Танцы над пропастью

      Глава 13. Вальс-бостон              Блэк плохо спит. И судя по все увеличивающимся мешкам под глазами, зелья ему не очень-то помогают. Люциус может судить по себе – ему не снятся кошмары, но он все равно просыпается по нескольку раз за ночь от слабого, непонятного чувства тревоги. Такой прерывистый сон ничем не лучше дрянных видений. Люциус быстро утомляется, его эмоциональность падает, а голова чаще болит от резких перепадов погоды, нежели от загруженности на работе. Но и в этом он старается найти положительную сторону – Блэк тоже ослаблен и для полноценного сопротивления или конфликта не находит в себе желания. Так что Малфою удается уговорить его на несколько совместных встреч с предпринимателями-магами и игру в гольф с магглами-бизнесменами. И это не считая того, что они уже побывали на первых заседаниях по делу о похищении. Блэк старается быть сдержанным, отгораживается, и это ничуть не помогает Вуивру сблизиться с ним. Они движутся друг к другу со скоростью больной флоббер-улитки, но это, пожалуй, все, что можно сделать на данном этапе. Северус поможет ему нормально поспать благодаря новой модификации сонного зелья, а Пес может и дальше отказываться от альтернативного лечения весеннего «авитаминоза».       Черт возьми, Блэк даже дважды умудрился заболеть. Сначала гоняясь по ботаническому саду за какими-то цветами-убийцами, а потом в ночь на день рождения Люциуса. Но если с первым все понятно – коварные сквозняки и шалящие климатические чары, то эльф, разбудивший хозяина посреди ночи – это уже ни в какие ворота не лезет. Домовик трясется и жалобно рассказывает, что у мистера Блэка, должно быть, сильный жар, раз он бредит и не просыпается. А Малфой скрипит зубами от злости, чертыхается, призывая зелья, и идет в спальню супруга. Пес и правда полыхает, ворочаясь на влажных от пота простынях, что-то бормочет себе под нос, но глаза все-таки открывает – от ледяного компресса на лбу. А потом, естественно, посылает Малфоя куда подальше со своей заботой, и Люциус не выдерживает. Он хватает его за голову, силой вливает зелье в открытый от удивления рот и, пока Пес отплевывается, сообщает ему все, что думает о «блохастых шавках, цепляющих любую заразу на каждой помойке». Малфой знает, что переходит границы и отступает от своего плана, но ничего с собой поделать не может – он тоже вымотан. Так что ничуть не удивляется, когда за праздничным обедом Блэк демонстративно расчихался, а в подарке от него – во флаконе с Феликс Фелицис – оказалось не зелье удачи, а средство от запора. Очень «умно», Блэк, но неужели он думал, что Люциус не проверит его подарок у своего знакомого зельевара?       Ситуация все больше и больше начинает походить на тупиковую, но как только Вуивр собирается что-то предпринять, так сразу отвлекается. На этот раз, что было очень неожиданно, на Поттера.       Переговоры с маггловскими поставщиками тянут из него последние силы, вызывая мигрень. Люциус уже не первый раз спрашивает себя, зачем ему сеть магазинов мебели, но так и не может отказаться от качественного дерева, дорогой обшивки, ручной резьбы и современных дизайнеров, которые иногда могут создать что-то, что понравится даже такому избалованному любителю классики, как он. И все же… После двухчасовых мытарств в душном офисе, Малфой даже думать не хочет о рывке портала до мэнора – его голова этого не выдержит. Все, что он сейчас хочет, это хотя бы чашка кофе, пусть и мерзкого, и полчаса относительной тишины с фоновым шумом первой попавшейся более-менее приличной кофейни. Он усаживается за столик у окна, медленно выдыхает и только после того, как приносят заказ, он обнаруживает Поттера за соседним столиком.       Аврор сидит к нему спиной, и Люциус никак не может вспомнить, был ли тот в кафе, когда он пришел, или появился, пока Малфой медитировал в ожидании заказа. Но и сам Поттер ничем не выдает своей осведомленности о неожиданном визави. А заметил он его наверняка – значит, позволит подсмотреть его встречу? И подслушать?       Напротив Гарри – немолодая женщина. Нервная, небрежно накрашенная, но строго одетая, пусть и в уже давно не новые вещи. Ее тонкие волосы с проседью собраны в консервативный пучок на затылке, открывая морщинистое лицо, бледные брови, неровный тон кожи и отвратительного цвета помаду, совершенно ей не подходящую. Глаза женщины больные, усталые, покрасневшие, наверняка от частых слез, а пальцы подрагивают и нервно сжимаются.       – Гарри…       – Давайте закончим с неловким молчанием и стандартными вежливыми фразами. Что вы хотите от меня, тетя Петуния?       Тетя… Тетя?! Люциус и представить себе не мог, что Поттер будет так разговаривать со своей родственницей. Уж точно не – холодно, механически, сдержанно и пусто, без единой эмоции. И только теперь он замечает маггловский наряд аврора – обычные джинсы и серую куртку из непромокаемой ткани.       – Гарри… Я помню, что никогда не была достаточно добра к тебе, но ты – единственный, кого я могу просить…       Миссис Дурсль, если Люциус правильно помнит имя магглы, сидит лицом к Малфою, и он может прекрасно видеть, каких трудов ей стоит эта просьба. Она кривится, хоть и пытается контролировать гримасу отвращения на своем лице, поджимает тонкие губы, не смотрит в глаза и быстро потеет. Тонкая синяя жилка отчетливо бьется на ее впалом виске.       А еще Вуивру хорошо видно, как Поттер вздрагивает, а потом его спина превращается в каменное изваяние, а пальцы сцепляются под столешницей.       – Меня? – немного сипло переспрашивает он, но с такой интонацией, что Люциус совершенно теряется – что происходит?       – Да… – голос Петунии начинает подрагивать. – После смерти Вернона нам с Дадли пришлось нелегко. Мы несколько раз переезжали, Дадли не мог устроиться на хорошую работу, и наше положение… чуть не стало плачевным… Но потом… Потом все стало еще хуже…       Ей не хватает дыхания, она начинает дрожать, достает из сумочки носовой платок и прикладывает его к повлажневшим глазам. А Люциуса накрывает сомнениями – в чем-то она тут сильно врет. Или основательно недоговаривает. Судя по молчанию Поттера в ответ, тот это тоже подозревает.       – Мой Дадли… Он связался с плохой компанией. Пропадал по ночам, возвращался злой, пьяный…       – Он вас бил? – Гарри перебивает ее все так же равнодушно.       – Нет-нет, конечно, нет, – торопливо отрицает Дурсль. – Но сам он часто бывал в драках. Несколько раз я забирала его из полиции под залог…       – Дальше, – требует Поттер, не дожидаясь, пока женщина справится с подступающим приступом.       – Он заболел, Гарри. Серьезно, – женщина начинает беззвучно плакать. – У меня нет денег на больницу. Врачи делают благоприятный прогноз только при качественном, дорогостоящем и длительном лечении…       Вот оно что, оказывается. После стольких лет родственница, о которой даже Малфой слышал всего пару слов и то не от Поттера, появляется на горизонте, чтобы попросить о помощи. Умно, правдоподобнее истории не придумаешь, но Люциус и сам был искусным лжецом, так что попытаться обмануть она может только аврора.       Малфой незаметно достает палочку и сосредотачивается, шепча заклинание на грани слышимости, почти беззвучно.       – Сколько? – Поттера не интересуют подробности: что за болезнь, насколько все серьезно, кто ставил диагноз… Ни одной детали – он сразу переходит к сути.       – Гарри, я все узнала. И про лекарства, и про клинику. Это обязательно поможет! – Петуния оживляется, но быстро прячет свой порыв, перебарщивая со скорбью в голосе. – Год, и мой Дадли снова станет здоровым.       Люциуса передергивает от отвращения на чужом имени. Эта женщина не понравилась бы ему, будь она хоть Мерлиновой бабушкой, хоть матерью Салазара Слизерина. И вовсе не потому, что она – маггла.       Петуния Дурсль называет сумму. Не заоблачную, но, и для него, весьма немаленькую. Торопливо говорит что-то о рассрочке, ежемесячных платежах и о том, что обязательно постарается вернуть племяннику деньги. Даже если это займет всю ее оставшуюся жизнь.       – Мне нужно время, чтобы собрать хотя бы половину, – Поттер снова ее перебивает, но та и так пораженно хлопает глазами с открытым ртом. – Встретимся здесь же, в это же время, через четыре дня.       Петуния все-таки заливается слезами, некрасиво всхлипывает и рассыпается в невнятных благодарностях. Аврор стоически терпит заключительный акт этого спектакля и отпускает тетю без заслуженных аплодисментов. Примерно через десять минут.       А потом еще столько же сидит в прострации, гипнотизируя отсутствующим взглядом стул напротив и мятый платок в потеках туши, забытый Петунией. Этого времени Люциусу хватает с избытком, чтобы построить план действий. Несколько вариантов. Он поднимается со своего места, подходит к аврору и усаживается на место Дурсль.       – Люциус? – Поттер фокусирует взгляд целых пять секунд, прежде чем узнает его, и это Вуивру не нравится настолько, что количество планов сокращается вдвое. Раз уж он его все-таки не заметил сразу, то и сомневаться не приходится, каким именно образом эта встреча повлияла на мальчишку.       – Она соврала тебе, Гарри, – твердо говорит он, не пытаясь предвидеть реакцию гриффиндорца – с ним хоть и проще, чем с Блэком, но аврор все еще молод и горазд мыслить более… «примитивно».       – Да… Знаю, – Поттер тянет губы в фальшивой полуулыбке, но, похоже, и не надеется обмануть его. Он наконец меняет позу, поводит плечами и хватается за кружку. Вот только взгляд остается затравленным, обреченным, почти безжизненным – под стать голосу, которым он с ней говорил. – Если бы он был болен, то она просила бы магические средства для излечения…       – Именно, – кивает Малфой, и ему очень интересно, насколько сильна выдержка Гарри, чтобы не допустить магического выброса. Где его предел? – Тогда зачем ты согласился? И ты не блефовал – ты действительно собираешься дать ей деньги.       Он уверен в этом точно так же, как и в том, что Лорд почил безвозвратно. Что солнце встает на востоке, что философский камень существует, а драконы откладывают потомство в огне.       Поттер снова молчит. Тоже начинает дрожать, кусает губы и до боли стискивает столешницу пальцами.       – Гарри… – Люциус хмурится и зовет его. Что это за реакция?       – Она ненавидит магию… Но она все же сестра моей матери… – только и отвечает он, а Малфою хочется прикрикнуть на него, чтобы не смел так глупо ему лгать.       Но похоже, он не лжет – он действительно собирается заняться благотворительностью.       – А ты все равно не выглядишь так, как будто она заслужила получить от тебя хотя бы сикль. Какие у вас отношения, Гарри? – похоже, ему придется вытрясти из Поттера его мнение по этому поводу, чтобы принять окончательное решение.       – Никаких… теперь. Но она меня вырастила, Люциус, – аврор встречает его взгляд и долго, давяще смотрит, убеждая.       – Судя по тому, что я увидел в ее голове, она не сильно старалась, – Малфой начинает ровно, но все равно срывается на злобную констатацию фактов. – И она не заслужила ничего за то, что сделала с тобой. Разве что – экскурсию в Азкабан, и все равно еще бы должна осталась.       Поттер чуть шире открывает глаза на его реплику, а потом в его улыбке появляется чуть больше искренности. Но все так же полно горечи.       – Спасибо… За такую лестную оценку.       – Прекрати паясничать, – даже если это – защитная реакция гриффиндорца на соль по старым ранам, он не может ее проигнорировать. – Ее сын употреблял маггловские наркотики, связался с какой-то бандой, воровал и избивал невинных людей, чтобы достать деньги на новую дозу. Принудительно лечение в тюремной больнице – бесплатно, он выйдет только через несколько лет. Если, конечно, не умрет раньше. А твоя родственница решила хоть немного нормально пожить. За твой счет и без проблемного сыночка поблизости. Все еще думаешь, что я не прав в своей позиции к магглам или магглорожденным?       Он не может не злиться. И надеется, что Поттер понимает, что ни один маг никогда бы не был настолько цинично корыстен и ни один магглорожденный никогда бы не стал помогать вслепую.       – Разве она не в своем праве? Разве я не должен дать ей то, что она хочет? Чего вы от меня хотите? – отстраненно спрашивает мальчишка и больше не смотрит на собеседника, а у Люциуса кровь закипает в жилах.       – Я хочу, чтобы ты позволил мне это уладить, – быстро отвечает он, больше ни капли не сомневаясь в своих намерениях. – А иначе я обо всем расскажу Сириусу, а он, как ты понимаешь, будет абсолютно предвзят в решении этого вопроса.       – Вам-то это зачем? – Гарри даже выпадает из болезненного эмоционального ступора, удивляясь заявлению Вуивра, но тому всегда было чем крыть в словесных баталиях.       – Потому что у меня тоже есть сын. И пусть я – не самый идеальный отец, но прекрасно вижу разницу, – и ему не нужно пояснять свои слова – Поттер и в таком состоянии способен уловить его мысли. И тот неожиданно тепло улыбается.       – Спасибо, Люциус. Правда. Но вам не нужно делать этого… – а вот теперь он выглядит настолько жалко, что Малфоя пробирает до самых бешенных судорог и полыхающего сознания.       – Гарри, я запрещаю тебе встречаться с этой женщиной, – его самого удивляют эти слова и выражение, с которым они сказаны. Но смысл они передают более чем доходчиво. – Иначе Сириус сделает так, что ты никогда ни ее, ни ее сына не увидишь. А еще он обязательно побеспокоит прах бедного бывшего директора Хогвартса, перероет весь загробный мир, но найдет его и обязательно спросит, как он мог оставить будущего Спасителя-всея-Британии на попечении извергов.       – Не надо, Люциус. Я попросил отсрочку только потому что у меня командировка, и я не успею снять деньги со счета. Она подождет… – Поттер поднимается на ноги, а Малфоя перекашивает в лице. – Спасибо за заботу.       – Сядь на место, – он уже почти рычит и чудом берет себя в руки. Глупый мальчишка, который ничего не понимает! – Дело не в чертовых деньгах и заботе. Я больше не позволю тебе с ней встретиться. Или так, или я изберу менее гуманные методы.       Гарри ошарашенно падает обратно на стул и молчит, переваривая услышанное. Он все еще не понимает, но Люциус может и еще более доходчиво объяснить.       – Люциус… Вы в порядке?       О каком порядке может идти речь, когда у него перед глазами все еще стоит картина совершенно «не радужного» детства Поттера?       – Нет, Гарри. Потому что ни для одного мага, ни для одного маггла или полукровки все это далеко не в порядке вещей. Ты и сам прекрасно это знаешь. Но все равно пытаешься найти им оправдание, – медленно проговаривает Малфой. – Прости, но оправданий этому нет.       – Для меня все это иначе…       – А для меня, – перебивает Вуивр, – все это отвратительно. Чтоб ты знал, ни один Пожиратель смерти не позволил бы себе такого.       – Они были просто испуганы…       – И это тоже не оправдание! – он говорит так строго, как только может, чтобы Поттер очнулся наконец и понял, что то, как с ним обращались, было ужасным. – Мы больше не чужие друг другу люди, и я все еще тебе обязан. Не вмешивайся.       Теперь взгляд аврора снова затравленный, стыдливый и робкий, но Малфой продолжает давить.       – Я не только расскажу все Сириусу, но и покажу то, что увидел в ее голове. Если уж меня проняло, то его и вовсе инфаркт хватит. Я не сделаю ей ничего плохого, но сделаю так, что она больше не побеспокоит тебя, – увещевает он, а еще подумывает о том, что было бы неплохо отвести аврора к психологу – все это не могло пройти бесследно и может вылезти в самый неожиданный момент.       – Обещаете? – аврор сдается и еле шепчет, не в силах противостоять чужому напору – слишком тяжелы эти воспоминания, слишком сильна старая боль и обида. Слишком много тоски о несбыточном в его взгляде.       – Обещаю, Гарри, – Люциус готов дать Непреложный обет, но просто берет его за руку. – У тебя теперь есть семья, которая тебя любит. Которая заботится о тебе и принимает таким, каков ты есть. Больше тебе не нужно думать ни о чем.       Под его рукой пальцы Поттера ледяные. Он слабо поверхностно дышит, но от слов Малфоя медленно расслабляется. Он все еще там – в грязной, тесной, темной каморке под лестницей, на жестком топчане вместо кровати, на дырявых застиранных тряпках вместо простыней. Голодный, избитый, давно не видевший ванны, слабый и истощенный. Мечтающий о другом мире. Мире, где не все люди такие, как эта троица. Мире, где найдется хотя бы один человек, который будет добр к нему искренне и без какого-либо умысла. Кто будет рад тому, что он есть на этом свете…       Поттер кивает ему в ответ. Осторожно высвобождает руку и медленно уходит. Позже до него дойдет, что если бы миссис Дурсль попалась под руку какому-нибудь аморальному магу-журналисту, то могла бы обеспечить его такой «славой», что весь облик героя тут же превратился бы в мученический. Кому-нибудь, кто хотел сенсацию и плевал на неприкосновенность частной жизни. Люциус удивлен, что никто пока так этим и не воспользовался. Но в связи с последними событиями, он так рисковать не намерен. Он не позволит никому разрушить его жизнь. Не позволит никому причинить боль близким ему людям, в число которых Поттер несомненно входит. А еще он больше не позволит кому-нибудь причинить аврору такую боль. Сириус, Ремус, друзья Поттера сделали все, чтобы избавить Гарри от нее. Даже Северус, как бы ни отпирался, но всегда присматривал за сыном женщины, которую любил. И Малфой тоже приложит к этому руку. Он не позволит, чтобы все эти усилия пошли прахом.              ***       Ремусу стыдно даже во сне. После разговора с Северусом он постоянно испытывает это смущающее чувство досады – его раскрыли. Чувство острое, но с течением времени постепенно притупляется, уходит на задний план и становится отголосками, эхом его признания. Чем больше времени проходит, тем оно слабее. И Ремус бесконечно благодарен Северусу за то, что он пока не ищет с ним ни разговора, ни встречи по какому-либо поводу.       Визит в его дом прошел как в тумане – Люпин боялся поднять глаза, сказать что-то не то, банально осмотреться, но зельевар и не настаивал. Они молча перенастроили чары, и с тех пор от него ни слуху, ни духу. Даже первое полнолуние, которое Люпин проводит дома, Северуса не волнует, и оборотень может только радоваться передышке, тому, что позволили собраться с мыслями и успокоить свои нервы и чувства. Дали время обоим – привыкнуть к этому открытию. И чем больше Ремус привыкает, тем больше начинает думать.       