцев – он чуть не угодил в лапы какой-то разновидности плотоядной венериной мухоловки – но никак не может обнаружить простой фаленопсис.       «Что ты здесь ищешь, Сириус?» – тихий голос с легкой усмешкой заставляет его вздрогнуть и обернуться. Он вышел на небольшую «полянку» на пересечении дорожек, на которой – пара садовых стульев, столик и мольберт… с портретом Нарциссы.       – Здравствуй, Нарси… – он подавляет печальный вздох и подходит ближе. Картина в светлых тонах и простой раме из беленого дуба, находится на подставке. Полотно бледное, что-то акварельно-пастельное, и кузина на нем, в лучах утреннего солнца из окна мансарды, кажется тонкой, полупрозрачной, сказочной феей, которая вот-вот исчезнет. – Не думал, что ты… тут.       «А где же мне еще быть?» – смеется женщина. «Где, кроме своих любимых цветов? Здесь хотя бы не скучно».       – А собеседники в галерее? – глупо спрашивает Сириус и усаживается на плетеный стул. Встреча его ошарашивает – до этого момента он и не задумывался о портрете хозяйки мэнора – где он, писали ли его, «одушевлен» ли он. А все оказывается так просто…       «Помилуй. Они мне и при моей жизни надоели, а выслушивать их сейчас – выше моих сил», – усмехается она. «Иногда я гуляю, когда совсем скучно, но больше всего мне нравится здесь. К тому же, Драко не нужно будет меня искать, в случае чего».       – Ты… в курсе? – Сириусу неловко спрашивать. Хотя бы оттого, что они с сестрой любили друг друга. Даже если иногда и не понимали. А теперь он – в ее доме, он – замужем за ее бывшим мужем, он… спит с ним. Не та это ситуация, о которой можно легко говорить.       «В курсе чего? Что ты теперь замужем за Люцем?» – она прикрывает рот ладошкой, но легкий смех продолжает витать в воздухе. «Естественно. Это так забавно…»       – Забавно? Я ожидал от тебя другой реакции, – опешивает Бродяга. А насколько она в курсе? Что о них знает? И как может над этим смеяться?       «Какой? Уж не ревности ли?» – лукаво спрашивает Нарцисса. «Похоже, я угадала – ты покраснел!»       – Ничего подобного, – он отводит взгляд и старается взять себя в руки. И ведь Малфой ни разу даже не намекнул, что Сириус мог бы пообщаться с родственницей.       «Вводить тебя в замешательство было моим любимым занятием в детстве», – она усаживается на нарисованный подоконник и болтает в воздухе босой ступней. «Да и теперь это так же весело. Как ты, Сириус?»       – В основном, неплохо, – Бродяга пожимает плечами, толком не зная, что ответить на такой обширный вопрос.       «А как ты с Люциусом?» – сестра снова усмехается, но Блэк никогда не мог воспринимать его так же легко, как она.       – С переменным успехом, – опять уклончиво отвечает он. – Ты ведь знаешь, что это была его инициатива…       «Знаю, но опять-таки не от него самого – все только по слухам да пересказам других портретов».       – Прости. Мне следовало прийти к тебе раньше, – Сириус действительно чувствует вину.       «Пустое. Люц упорно двигается дальше без чужих советов или одобрения. Да и тебе это редко когда было нужно», – Нарцисса пожимает плечами. «Хотя я удивлена, что ты согласился».       – Мне напророчили смерть от скуки, – фыркает он, зная, что сестра поймет, и та хихикает в ответ.       «О! А с ним тебе не придется скучать. Вы друг друга стоите», – без сомнений заявляет она. «Естественно, по части изощренной мести и причинения друг другу боли…» Ее голос легко упрекает и становится серьезным.       – Об этом тоже слухи ходят? – не верит Блэк.       «Об этом магия кричит в голос. По всему дому. Мы это иначе воспринимаем», – отвечает Нарцисса. «Во что еще ты вляпался, кроме магического брака, дорогой брат? Неужто давно пережитое покоя не дает?»       – Ты же знаешь, что для меня это никогда не было просто, – Бродяга не может смотреть ей в глаза. Он не может ничего, кроме как оправдываться – его сестра любила этого мужчину? Желала его, волновалась о нем, заботилась? Как ему говорить о том, что вся их нынешняя жизнь – это смертельно опасная авантюра, в костер которой они оба подкидывают дров?       «Знаю, Сириус. Знаю все. Но только понять не могу, откуда в вас столько упрямства? Я ведь тоже была не подарком, но, в конце концов, смирилась и приняла свое положение. И выиграла от этого куда больше, чем потеряла».       – Ты родила замечательного сына, – подхватывает Сириус, и та снова улыбается.       «Да. А еще обрела уверенность в своем партнере, и могла не только на него положиться, но и сама – подставить плечо», – замечает она. «Конечно же, ваши отношения не такие». Нарцисса беззлобно поддевает брата, но тот понимает, что она хочет до него донести.       – И никогда такими не будут, – кивает он.       «Ты просто плохо представляешь, что мог бы получить от этого брака. Но… думаю, рано или поздно, ты все-таки найдешь свой путь», – вот за что он ее любил – Нарси никогда ни к чему его не принуждала.       – Может быть, – соглашается Бродяга. – Просто у меня не так много терпения, как у тебя, и ты не была такой импульсивной.       «Это не значит, что для меня все было просто», – улыбается Нарцисса. «Но со временем, я нашла к нему подход… Хотя даже и не подозревала, что у Люциуса пунктик на Блэках».       – У него пунктик на чувстве собственной важности, – фыркает Бродяга на еще одну подколку.       «Не без этого», – кивает сестра. «Но он стал важен для меня… Поэтому, пользуясь случаем, хочу попросить тебя, Сириус. Присмотри за ними…»       – За Драко – обязательно. А вот твой бывший муж уже должен был научиться принимать ответственность за свои деяния, – Бродяга не будет для него нянькой. Он – не «хранитель очага» и не «подставленное для опоры плечо». Пока он – лишь инструмент для получения выгоды и удовлетворения низменных потребностей. Пока он не станет для Люциуса кем-то другим, ни о каких обещаниях не может быть и речи.       «Теперь он – твой муж», – резонно замечает Нарцисса. «И в твоих силах сделать его тем, кто будет удобен для тебя».       – Хорошо, я подумаю, – он соглашается только для того, чтобы не спорить. Он не был таким податливым и тактичным, как кузина. И действительно не отличался терпением. – Я присмотрю за Драко. Хотя он, в отличие от отца, куда благоразумней. Сдается мне, эта черта – исключительно от тебя.       «Но это не черта Блэков», – парирует женщина. «Все равно, спасибо, Сириус».       – И тебе, дорогая. За ценные советы.       «Кстати, ты так и не сказал, что же все-таки ищешь в моей оранжерее?»       – Ты не поверишь – обычный фаленопсис, – Блэк оборачивается по сторонам, но коварные цветы продолжают от него прятаться.       «Ты забыл, как выглядят орхидеи? Они прямо по этой тропинке в левой стороне», – подсказывает Нарцисса и, глядя, как брат поднимается на ноги, легко прощается. «Помни про Драко. И загляни ко мне еще как-нибудь».       – Обязательно, – кивает Сириус, и уже через пять минут находит злополучные растения – куда он смотрел в прошлый раз?       Он забирает один из горшков и неспешно уходит, прокручивая в голове состоявшийся разговор. Встреча с Нарциссой очень быстро из неожиданной, но приятной, становится предостерегающей и полной намеков. Что все это значит? Как она смогла так легко принять изменившееся положение бывшего мужа? Неужели его выходка совсем ее не задела? Как теперь Сириусу смотреть ей в глаза? И что важнее, как Люциус вообще решился на брак после Нарциссы? Сириус отчего-то никогда об этом не задумывался, постоянно занятый собственными чувствами, а не чужими моральными дилеммами. В конце концов, на мольберте под портретом красивая, но уже увядшая роза – значит, сестру кто-то недавно навещал. Кто-то принес ей цветок в оранжерею, кто-то выразил внимание и заботу к памяти о ней. Для кого-то она навсегда останется особенным человеком. И кроме Драко, на ум Бродяге приходит только Вуивр. Это вполне мог быть он. И тогда все его попытки построить отношения с Сириусом немного теряют в весе. Блэку не хочется думать о плохом, но и не обращать внимания на вроде бы незначительную деталь, он не может. Чья же это роза? И какое у нее значение?       