Естественно, для Северуса подобное признание было шокирующим. Он просто что-то заподозрил, а высказав подозрения вслух – с достаточной долей скепсиса – получил вполне серьезный ответ. И это сбивает его с ног. И когда Люпин уже может думать об этом без жара на щеках, он представляет себе, насколько новость могла на самом деле ошарашить зельевара. И заставить его пересмотреть свое мнение об оборотне. Конечно же, все это Снейпа не обрадует – влюбленный в него оборотень – сказка из какого-нибудь низкопробного дамского журнальчика. Горбун из Нотр-Дама и Чудовище без Красавицы. Бестселлер. Именно так Северус подумает, и даже его обещание поговорить обо всем этом позже ничуть Ремуса не обнадеживает. Он знает наверняка, что тот скажет: что не примет чувств, что они давно не в том возрасте для подобного, что никогда не будет относиться к оборотню лучше, чем уже есть, что мужчины его не интересуют, а конкретно Люпин никогда ему не нравился даже с эстетической точки зрения – пегий, выцветший, в шрамах и с совершенно посредственной внешностью. В конце концов, их прошлое – не то, что он перешагнет и с радостью забудет. Ремус знает, что ему не на что надеяться.       Но разве зельевар не делал шаги навстречу? Да, вынужденные – Люпин сам тащил его за руку, а тот упирался. Но сдается ему, что если бы Северусу было действительно настолько противно, то он бы и с места его не сдвинул. А Северус шел. Шел небольшими шагами: потворство чужому питомцу, помощь с зельем, порт-ключ в его дом… Шел же! Значит, Ремус рано теряет уверенность – Снейпа все еще можно «тянуть». До тех пор, пока он не окажется в его объятиях. Осторожно, медленно, выверяя каждый шаг, не давить, но мягко настаивать. И как только Ремус осознает это, то чувство стыда и вовсе станет невыразительным. Если он сейчас решит не сдаваться, то, в конце концов, что-нибудь да выиграет. И он решается. Пусть будет еще тяжелее, чем в самом начале, но он хочет, хочет побороться за него. За того человека, кто вместе с болью принес и радость его душе. Кто вместе со злостью и ехидством оставался непревзойденным мастером, вызывающим восхищение. Был тем, чья сила воли не раз ставила на колени врага, и тем, кто мог признать свои ошибки, какими бы грубыми они ни были. Для Ремуса это больше, чем любовь, больше, чем примитивный смысл этого понятия, больше, чем он может чувствовать. И даже больше, чем заполучить желаемый объект, Ремус хочет показать ему это чувство. Чтобы Северус знал, знал, какой он на самом деле. Каким был и каким стал. Он должен знать, что такой, как он, достоин не простой любви, а чего-то такого… одухотворенного, безграничного и чистого, как весенний воздух в горах. Люпин готов на все, чтобы показать ему это.       Шанс выпадает почти сразу же – Снейп приходит к нему на третью ночь мартовского полнолуния.       – Люпин, если наш договор все еще в силе, то я хочу опять им воспользоваться, – он тщательно вытирает свои полуботинки о коврик перед дверью, вляпавшись в талую лужу на маленьком крыльце дома оборотня, и даже не здоровается толком. – Я, как ты понимаешь, продолжаю свои исследования с зельем, и мне снова нужны от тебя «ингредиенты».       – Здравствуй, Северус, – Люпин пропускает его в коридор и не может не улыбаться. – И тебе доброго вечера. Спасибо, что спросил – у меня все хорошо. Не желаешь чаю?       На это зельевар только бровь приподнимает, застыв в проеме дверей в гостиную, а Ремус поясняет.       – Так обычно начинают разговор люди, пришедшие о чем-то просить, – он не может не улыбаться как идиот, не может не подшучивать, радуясь такому неожиданному, но желанному гостю, не может не наслаждаться самим фактом, что зельевар в его доме.       – Я не собираюсь просить, я сказал «если», – но сбить его с толку достаточно сложно – он просто высокомерно окинет взглядом и тут же уколет в ответ. – Убери, пожалуйста, эту идиотскую улыбку с лица – выглядишь, как влюбленная хаффлпаффка.       – Чувствую себя так же, – усмехается Люпин и провожает гостя в комнату. – Как будто все внутри наполнено беспечными мыльными пузырями…       – Люпин, это симптом? Что ты принимал помимо зелья и когда это началось? – зельевар тут же сосредотачивается, а оборотень решает еще немного пошалить.       – Ничего не принимал. А началось… наверное, на предпоследнем курсе Хогвартса,– он упрямо смотрит ему в глаза, щурясь по-доброму и искренне.       – Это действительно идиотизм, Люпин. Прекрати паясничать, – а как он быстро заводится. Небось и ему было сложно переварить все это. А уж настроить себя на поход в дом оборотня и вовсе отдельной смелости стоило.       – Хорошо, как скажешь, – он примирительно поднимает руки, но ни о чем не жалеет. – Проходи, присаживайся. Я сейчас вернусь.       И пока он заваривает на кухне чай и левитирует посуду на столик у дивана, в голове созревает нехитрый план – правда, всего лишь та самая «шалость».       – Превращение начнется через полчаса, – оповещает он и невинно интересуется. – Значит, ты продолжаешь исследование?       – Именно. Хочу написать статью о внутренних процессах, первостепенном значении и вторичных проявлениях, – фыркает Снейп и располагается на диване со всем удобством – чего нельзя было сказать о чаепитиях в лавке. Кресла что ли неудобные? – Тебе это мало о чем скажет.       – Обижаешь. Треть моей библиотеки – на тему ликантропии – ничего скучного в ней нет, – можно подумать, он сможет пропустить эту статью мимо себя.       – Как тебе будет угодно, – Северус закрывается, складывает руки на груди, а Ремус про себя вздыхает – от подначек, пусть и добрых, он сегодня очень быстро устает.       – Тогда, посидишь здесь? Я поднимусь, как только превращение завершится… – он медленно встает и не хочет, чтобы зельевар за ним ходил – стыдливость опять поднимает голову.       Снейп только кивает в ответ, а Люпин уходит в подвал. Помещение большое, достаточно чистое, без мебели, с крепким дощатым полом и клеткой в углу. Это – предосторожность. Это – его личный филиал Азкабана. Это – необходимость, но Ремусу все равно не хочется, чтобы Северус это видел.       Видел, как за железными прутьями выгибается тело, как он тихо стонет и яростно вскидывает руки и ноги, как царапает кожу, спасаясь от зуда, и как впервые воет на взошедшую Луну. В клетке это зрелище напоминает аттракцион. Какой-то трюк на потеху публике. Это – необходимость, но она – единственное, что заставляет его чувствовать себя донельзя убогим.       После превращения он еще некоторое время лежит на подстилке, приходя в себя. Потом медленно встает, качает головой и прикрывает глаза. Состояние перехода длится недолго, но сознание на мгновение меркнет, а потом возвращается под контроль человека. Хорошо. Зелье снова работает.       Он выпускает острый коготь и просовывает его между прутьями в углу клетки, чуть давит, и запор открывается – он свободен. Хитрый механизм был разработан специально для этого – если зелья нет, то волк не сможет выбраться из магического капкана, только человек помнит, куда и с какой силой нужно ткнуть, чтобы решетка разошлась. Он поднимается по лестнице к двери – тут та же хитрость, тоже нужно знать, где и как. А потом осторожно проходит в гостиную.       Снейп почти не реагирует, открывает небольшой саквояж, что принес вместе с собой, и звенит стеклом. Ремус подходит ближе, наклоняет голову вбок, следя за тонкими ловкими пальцами, и покорно терпит процедуру. Такими темпами он скоро лысым станет, и зельевар мог бы хоть шоколадку с собой принести, чтобы поспособствовать восполнению крови. Нет, так не пойдет. Хоть что-то, но с зельевара нужно потребовать. Время для шалости.       Снейп заканчивает, складывает вещи в сумку и выпрямляется, намереваясь уйти, но волк становится в проходе, медленно движется навстречу, пока почти не упирается в человека, а тот только недоуменно смотрит на него. Волк оскаливает зубы и тихо рычит, а человек начинает осторожно двигаться назад, пока не упирается в диван. Волк взрыкивает громче, и у человека подкашиваются колени, он оседает на диван, и вот теперь нужно действовать быстро, пока маг не достал палочку. Ремус устраивает свою большую голову на чужих коленях и смотрит снизу-вверх. Вопросительно и доверчиво. Возится, устраивая лапы на полу, но головы не убирает.       – Люпин… – Снейп выдыхает еле-еле и хмурится. – Какого черта?       «Знаешь ты, какого», – уверен Ремус, а тот все равно спрашивает, недоумевает и удивляется.       – Слезь с меня, – шипит зельевар, но никто не говорил, что будет просто.       Оборотень приподнимает надбровные дуги, опять чуть склоняет голову и вздыхает, дергая правым ухом.       – Слезь, – Северус пытается подняться, и Ремусу опять приходится взрыкнуть, чтобы его послушались.       – Что тебе нужно? – у зельевара почти истерика. Он не понимает действий Люпина в обличии оборотня с сознанием человека. Вот без – это просто – убить. Но не теперь.       Ремус опять натужно вздыхает и все так же подергав ухом, начинает им же тереться о чужое колено. Северус замирает, смотрит в глаза, не веря, и оборотню приходится дать еще одну подсказку, красноречиво скосив глаза в сторону. Просто почесать – ну что тут сложного?       Наконец-то! Тонкие пальцы осторожно ведут за ухом, легко надавливают ногтями на хрящ, и Люпин прижимается к ладони – сильнее. Этот назойливый зуд мучил его две ночи подряд – ну хоть теперь-то можно от него избавиться?! Он чуть не умирает от облегчения. Пальцы продолжают двигаться – приятно, тепло, с нужной силой, размеренно. И он прикрывает глаза, расслабляет мышцы и устраивается на колене с полным комфортом.       Снейпа хватает почти на 15 минут.       – Достаточно? – спрашивает он строго, но не поднимая голоса, а Ремус, почти задремавший, недовольно отодвигается.       Снейп встает, демонстративно отряхивается от якобы прилипшей шерсти и неторопливо подходит к двери.       – Это был первый и последний раз, когда я чесал твоих блох, – он полуоборачивается, а оборотень, не сводя с него глаз, начинает шустро вилять хвостом.       Этого хватает, чтобы зельевар мигом испарился, а Ремус фыркнул себе под нос. До чего же забавно! Сейчас. А завтра опять будет стыдно. Но даже если ему и хотелось прыгнуть и вцепиться в подол мантии, заставляя человека остаться, он ни о чем не жалеет. Северус его больше не боится – эта стена между ними рухнула, и это такое облегчение – почти эйфория. Эта преграда была самая высокая и крепкая, и он ее преодолел. Впереди – много стен поменьше и полегче, и с ними он тоже намучается, но эта была особенной – страх перед тем, кем он может быть.              ***       Гарри старается ничему не удивляться – в его жизни было столько потрясений, что не сложно оставаться относительно спокойным в критической ситуации. Замечательное умение для аврора, но Гарри-обычный человек не может не поразиться. Он получает письмо с «приветом из прошлого»…       Они ведь не виделись уже… Сколько? Еще бы столько же. Гарри совершенно не хотел вспоминать… все. Но придется. Тетя Петуния – они никогда друг друга не любили. Она его боялась, и он знал об этом. А она знала о том, что он знает. И чтобы избавиться от этого страха, она придумала болезнь – ее племянник болен. Не заразной, но противной, ужасной, неизлечимой болезнью. Такой, что могла оставить следы на руках, запачкать – и она редко к нему прикасалась. Такой, что могла отравить воздух, выдыхаемый племянником – с ним она не хотела ни есть, ни пить, ни разговаривать. Такой, что от одного взгляда на нее, могло стать тошно – и на него никто не смотрел. Прятали от глаз, отворачивались, не замечали.       Вернон. Для него он был игрушкой для битья. Нет, не садистского, с удовольствием, а когда за провинность можно было получить несколько раз ремнем по спине, подзатыльник, тычок в бок. Телесные наказания были его излюбленным методом воспитания племянника. А еще голос. Орать Вернон мог вечно. И от злых резких окриков всегда хотелось спрятаться. Чем громче звук, тем больше вероятность, что ему снова будет больно. Гарри ненавидел, когда на него орали. Но если Вернон кричал и бил в воспитательных целях, то чудовищем был Дадли – Поттер редко когда был не в сине-желто-красное пятно по всему телу. Просто так, от скуки, от брезгливости, от зависти, от ненависти… Мерлин, от чего угодно. У Дадли еще и дружки были… Но Гарри не жаловался – его давно перестали слышать. Ему можно было только думать, мечтать, фантазировать – только это ему не могли запретить, отобрать или уничтожить. Поэтому Хогвартс стал для него спасением – исполнением мечты. Гарри почти год верил, что однажды проснется не под красным балдахином в общей спальне, а в своей тесной каморке, в которой из приятелей был только серый паук в крапинку. Ну что поделать? Детские страхи живучи, но постепенно он усмирил их, отодвинул воспоминания в самую глубь разума и сознательно не доставал – незачем.       Он не был на похоронах Вернона – Ремус оправил ему маггловскую газету месячной давности, в которой был краткий некролог. Петуния ему не писала, значит, видеть не хотела. Значит, было не до него. Значит, и возле погребальной ямы он был лишним. Гарри не обиделся и даже потом на кладбище не пошел. Они чужие друг другу. Они никогда не были семьей. Они – незнакомцы в толпе. Но однажды это стало не так. Однажды в Министерстве ему предали письмо, пришедшее на маггловскую почту, и запертые воспоминания полезли наружу, как тесто из кастрюли, что подходит в теплом месте.       Было… неприятно. Но она никогда не написала бы ему, если бы дело было… не в ее сыне, раз уж муж умер. Даже гадать не нужно. И Гарри сосредотачивается и идет на указанное место встречи. Интересно, а если бы его не было в стране, сколько бы дней она туда приходила? Сколько писем написала бы еще? Он не знает, но помнит, что сам не оставил ей никакого адреса – их миры расходились с крейсерской скоростью и никогда больше не сошлись бы, если бы… тете Петунии не было очень надо.       Гарри двигается автоматически, не смотрит по сторонам и вообще плохо помнит, как оказался на месте. Вот только хватит всего нескольких слов таким знакомым, высоким голосом, чтобы он моментально взял себя в руки. Заговорил и наконец узнал, что ей понадобилось. Деньги. Как тривиально. И для кого? Для того, кто совсем не изменился за эти годы. Но кажется, изменилась Петуния. Гиперопекающая, заботливая и вечно хлопочущая курица-наседка действительно боится попросить о запретном, чтобы спасти своего сына? Нет, она выбрала другой путь – маггловский. А это значит, что либо все не так серьезно, либо деньги нужны не для этого. Но разве Гарри не все равно? Разве его волнуют ее причины? Он поможет, если она этого хочет. Хотя бы потому, что его иногда кормили. И одевали, пусть и в обноски… А еще они были родственниками, и он бы не смог отказать сестре той, что так ласково улыбалась ему с колдофотографий. Сколько бы она ни попросила.       Он не сразу понимает, что тетя наконец ушла. Просто дышать становится легче, а привычные ментальные барьеры снова разграничивают его сознание. Но напротив появляется Люциус – и это новый шок для его растревоженного разума. Словно черт из табакерки появляется. А потом говорит такое и так, что Гарри нужна точка опоры, чтобы мир вокруг него перестал вертеться. Ну зачем это? Зачем эта забота? Разве она искренняя? Люциус ведь никогда не был настолько ублюдком, чтобы его жалеть. Ведь правда же? Зачем это участие? Он ведь видел уже, как Малфой теряет контроль, видел, каким он был, возвращаясь с самого дна, и Гарри ни разу его не оскорбил, так почему бы и Люциусу этого не сделать? Но он говорит такое и так, что аврора перетряхивает. Малфой показывает эмоции, говорит такие слова, убеждает и угрожает, а Поттер все никак не может понять – почему? Для чего? Зачем? Но если он хочет… то его желание Гарри тоже должен выполнить? Он ведь отец Драко и муж Сириуса, может быть, тогда… Пусть? Он ведь не сделает ничего плохого? Он ведь пообещает? Ведь у Гарри теперь есть настоящая семья, и ему не нужно заботиться о чужой? Правда? Какое счастье.       Обратную дорогу в Министерство он тоже не помнит. Не помнит, как шел на автомате по знакомым коридорам, а потом обнаруживает себя в курилке. С истлевшей до фильтра сигаретой в пальцах и тяжелым взглядом Малфоя-младшего, стоящего напротив. Что ж сегодня за день-то такой?       – Что? – хрипло спрашивает Гарри, прикуривает заново и снова обнаруживает носовое кровотечение. Он находит в карманах платок и отвечает Малфою таким же взглядом – не до него сейчас.       – Ты ведь понимаешь, Поттер, что, загнав себя до смерти, лучше никому не сделаешь? – спрашивает Драко, убирая следы крови с его одежды. – Или прописные истины тебе не известны? Хотя, о чем это я?       – Я в порядке, – только и может ответить аврор. Да, иногда стресс дает о себе знать именно так, но после года в бегах и сражениях, это – обычное явление. Колдомедики даже худшее ему прогнозировали, но Гарри всегда знал, что чертовски удачлив. Или наоборот?       – Я вижу в каком, – хмыкает слизеринец, но все так же буравяще смотрит на него, а Поттеру этого не надо – на сегодня с него хватит волнений, объяснений, заботы и жалости – чем бы они ни были на самом деле. Стоит вернуть Малфоя в привычный ему мир.       – Мне вот интересно: ты, кажется, не куришь, а стоит мне сюда прийти, как и ты появляешься. Шпионишь за мной от страсти или по делу?       – Мечтай, Потти! – Драко вспыхивает и почти рычит. – Просто когда кто-то, как призрак василиска блуждает по Министерству, то тут невольно придется насторожиться. А уж когда этот василиск – ты, и подавно!       – Что, так плохо? – Гарри улыбается. От самой привычной вещи на свете – ругани Малфоя – внутри становится так спокойно и тепло, что он понимает, что больше не сможет без этого жить.       – Ты себе льстишь! – огрызается Драко, тяжело вздыхает и продолжает смотреть. Все с тем же самым вопросом в глазах.       Они недолго молчат, Гарри снова прикуривает и закрывает глаза.       – Малфой…       – М?       – Постой тут еще немного, – аврору нужно это, нужно зацепиться за чье-то присутствие рядом и не дать себе опять погрузиться в сознание. Его барьеры на месте, но так и тянет почесать только что вскрытые и снова затянувшиеся старые душевные раны. – Молча. Не хочу быть один…       Он ждет новой ехидной реплики, опять ругательств, но Драко молчит и остается. И Гарри отстраненно думает, что было бы, если бы он еще попросил слизеринца избавить его от нарастающей головной боли? Заклинанием, зельем, простым массажем висков своими длинными тонкими пальцами – чем угодно. Иногда Гарри думает, что слишком скромен – нужно чаще просить еще. Добавки, больше самого мизерного минимума, не подачки, а того, что ему действительно нужно. Разве он не заслужил? Разве не имеет права? Все-таки, хочется думать, что имеет…       И пока Малфой остается рядом, пока молчит, Гарри при помощи этой благодарности за исполненную просьбу может вернуть на место свой слегка покосившийся внутренний мир.              ***       Отчасти он жалеет, что так поступил. Что пообещал ничего не рассказывать Сириусу. О, он бы с огромным удовольствием посмотрел, как тот заходится криком не на Люциуса, брызжет слюной и бьет себя пяткой в грудь. Было бы отрадно. А Блэку еще и полезно – к мальчику нужно было больше проявлять внимания. Хотя бы банально хоть раз проверить, как он, с кем он и в каких условиях живет. Из Пса вышел бы паршивый родитель. Люциус, например, всегда знал, что происходит с Драко. Ну или почти всегда – для всех остальных случаев была Нарцисса. Вот только у Поттера не было никого, а те, кто появились, оказались недостаточно внимательны. Он бы даже ткнул Блэка в это носом, а потом быстро понял, что получил бы в ответ. Новый выброс магии. И сдается Люциусу, что этот и в сравнение бы не шел с теми, которые у него вызывал супруг. Хвала Мерлину, что в порыве он настоял именно на этом. На том, чтобы лично избавиться от досадной помехи. Если с Поттером все будет в порядке, у Блэка не будет лишних причин для треволнений. И у Малфоя не будет. И что самое важное, у Гарри. Свихнувшийся Спаситель мира и по совместительству крестник его мужа наделает ему такой славы, что сэр Абраксас сожрет собственный портрет, лишь бы не слышать и не видеть чего-то подобного.       Но это все – всего лишь о чистой выгоде, и об эмоциональной стороне тоже забывать не стоит. Люциус готов своими руками задушить эту грязную суку за то, что она сделала с невинным ребенком. Она хочет денег? Она их получит! И еще кое-что в довесок. И то – только потому, что была сестрой его матери, которую так сильно когда-то любил его друг. Кстати, о друге: Северусу бы тоже этого знать не стоит. Хотя без его помощи, увы, не обойтись.       Естественно, друг не интересуется, зачем Люциусу еще одно его редкое, сложное и весьма специфичное зелье. Но смотрит так выразительно, что Малфой тут же сдается. «Не для себя прошу, для благого дела!» Такого, что он бы это дело «благим» бы и обложил.       Поэтому, когда он появляется в назначенном месте в назначенное время, он может только уповать на то, что при должном везении, аккуратности и сосредоточенности, разработка Снейпа не пропадет всуе. Он приходит чуть раньше – на целых пять минут, дожидается двух чашек кофе и подливает в одну заветную жидкость.       Дурсль оглядывает кафе, останавливается недалеко от его столика, и Малфой поднимается навстречу.       – Миссис Дурсль? Я от мистера Поттера, – на Малфое личина клерка среднего звена. Ну или адвоката, замотанного рутиной. Ну или мага, чувствующего себя некомфортно в маггловской одежде. Все только для того, чтобы ему сначала поверили. – К сожалению, он не смог прийти сам.       – А вы? – женщина оглядывает его с сомнением и с тем самым пресловутым страхом, который посещал ее периодически почти 17 лет.       – Мистер Смит. Я здесь, чтобы уладить ваш вопрос, – Люциус делает приглашающий жест, указывающий на стул и кофе, и женщина медленно опускается за стол.       – Уверяю вас, я здесь только для того, чтобы исполнить его поручение. Передать то, что он вам обещал, – продолжает Малфой и хватается за портфель. – Я принес бумаги… Да где же? А, вот. Бумаги, подтверждающие, что сегодня утром на ваш счет…       И вот тут разволновавшаяся Петуния Дурсль подносит чашку к губам, а взгляд Вуивра становится цепким и хищным. Женщина глотает остывший кофе, а голос мужчины радикально меняется.       – Играли когда-нибудь в лотерею? – на – тягуче-медленный, приторный, обещающий и предлагающий смертный грех. – Будем считать, что играли и выиграли. Здесь сумма в два раза больше вами озвученной. Взамен вы навсегда забудете, что у вас когда-то был племянник.       Это не заклинание. Но это больше, чем просто слова, что он вкладывает в ее голову. Ее мозг сейчас податлив, как желе, благодаря зелью Северуса и, вкупе с заклинанием, там можно делать, что хочешь. Хоть в овощ ее превратить, хоть в кровавого диктатора. И да, на магглах это законно только до определенной степени. И Люциус, конечно же, эту грань пересекает, полностью стирая существование Гарри из ее памяти. Абсолютно все воспоминания. И вкладывает новые – она выиграла в лотерею, вот документы о зачислении выигрыша на счет, налоги уже включены, а замотанный клерк из компании, проводящей розыгрыши, почти искренне ее поздравляет. Всего-то и надо – пара-тройка минут, пока женщина заторможено моргает и тянет вопросительное «что».       Еще несколько минут, чтобы проверить и убедиться, подтереть лицо клерка, сделав его почти незапоминаемым, и Люциус поднимается из-за стола.       – Всего доброго.       И не самого тоже. Или еще чего похуже. Но пусть радуется тому, что получила. Пусть тратит свою «компенсацию за моральный ущерб», как хочет. Люциус будет надеяться, что ее ограбят прямо на выходе из банка. Но Гарри он не соврет. Он сделал все, как и обещал, и больше ни его, ни аврора эта женщина не побеспокоит. Никогда.       Теперь останется только кузен Гарри, но с этим сложнее и не прямо сейчас. Мало того, что посещать маггловские тюрьмы ему совсем не хочется, какие бы больницы они из себя ни изображали, так и попасть туда будет не очень-то просто. Опять придется или оборотку пить, или чары использовать, или искать человека для «грязной» работы. И опять беспокоить Северуса на предмет опасных зелий. Позже. Позже Люциус решит, как поступить лучше и не торопясь разработает план. В ближайшее время Дадли никуда не денется. А сейчас у Люциуса только одно желание – вернуться в мэнор, залезть в ванную и смыть с себя эту мнимую грязь, ощущение которой преследует его уже четыре дня.       Но похоже, на сегодня его лимит удачи исчерпан – в мэноре Блэк, в мэноре Сев. Вместе. И это под стать маленькому домашнему ядерному взрыву. Блэк фонтанирует яростью, ненавистью и упрямством в эпицентре, а Северус – ядом, презрением, ехидством и той же ненавистью – в ударной волне. А у Люциуса нет сил, чтобы лезть в этот взрыв и искать уцелевших.       – Когда закончите, Северус – жду тебя в кабинете, Сириус – на ужине, – он говорит отрешенно, но четко и внятно, что заставляет спорщиков умолкнуть на пару секунд.       Всего на пару, потому что с лестницы он слышит новый виток ругани. Хоть и уже с куда меньшим энтузиазмом. А еще через несколько минут в кабинете объявляется зельевар. Сердито усаживается в кресло и внимательно смотрит на друга.       – Все развлекаетесь? – мысленно Люциус вздыхает, «кидая кость голодной собаке», но знает, что не спустив свой гнев хоть немного, зельевар не скажет четко, зачем пришел.       – Это ты развлекаешься, выйдя за него замуж. А мы за тобой «саночки возим»! – фыркает Северус.       – Мы? Это ты и кто еще? – любопытствует Малфой, уже зная ответ.       – Весь остальной мир! – цедит Северус сквозь зубы, а потом замолкает, беря передышку.       Молчит и Люциус, давая время успокоиться, пока наполняет бокалы виски.       – Мы ведь уже обсуждали это… – сетует он, не упрекая, а напоминая, что все факты уже свершились. – Северус, ты что-то хотел?       – Хотел бы никогда его не видеть, – Снейп сбавляет обороты, но все равно ехидничает. – А еще – посетить закрытую часть твоей библиотеки.       – Надеюсь, не для того, чтобы никогда его не видеть? – уточняет Малфой, кашлянув в кулак, и тут же получает и свою долю презрения.       – Обойдется. Нужно проверить кое-какую информацию, – отвечает друг, и Вуивр тяжело встает следом за ним – ванна откладывается на неопределенное время.       Закрытая часть библиотеки на то и была закрытой, что ею могли пользоваться только Малфои. Что-то было настолько древним, что могло бы стоить бюджета нескольких стран. Что-то было настолько редким, что его не чаяли увидеть даже во сне. Что-то было настолько опасным, что сулило не один срок в Азкабане. А что-то было настолько личным, что знать об этом могли только кровные родственники. И это скорее был полноценный архив, чем каталогизированное собрание томов и пергамента. Люциус ведет Северуса по давно надоевшему маршруту, открывает запирающие чары кровью и держит вход открытым буквально собой, пока друг ищет нужную книгу, абзац или только слово. На полке с фолиантами о растениях – можно.       А сам Малфой сетует, что у него, пожалуй, не хватит сил на Блэка и Снейпа в связке. На одного Пса едва хватает, а вдвоем они вымотают его почти моментально. Помирить их не получится, развести по сторонам – тоже не всегда удается, но может быть, попробовать укротить их пыл в отношении друг друга? Сделать так, чтобы они хоть пять минут могли провести рядом и при этом не поцапались. Но только, как это сделать? Северус отказался давать комментарии по этому поводу. Блэк наверняка не захочет тоже. У кого же искать информацию?       И вот тут он готов проклясть себя за несообразительность. А ведь он уже пенял на нее, но опять забыл о своей «темной лошадке». Своем «теневом» союзнике. Ремус Люпин снова ему поможет. Ведь оборотень был свидетелем, он знает большую часть их истории, он подскажет ему.       И вот теперь ожидание становится невыносимым. К черту ванну и свою брезгливость – действовать нужно сегодня же, и те полтора часа, что Северус проводит в библиотеке, хоть и не фатальны, но Люциусу не терпится до нервной изжоги. И когда зельевар заканчивает, Малфой уходит вместе с ним – давно пора было закончить с этой проблемой.       Люпин если и удивляется его визиту, то виду не подает. Улыбается тепло и скорее искренне заинтересован гостем.       – Здравствуй, Люциус. Что-то произошло? Ты не частый гость в моей лавке, – Ремус привычно накрывает столик у кресел, объясняя свое любопытство.       – Здравствуй. Нет, ничего серьезного. Но я хотел поговорить, – Люциус усаживается и все еще осторожничает – прошлый их разговор наедине был не из простых, но даже с учетом похищения Пса, мнение оборотня о Вуивре могло не очень-то измениться.       – О Сириусе? – предполагает Люпин, устраиваясь напротив.       – Да. Но не только, – кивает Люциус. – Для начала я хотел поблагодарить тебя за помощь с ним. Я действительно это ценю.       – Я знаю, Люциус, поэтому не надо, – оборотень убирает улыбку с лица, но смотрит все так же по-доброму. – Как бы я ни осуждал твои поступки, но магия влияет на вас обоих. Сириус тоже не подарок. Поэтому, если я могу что-то для вас сделать – скажи.       – На самом деле, я пришел жаловаться, – Малфой расслабляется в обществе спокойного, уравновешенного, а главное, благоразумного человека. – Раньше я не обращал на это должного внимания, но теперь начинаю опасаться. Сириус и Северус. Что между ними произошло?       – Они ругаются, – Люпин почти утверждает.       – При каждой встрече. И забавно это только в крайне редких случаях, – вздыхает Малфой. – Ты ведь понимаешь, что я не хотел бы, чтобы Сириус был заведен больше обычного?       – Ты пытаешься мной манипулировать? Или так беспокоишься о нем? – оборотень беззлобно усмехается. – О них обоих? Или ревнуешь?       – Мне надоело слушать их грызню между собой, – Люциус возвращает усмешку, добавив в нее скепсиса. – И – нет, не ревную. Если, конечно, в их прошлом не окажется чего-то такого…       – Я бы не взялся судить однозначно, – Ремус задумчиво трет подбородок, а потом кидает на собеседника пытливый взгляд. – Тебе придется самому это решить. Ты ведь хочешь сам на это посмотреть?       Малфой теряется от подобной прозорливости, но это было бы лучшим вариантом, и он кивает.       – Ты можешь просто рассказать, я не собираюсь давить на тебя.       – А Северус? – Ремус опять усмехается.       – Он напрочь отказался говорить об этом…       – И его можно понять, – оборотень теперь абсолютно серьезен. – Для него это было унизительным. А для нас теперь – еще больше. Ты должен понимать, о чем просишь.       – Я знаю. Но однажды они просто подерутся, а я не хотел бы доводить ситуацию до критической, – увещевает Малфой.       – Даже если твое мнение о Сириусе может измениться? – Люпин не отводит от него глаз, в которых плещется предупреждение.       – Я и сам не святой, как ты помнишь. Но я готов принять его всего, – Люциус не собирается отступаться. Он уже так глубоко во всем этом, что пути назад не будет.       Ремус еще какое-то время смотрит на него, а потом призывает несколько пустых медицинских пробирок, трасфигурирует их и кивает.       – Хорошо. Но я прошу тебя быть максимально непредвзятым. Мы были детьми… – он устало вздыхает и берется за палочку, вытаскивая воспоминания одно за другим.       – Обещаю.       – Здесь несколько самых ярких эпизодов и с десяток обычных, – после процедуры Ремус быстро грустнеет. – Бесполезно жалеть о чем-то сейчас, но мне все еще стыдно за свои действия. Северус – сложный человек, а нам не стоило усугублять…       – Ремус, – Малфой зовет его, отвлекая от ненужного самобичевания. – Я всего лишь хочу знать причину, я не собираюсь кого-то судить.       – Причин, как ты догадываешься, много. Но иногда и одной достаточно, чтобы все испортить, – кивает оборотень и берет себя в руки. – Можешь не говорить им о том, что я дал тебе воспоминания?       – Конечно, – конечно, он не скажет – выслушивать от них причитания еще и по этому поводу? Ни за что. Да и Люпина подставлять не стоит.       Прощаются они легко, теперь уже без какой-либо настороженности в отношении друг друга. Люциус вдруг понимает, что этим шагом разбил внутри Люпина какой-то краеугольный камень по отношению к себе, и это настолько радует, что он тут же решается оказать ответную услугу.       – Ремус, если тебе понадобится помощь с Северусом, – начинает он и тут же поражается, как быстро приливает кровь к щекам Люпина, – ты всегда можешь со мной поговорить.       – Спасибо, Люциус, – бормочет он вслед гостю и стремительно отводит глаза.       А Малфой еще несколько мгновений мается на крыльце. Смущенный Люпин – это нечто! Он выглядит милым… Мерлин, так вот, оказывается, от чего бежит Северус. Теперь понятно и неудивительно. Но Люциус отдал бы что угодно, чтобы получить от Блэка хоть каплю такой же искренности, а зельевар отбрасывает ее в сторону, как ненужную вещь. Теперь Люциус даже завидует ему в какой-то степени, и, похоже, ждать от оборотня просьбы не стоит – стоит самому аккуратно направить Снейпа в «волчьи лапы». Иногда лучше не творить добро, а причинять.              ***       Чертов оборотень! Да как он смеет?! Пытается его напугать, прикасается, ластится и забавляется чужой оторопью и непониманием! Так нравится делать из него дурака?! Нравится насмехаться над ним?! Это в его понимании – любовь?!       Северус разбрасывает вещи вокруг себя: отправляет ботинки в разные углы коридора, мантию оставляет на полу, а саквояж с такими необходимыми ингредиентами чуть не гибнет смертью храбрых в камине. А потом зельевар замирает под внимательным взглядом со шкафа и медленно выдыхает. Черт возьми, Люпин не должен вызывать у него такой реакции… Это всегда была прерогатива Блэка. Но… Разве теперь, когда он перестал бояться оборотня, он не должен относиться к нему иначе? Что он и делает. И вот это-то и пугает…       Северус возвращает вещи на свои места, относит саквояж в лабораторию, а потом готовит угощение для Клариссы.       – Он еще поплатится за свои выходки,– уверенно обещает он себе под нос, и ворона подбадривающе каркает. – Я так просто это не оставлю.       Успокоившись и решившись, он отправляется в постель и чудесно высыпается без сновидений. Ладно, раз Люпин хочет вспомнить школьные деньки с издевательствами и подначками, Северус вспомнит – он знает, что делать в такой ситуации.       Поднимается он поздно, до трех часов работает в своей лаборатории, а потом отвлекается на ворону, что приносит ему записку от оборотня.       «Северус, пожалуйста, прости, если напугал тебя. Но это ухо сводило меня с ума целых две ночи. Я больше не мог терпеть. Спасибо, что не испепелил меня. Постараюсь больше так не делать. Р. Л.».       И что это? Насмешка! Можно подумать, Северус обязан избавлять оборотней от зуда! Люпин бы хоть придумал что-нибудь получше. Но когда первый гнев проходит, Северус еще раз вчитывается в аккуратные ровные строчки. «Спасибо»? Кажется, оборотень действительно понимает, что Снейп мог бы и совершенно иначе отреагировать. Поэтому, благодарит. А хотел бы поиздеваться, написал бы «спасибо за ласку», и тогда зельевар бы ему в ответ отправил бумажку, пропитанную зельем от крапивницы с забавным побочным эффектом в виде вырастающих на голове кошачьих ушей. Всего пара лишних помешиваний в процессе приготовления, и лекарство станет ядом.       «Постараюсь больше так не делать»? При зельеваре? Можно подумать, он захочет еще раз навестить его во время полнолуния. Не дождется! Собранного количества ингредиентов хватит с лихвой. Поэтому он отправляет ему короткий, но емкий ответ: «Подавись!» и со спокойной душой продолжает работать. А следующее утро он встречает с новым письмом и небольшим свертком в придачу.       «Я знаю, что сам спровоцировал тебя, и мне искренне жаль. Пожалуйста, не сердись, и позавтракай перед выходом на работу. Р. Л.».       Да он, должно быть, шутит?! Но перед тем, как испепелить пару булочек с шоколадной начинкой, оказавшихся в свертке, его осеняет – это ответ на его «подавись». И весьма изящный. Северус от него такого не ожидал. Значит, оборотень может действовать тонко, изощренно, бить исподтишка и пытаться обыграть его. Что ж, посмотрим, получится ли. И он пишет в ответ: «Обойдусь без заботы того, кто за собственными ушами проследить не может». А потом получает еще одну записку в конце рабочего дня – Люпин пытается быть предусмотрительным и не отвлекать его от работы? «Я могу. Но когда это делают пальцы человека, это гораздо приятнее. Оборотни – достаточно тактильные существа. Ты знал?» И такую подначку невозможно не парировать: «Ты предлагаешь мне об этом написать статью?» И на нее Ремус смеется между строк и прикидывается незаинтересованным: «А ты согласишься снова прийти ко мне в полнолуние? И почесать меня? Уверен, это было бы последним, чего бы ты пожелал, но я был бы не против. Даже, откровенно, всеми лапами ”за”». Это приглашение? Что за наивность! Никогда и ни при каких обстоятельствах больше. «И не надейся».       А дома он обнаруживает еще одну посылку от оборотня. Это зачарованный хрустальный фиал – старинный, филигранный, и если бы Люпин знал истинную его стоимость в денежном эквиваленте, он бы никогда не посмел отправить его с птицей. О, он наверняка не знает, что такие фиалы изготавливались для сугубо определенных зелий. Тех, которые могли хранить в целости только они. Даже у Северуса была только пара подобных, но он все равно не может не съехидничать над попытками оборотня. Он уже собирается написать ему, чтобы тот не вздумал снабжать его своей рухлядью, как рука с пером останавливается над пергаментом. Что он делает? Он с ним переписывается. Он отвечает и подначивает сам. Ведь оборотень с ним… флиртует? И он подается ему! Нет, нужно срочно это прекратить. Он не собирается тратить на это время. Что бы Люпин к нему ни чувствовал, но Северус не собирается так просто идти на поводу. Стоит взять наконец себя в руки и тщательнее следить за тем, что он делает, думает и чувствует. И поэтому на подарок он ничего не отвечает. Люпин хотел извиниться за свое поведение – извинения приняты, а теперь пусть катится к черту. Северусу действительно нужно работать, а не забивать голову ненужными мыслями и вопросами. Пусть Люпин не думает, что все будет так просто.              ***       Весна застает его врасплох. Точнее, не так – за всеми этими делами, похищениями и работой в агентстве, последнее, на что он обращает внимание, это – погода. А она все теплее с каждым днем – влажная, пахучая, вкусная. Вместе с оживающей природой оживает и сам Сириус. Он чувствует приток новых сил, текучей энергии, что впитывается в него вместе с воздухом. И почти ничто не может заглушить этот поток. Кроме, конечно же, привычных раздражителей – кошмаров, Вуивра и чертова Сопливуса, что зачастил в мэнор. А Бродяге совсем не хочется лишний раз видеть гадкого однокашника. Как бы Ремус к нему ни относился, а для Сириуса он пока так и остался тем, кем был. Хорошо хоть Малфой не вмешивается в их споры, Сириус бы тогда наверняка не выдержал и сорвался, и вот это было бы очень плохо. Малфоя и одного хватает с избытком, а вкупе со Снейпом, они бы заставили его пойти на преступление. Может, они этого и добиваются? Сириус не знает, но как бы ни старался держать себя в руках, парируя выпады зельевара, а все равно слишком быстро выходит из себя. Загорается как спичка и кипит внутри – его магия подобна жидкости, что стремится вылиться через край. И справиться с ней, как ни странно, помогают его дорогие помощники.       Придя как-то с утра в агентство заведенным от не самого приятного завтрака с Вуивром, Сириус попадает в окружение – в прямом смысле, его работники встают полукругом, отрезая пути к бегству, и почти вынуждают принять их помощь. Под взглядом скептически настроенного Митчелла Денеб мнется и осторожно начинает выспрашивать у начальника о причинах гнева. А потом и о причинах скачущего магического уровня. Сара и Луис утвердительно кивают, поддерживая его интерес, и ставят Блэку на стол несколько вырезанных из дерева фигурок человека. И пока Сириус недоумевает над этим неожиданным выпадом, Фрэнк объясняет, что с таким неуравновешенным начальником им почти страшно работать. И он совершенно не боится осуждать в лицо, тогда как остальные искренне встревожены и сочувствуют. А Сириуса такая забота умиляет почти до слез и моментально успокаивает. Он интересуется, что же такого они придумали, и получает в ответ предложение заряжать артефакты на «пике активности» его магии. Это поможет избавиться от излишков, и ее фон придет в норму. И Бродяга снова поражается – они вместе всего без году неделю, но уже настолько притерлись, что могут искренне беспокоиться друг за друга. Сириус ценит это. И в благодарность дает помощникам несколько дополнительных выходных – весна на дворе – время порадоваться без оглядки. И он бы, может быть, и порадовался вместе с ними, если бы кое-кто в его жизни не норовил этот магический уровень поднять до запредельных высот и выплеснуть наружу.       В один из вечеров в мэноре за поздним ужином на двоих Малфой снова решает проверить Сириуса на выдержку и начинает весьма непростой разговор.       – Скажи, Сириус, сколько еще ты собираешься ругаться с Северусом?       Эльфы споро убирают со стола, подают десерт и расставляют сервиз, а Сириус лишь пожимает плечами, но уже предчувствует, что без битой посуды опять не обойдется.       – До конца своих дней. Хотя уверен, что и в загробном мире он меня достанет.       – И по какой же причине вы так ненавидите друг друга? – Малфой подбирается, впивается тяжелым взглядом, а Сириус чувствует, как атмосфера вокруг стола начинает сгущаться – в воздухе снова пахнет озоном.       – Разве есть причины не ненавидеть слизеринцев? – фыркает Бродяга и тоже сосредотачивается – Вуивр подобен волне цунами, что поднимается все выше, приближаясь к берегу – его нарастающий гнев выглядит так. И скоро он Сириуса захлестнет.       – Нет, – покладисто кивает Люциус, но презрительно поджимает губы, пропуская укол. – Но что конкретно было в твоем случае?       – Дался тебе этот Снейп! Какая теперь вообще разница? – Сириус не собирается идти у него на поводу. Это – дела давно минувших дней, и уж точно не Малфою в них копаться.       – Что это было, Блэк? – Люциус почти рычит, но все еще сдерживает свою злость, сжимая кулаки на столешнице. – Зависть? Соперничество, презрение, месть? Нереализованное желание, упаси тебя Мерлин? Что, Блэк? Отвечай.       – Орать будешь на своего сопливого дружка, – Бродяга рычит в ответ, не собираясь потакать его не вовремя вылезшему любопытству, и поднимается из-за стола.       Но Малфой не собирается оставлять его в покое, стремительно поднимается следом, огибает стол и хватает развернувшегося Сириуса за предплечье.       – Отвечай!       – Убери руки, – Блэк скрипит зубами и медленно выдыхает, стараясь удержаться на грани – воздух между ними уже дрожит и столовое серебро тихо стонет на скатерти и тарелках.       – Что ты чувствуешь к нему такого, что оно заставляет тебя каждый раз вцепляться в его глотку? – пальцы Вуивра сжимают до синяков и причиняют боль.       – То же, что и к тебе! – срывается Блэк, выскальзывает из хватки и делает шаг в сторону. – Все, как ты и сказал – по списку. Но в отличие от тебя, у нас с ним все это взаимно!       Малфой осекается, прикрыв рот, кажется, берет себя в руки, и Сириус разворачивается на выход. Дался ему этот чертов Снейп! Но если он так хочет знать, то пусть теперь подумает над его словами. Сопливус никогда не предлагал ему заключить с ним магический брак, никогда не хотел использовать его именно таким способом, никогда не унижал насилием и всегда, всегда ненавидел. После стольких лет все их чувства друг к другу остались неизменными, и они всегда говорили о них искренне, не стесняясь в выражениях, не заботясь об оппоненте, не стремясь ни к чему, кроме как досадить и ударить больнее. Они всегда были честны в выражении гнева, презрения, зависти, отвращения и желания. Но, пожалуй, не того желания, о котором подумал Малфой. Желание было самым простым – открыться хоть раз, показать свою самую гнусную сторону, себя настоящего и не бояться при этом обидеть самых близких. Со Снейпом об этом можно было не думать. А можно было орать в ответ, крыть матом, упражняться в ехидстве, бить наотмашь и не смотреть по сторонам, не стыдиться самого себя и не врать себе. Малфою этого не понять. Не понять, что только для других было добродушие, преданность, любовь и забота, а врагу – все то самое, по тому же списку. И только по одной причине – враг всегда отвечал точно тем же. Не было между ними притворства и не будет никогда.       Поэтому-то Малфой и не поймет. Почему Снейп никогда не пошлет своего друга куда подальше в один прекрасный день, а Сириус никогда не скажет Вуивру в лицо все, что о нем думает. И если он хотел это знать, так пусть знает, и живет теперь с этим знанием.       Сириус уходит из столовой, абсолютно не боясь, что Малфой может последовать за ним и снова пристать с вопросами. И довести до полноценного срыва. Нет, теперь Вуивр получил пищу для размышлений и будет переваривать ее до тех пор, пока не сделает выводы. В корне неправильные, наверняка, но это уже не забота Сириуса. Никто его не просил переиначивать чужие слова, а если хочет и дальше спать спокойно, то пусть лучше не лезет с вопросами и не встает между ними. Разберутся без него.       И вот теперь Бродяга может по достоинству оценить заботу своих помощников – бурлящий поток в его крови находит себе прибежище в теплом дереве статуэток – сосредотачивается в них, вливается, наполняя до краев, и приносит незабываемое умиротворение его владельцу. Сириус готов в обморок падать от облегчения и еще раз горячо поблагодарить своих друзей. Вся непослушная магия оставляет его тело, позволяя хотя бы ненадолго расслабиться.       Ненадолго – это до полуночи, пока очередной кошмар не выдернет его из сна. И теперь эмоциональная разрядка не кажется такой уж панацеей. Вместо нирваны он чувствует болезненную слабость, а видения перед глазами настолько противные и гадкие, что не позволяют ему до утра даже подремать. Обидно, оказывается, и у этой медали есть обратная сторона…       И у него уж точно нет сил выслушивать за завтраком, до каких выводов дошел Люциус – Бродяга перекусит на Диагон-аллее или на Гриммаулд-плейс. И пообедает, и поужинает, если понадобится. Но кажется, не придется – перед полуднем их агентство посещает очередной необычный гость, и о еде на время придется забыть.       – Мистер Блэк, помогите. Меня преследуют.              ***       Визит Люциуса внезапен настолько, насколько он вообще может быть. Ремус, конечно, пытается скрыть удивление, но оно так и не проходит на всем протяжении разговора. Вот уж Ремус никогда бы не подумал, что Вуивра это будет беспокоить. Но его беспокоит, причем так, что Люпин и без всяких манипуляций со стороны Малфоя отдал бы ему воспоминания.       Люциус говорит о том, что не хочет лишний раз «доводить до греха» с их неустойчивым магическим уровнем, но это только одна из причин, а Ремус видит еще несколько. Вуивр действительно беспокоится за Сириуса. Действительно не хочет, чтобы тот лишний раз портил себе настроение. Беспокоится за Северуса, которому лишняя грызня тоже не приносит удовольствия. Беспокоится о том, чтобы его друг и его супруг нашли наконец общий язык и перестали задирать друг друга. А еще, совсем немного, но Люциус все равно ревнует – Бродяга так остро и эмоционально реагирует на кого-то, кроме него. И все это вкупе как нельзя ярче изобличает чувства самого Малфоя. Даже с учетом магической связи, все они давно перешли границу «вынужденных». Теперь это – то, что он на самом деле испытывает к Сириусу. И этого так много, что Ремус не может не теряться. Малфой сожалеет о причиненной боли, Малфой заботится и опекает, Малфой заинтересован в чистой выгоде далеко не в первую очередь. Если бы Ремус его не знал, то наверняка бы подумал, что чувства Вуивра слишком похожи на чувства Ремуса к Северусу. Но он его знает, поэтому все еще сомневается и делает скидки. Если это станет правдой, будет только лучше, поэтому Люпин поможет, сделает все, что тот попросит. И даже без сомнительного обещания Малфоя помочь Ремусу – уж тут-то он сам справится.       