А еще встреча бьет под дых смущением и досадой. Даже если он знал, на что шел, заключая брак, это не значит, что сохранить с сестрой хорошие отношения будет легко. Иррационально, но где-то в глубине подсознания он чувствует себя почти что предателем. Крайне непростое и давящее ощущение.       Но совсем скоро оно отходит на второй план – у него все еще неразгаданная загадка на руках, к решению которой стоит приступить побыстрее. Как он и подозревал, другое растение отличается от «зараженных» в ботаническом саду. Сириус оборачивается в собаку и только теперь видит почти неуловимую магию. Почти невидимый шлейф, что тонкой дымкой висит в воздухе, заставляя растения чахнуть и умирать. А источник оказывается хорошо спрятан в самом центре сада. Точнее, он играет роль «статиста» на большой выставочной клумбе, куда его по незнанию поместил кто-то из служащих…       Сириус не может не радоваться еще одному успешно законченному делу. Обиженного влюбленного передают в руки авроров со всеми добытыми доказательствами, но Бродяга почти уверен, что тот отделает штрафом. Хоть и не маленьким, но урон, который он нанес, не стал непоправимым. Однозначно, это расследование стоило потраченных усилий.              ***       Долгожданный выходной хочется весь провести в постели, и Гарри, задумавшись только на минуту, в ней и остается. У него нет каких-либо срочных дел или встреч, так что он может посвятить этот день себе – отдыху, как моральному, так и физическому. С бутербродами и чаем на подносе, с хорошей книжкой в руках, а еще – в объятиях любимого питомца, который кольцами окутывает его тело, греясь, и заглядывает через плечо в редкие картинки.       Даже после полудня Гарри не хочется вставать. Он снова дремлет, а потом позволяет Соломону утащить кусочек ветчины из сэндвича, и снова погружается в приключения мистера Сойера.       – Гарри, о чем эта книга? – Соломон устраивается на его груди.       – О мальчике с очень необычным складом ума, – усмехается аврор и вкратце пересказывает основные моменты повествования.       – Он похож на тебя…       – Скорее, это Сириус на него похож, – отвечает Гарри. – Я никогда не знаю, чего от него ждать.       – Твой крестный… немного странный… – удав подбирает слова, стараясь точнее высказаться, но аврор и так прекрасно его понимает. И кстати, о странностях.       – Не без этого. Что тебя больше всего впечатлило?       – Он… прозорливый. И очень силен духом, – отвечает Соломон, немного подумав. – А еще – эмоциональный.       – Соломон, он 12 лет провел в заточении в ужасном месте, это не могло не оставить на нем отпечаток, – объясняет Гарри. – Он бы не выдержал, если бы был другим.       – Он такой и сейчас, – замечает змея.       – Да, – соглашается аврор. – Даже работу нашел по своему характеру, и ему все удается. Я очень его люблю.       – Его работа – тоже странная. Ты не боишься, что его могут ранить? – беспокойство питомца распространяется не только на хозяина, но и на близких последнего.       – Ну, ранить его, это надо еще постараться, – бахвалится Поттер. – Да и с работой его пока все было в порядке. Я же рассказывал тебе, что похитили его другие, злые волшебники.       Змея кивает в ответ и медленно сползает по покрывалу на пол.       – А что? У него были еще какие-то неприятности? Или раны? Те, о которых он мне не рассказал? Или те, что случились, пока я был на работе? – кажется, Гарри не зря спрашивает, судя по тому, как халтурно Соломон пытается уйти от разговора.       – Нет, ничего не было, – змея перемещается к приоткрытой двери и почти исчезает в коридоре, когда аврор ее догоняет.       – Соломон, это важно, – Гарри поднимает его на руки и медленно спускается по лестнице на первый этаж.– Я уже сказал тебе, что он очень мне дорог, и я хочу знать, если есть что-то, что причинило ему боль…       – Ничего такого не было, Гарри. Я просто говорил о его работе, – врать змея почти не умеет, и у Поттера тут же возникают подозрения и сотня нехороших мыслей. Пока он размышляет, как бы помягче выпытать у Соломона информацию, в разговор влезает миссис Блэк.       «Опять шипишь, юродивый?» – женщина хмурится, но даже тот факт, что жилец может разговаривать на древнем языке, не пробуждает в ней большой любви к «грязнокровке».       – И вам не хворать, миссис Блэк, – подкалывает Гарри и останавливается возле портрета. Похоже, ему пора заняться обещанием Драко разузнать о конфликтах Сириуса и Люциуса. – Как поживаете?       «Лучше, чем ты, умник!» – шипит портрет на манер самой змеи. «И гораздо лучше моего непутевого сына, будь он неладен».       – Если вы имеете в виду его похищение, то с Сириусом все в порядке – ни одной царапины, – Гарри усмехается и продолжает свой «допрос». – А может быть, вы говорите о чем-то другом? Например, о том, что рассказала мне моя змея? О том, что случилось, кажется, на Рождество?       «Что она тебе там рассказала?» – фыркает Вальбурга. «Сказки какие-нибудь? Он ничего не видел и не слышал».       – О, но, наверное, видели и слышали вы? Может быть, поправите Соломона? – это немного грубая манипуляция, но такая импульсивная женщина, как матушка Сириуса, наверняка очень быстро перестанет сдерживать свои эмоции и проговорится.       «Держи карман шире!» – Вальбурга складывает руки на груди и недобро щурится. «Много будешь знать, плохо будешь спать! А червяк этот твой скоро лишится своего длинного языка, если и дальше будет пересказывать небылицы».       – Значит, всего этого не было? – Поттер не собирается сдаваться тогда, когда так близок к разгадке.       «А что было-то? Я же ничего не видела и не слышала», – отнекивается миссис Блэк. «Этот чертов мальчишка всегда влипал в неприятности, почти все из которых сам же и устраивал! Так что я не удивлюсь, если он, например, опять сдохнет! Или пропадет навеки где-нибудь среди грязнокровок или, вообще, магглов. Между прочим, это твой папаша научил его якшаться с оборотнями, предателями, жуликами…»       – Миссис Блэк, вы забываетесь, – Гарри быстро ее перебивает, зная, что как только она перейдет на личности, ее будет не остановить. – Я просто хотел напомнить, что беспокоюсь за Сириуса на меньше вашего…       «Это кто тут беспокоится?! За кого беспокоится?!» – женщина вспыхивает от ярости словно спичка. «За этого идиота?! За предателя и отступника?! За кретина, что ничего не может сделать правильно?! Что ж, если он до сих пор набивает шишки во всех углах, то он ничуть не поумнел, даже вернувшись с того света!»       – Может быть. А может, виноват не он? – Гарри не решается давить еще сильнее – в таком состоянии Вальбурга не сболтнет лишнего, а просто разразится потоком брани. А еще она может рассказать Сириусу об интересе Гарри, и тогда ему самому будет неловко перед крестным.       «А может быть, ты ничуть не умнее него, раз до сих пор не в курсе?» – Вальбурга берет себя в руки, но все еще злобно полыхает глазами. «Можешь сколько угодно заговаривать мне зубы, можешь червяка своего освежевать, допытываясь правды, но слепой всегда останется слепцом, а горбатого, порой, и могила не исправит!» Женщина отворачивается от собеседника, а полотно темнеет, скрывая рассерженную даму.       Вот так новость… Что же произошло такого, что сама Вальбурга Блэк не может скрыть своего волнения? Что случилось, раз ее сын снова стал для нее важен? Гарри устало чешет затылок и вдруг вспоминает про притихшего Соломона на своих плечах.       – На самом деле, она очень беспокоится за Сириуса, – поясняет он поведение портрета. – И то, что произошло… ее не просто расстроило – она в бешенстве…       – Это ее право, – тихо отвечает змея и тянет хозяина на кухню. – Угости меня чем-нибудь, Гарри. От ее криков у меня болит голова и плывет перед глазами…       – Может, я позову тебе доктора? – Поттер переключается быстро, но все равно успевает посетовать, что так и не смог добиться от них обоих ничего стоящего.       – Нет, думаю, теплое молоко мне поможет… – и пока Гарри греет ему питье, он надеется, что Драко повезло больше, и информация у них хоть какая-нибудь, но будет.       Но Малфою тоже нечем его порадовать. На встрече в Министерской курилке он только пожимает плечами.       – Сэр Абраксас сказал, что они друг друга стоят, и ему не будет их жалко, если они поубивают друг друга, – рассказывает Драко, отгоняя от себя едкий дым. – А еще в мэнор приходил колдомедик. Не на Рождество, так что я не знаю, имеет ли это какое-то отношение к их состоянию.       – Сэр Абраксас? – что-то Гарри не может такого вспомнить, шокированный новостью о колдомедике.       – Мой дед, отец отца, – Драко кривится на неведение аврора.       – Прости, забыл… Но колдомедик? Все так серьезно? – недоумевает Поттер.       – Серьезно. Но только по тому, как настойчиво от нас это скрывают. Если бы с их здоровьем были бы проблемы, мы бы узнали, – отвечает Драко.       – Да, ты прав, – соглашается Гарри. – Потому что Соломон молчит, сколько бы я ни выспрашивал, а Вальбурга все так же зовет Сириуса глупцом и винит его в том, что он ничуть не изменился… А еще, она за него волнуется, и все они, определенно, знают, что произошло.       – Полагаю, так, – Малфой тоже кивает, но не знает, что делать с этим секретом. – Ты все еще настаиваешь на очной ставке?       – Нет. Не думаю, что это будет правильно, – Гарри задумывается, а потом уверенно качает головой. – Раз невольные свидетели молчат, значит, скрыть это нужно было только от нас с тобой. Понимаешь, какой секрет они могут хранить?       – Что-то дискредитирующее их обоих? – это почти риторический вопрос.       – В точку, – вздыхает Поттер с сожалением. – И в таком случае, правды от них не добьешься…       – Значит, оставим, как есть? – Малфой поджимает губы и хмурится.       – А у тебя есть предложения? Что-нибудь навроде: напоить Сириуса веритасерумом? – невесело спрашивает Гарри. – Сириус мне не простит…       – Значит, будем ждать, когда станет поздно, – и Драко опять не спрашивает. Он резко разворачивается на выход с упрямо вздернутым подбородком.       – Подожди, – Поттер хватает его за рукав и вглядывается в глаза. – Я предлагаю быть настороже и допытываться только тогда, когда они не смогут ничего отрицать. Знаю, это опасно, но не представляю, как заставить их быть благоразумными…       Драко вздыхает, подавляя вспышку гнева, но тоже не видит выхода. Хорошо, что Поттер не сдается, а предпочитает тактическое отступление, хотя слизеринец ненавидит ждать, но это – последнее, что они могут сделать.       – Сообщи мне, если еще что-нибудь узнаешь, – просит Поттер. – А я – тебе. Мы можем понаблюдать за ними, и хоть каждую неделю встречаться, чтобы делиться выводами…       – Опять идти с тобой на свидание? – Драко переиначивает, стремясь разрядить атмосферу, и Гарри послушно краснеет.       – Для свидания я найду повод получше, – бурчит он себе под нос, а на лице Малфоя появляется полуулыбка.       Ну что ж, худой мир – лучше войны, и Гарри рад, что они с Драко, наконец, могут хоть в чем-то сойтись.