А еще Ремус уверен, что Люциус поймет все те причины, по которым Северус и Сириус не терпят друг друга. Сделает правильные выводы и не станет задавать глупых вопросов. Возможно, не сразу. Но со временем это придет. Так же, как однажды открылось перед оборотнем. И тогда Люциус будет знать наверняка, что его друг и муж на самом деле всегда воспринимали друг друга больше, чем врагами. Ремус на это надеется.       А сам пока пытается не запутаться в собственных чувствах. Северус очарователен. То, как он реагирует на его волка не может не радовать до глубины души. Не может не обольщать, и оборотень ловит себя на одновременно прекрасной и несбыточной мысли: как было бы хорошо, если бы… Если бы Северус проводил ночи полнолуния вместе с ним. Это было бы так здорово – больше никакого выедающего душу одиночества, никакой тоски по чужому теплу рядом, никакой боли от того, что ему не с кем разделить красоту ночи и небесного спутника. Как было бы хорошо, если бы Северус пришел еще раз. Не почесать, не пройтись по ночному саду на заднем дворе, не погладить и не поговорить о чем-нибудь бессвязном. Просто, чтобы он был рядом… Мысль, конечно же, дикая – Снейп ни за что не согласится, но Ремус все равно не может оставить ее весь следующий месяц. Переписываясь с зельеваром, отправляя ему приятные или полезные мелочи вместе с Клариссой, не настаивая на встречах и более близком контакте, он все равно не может не думать о том, чего хочется больше всего.       И в конце концов, он решается. Пишет ему письмо, немного сумбурно и неуверенно, с одной единственной просьбой, и уже оглядывается в поисках Клариссы, как в лавку влетает патронус и произносит всего два слова ледяным, не терпящим возражений голосом Северуса: «Немедленно ко мне!» И Ремус даже не успевает испугаться и напридумывать кучу плохих сценариев для необходимости патронуса, только усмехается мысленно на то, что ему командуют, как какой-то собаке. А в следующую секунду он уже аппарирует к дому Северуса. Заходит не стучась, оглядывается в полутьме комнат, а потом слышит звон разбитого стекла из подвала – у Северуса наверняка там лаборатория. Но стоит спуститься вниз, как паника тут же хватает его за горло – подвал в руинах.       – Северус, что…       – А, явился! – Снейп бросает щетку для подметания полов и тут же шагает к Ремусу. – Посмотри, что устроила твоя чертова птица!       – Кларисса? – Ремус неверяще оглядывает помещение, а потом замечает тело вороны на столе, неподвижно лежащее на боку, с поджатыми под себя лапами и раскрытым клювом. – Что ты с ней сделал?!       Он тут же бросается к питомице, осторожно берет на руки и прижимает к груди.       – Чучело из нее нужно сделать, вот что! – рычит зельевар и наступает на Люпина, готовый вот-вот вытащить палочку. – Эта истеричная птица разгромила мне лабораторию!       – Что. Ты. С ней. Сделал?! – Ремус тоже начинает рычать и срывается – перед полнолунием ему нельзя так волноваться – его нервы сейчас, как оголенные провода – очень быстро начнут «искрить». Он знает, в его глазах сейчас играют желтые всполохи, а тело слишком напряжено и явно показывает, что оборотень готов броситься на человека. И это не может не предупредить об опасности.       – Оглушил! – Северус делает шаг назад и восклицает уже на полтона ниже. Он хмурится и нервно сжимает пальцы, правильно прочитав реакцию оппонента.       И только тут Ремус ощущает тепло, идущее от птицы, и замечает живой блеск ее глаз. Замечает, что помещение полно не только битого стекла, но и невероятного букета запахов, от которого не спасает даже открытое небольшое окно под потолком. А еще нигде не видно ни капли крови, а это значит, что никто из них не поранился. Люпин делает несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться, а потом медленно просит:       – Северус, что здесь случилось? – он мягко гладит перья птицы, пытаясь успокоить и ее. – Пожалуйста, только не так громко, ты можешь… спровоцировать оборотня.       – Всегда мечтал! – в сердцах бросает Снейп и отходит к противоположной стене подвала. Складывает руки на груди и, кажется, готов не только вынести приговор, но и сразу казнить всех виновных. – Твоя чертова птица нажралась непонятно чего и перебила здесь все, что нашла!       Ремус озадаченно смотрит на ворону, но пока не спешит снять с нее заклинание.       – Уверен? Я не давал ей ничего такого, а на улице она редко когда подбирает что-то съестное. И ты знаешь, что так она реагирует только на сладкое…       – Я ничего ей не давал! – огрызается Снейп. – И хорошо, что вернулся вовремя, и она не добралась до шкафа, иначе ты бы и пера от нее не нашел!       И только тут Ремус понимает, что разбитое, скорее всего, было скинуто со столов, что опоясывают комнату, а вот большой шкаф со стеклянными дверцами остался почти не тронутым – всего несколько царапин, очевидно, клювом.       – Может, ты что-то оставил на кухне?       – Нет! – тут же перебивает зельевар и вот теперь, кажется, полностью осознает масштаб произошедшего. – Мерлин, моя работа…       – Эльф, – негромко зовет Ремус, чтобы исключить один из вариантов. – Птица ела что-нибудь, пока хозяина не было?       – Господин оставил на столе несколько шоколадных лягушек… – осторожно произносит домовик, и Северус тут же оборачивает к нему.       – Что? Я помню, что убирал их в ящик! – зельевар задумывается, но быстро отвлекается на осколки под ногами. – Черт бы побрал Грейнджер с ее экспериментами!       А Ремус отпускает домовика и слабо улыбается – слава Мерлину, что Северус пришел достаточно быстро и Кларисса не успела натворить дел похуже – например, в лавке она как-то раз разбила витрины и серьезно поранила себе крыло. Им сейчас нужно успокоиться, выдохнуть и решить, что делать с этой случайностью, насколько велик ущерб и как все восстановить.       – Причем здесь Гермиона? – Люпин пытается его отвлечь и берет в руки щетку – наверняка здесь нежелательно пользоваться магией – порой, некоторые составы были весьма чувствительны к ней.       – При том, что ей уже давно пора перестать делать из работников Министерства своих подопытных крыс, – язвит Северус и снова вызывает эльфа – чтобы принес еще веник и сам остался помочь убрать осколки.       Ремус улыбается про себя, не настаивая на более развернутом ответе – Гермиона наверняка опять проводила какие-нибудь эксперименты. В результате которых в доме зельевара так некстати оказался шоколад. Который он наверняка просто забыл спрятать получше – нелепая случайность, что в итоге привела к хаосу. Досадно и действительно нелепо.       – Северус… Мне очень жаль, что так получилось, – осторожно произносит он, и зельевар тут же поднимает на него ожесточенный взгляд.       – Толку от твоей жалости? Вся моя работа пошла псу под хвост! – Снейп снова замирает посреди комнаты и снова злится. – Ты себе и представить не сможешь, сколько сил на это ушло!       – Не смогу, – быстро подхватывает оборотень. – Но я готов помочь тебе чем угодно, чтобы быстрее все восстановить.       – Обойдусь, – цедит сквозь зубы Северус. – Единственное, что ты можешь сделать, это забрать отсюда свою чертову птицу и никогда больше здесь не появляться.       – Ты знаешь, что это невозможно, – Ремус не собирается позволять зельевару сделать его единственным виновным. – Кларисса давно привязалась к тебе, и будет прилетать сюда постоянно. А я постоянно буду к тебе приходить.       – Только попробуйте! – восклицает Снейп, но Ремус не дает ему продолжить – он подходит к нему вплотную, и теперь его голос звучит вкрадчиво, но категорично.       – Хочешь, чтобы она тебе не мешала, переезжай ко мне. В моем доме она всегда под присмотром.       Ремус знает, что его несет. Что такое наглое, нелепое и невероятное предложение ни за что не найдет согласия у зельевара. Но ему хочется. Хочется предложить, хочется видеть его каждый день, хочется его незримого присутствия и привычного ехидного ворчания по поводу и без. Это предложение, на которое Северус никогда не согласится, и как бы Ремус себя ни корил за поспешность, самонадеянность и чрезмерную открытость, ему все равно не добиться от зельевара шага навстречу. Пока. И такими методами.       Снейп замирает с открытым ртом, задерживает дыхание и распахивает глаза, не веря тому, что слышит, но быстро приходит в себя и тут же выплескивает свое негодование.       – Еще чего! Не дождешься, Люпин.       А Ремус снова улыбается, стараясь не зацикливаться на своей ошибке, поспешности и импульсивности. Снова делает шаг навстречу и кается.       – Знаю, я форсирую. И наверное, стоит переиначить: идем сейчас ко мне – снова возьмешь от меня «ингредиенты», а утром будешь восстанавливать свою работу…       – То есть, вот так просто? – угрожающе хмурится Снейп, не двигается с места и даже не морщится, когда оборотень касается его плеча своим. – Ты не знаешь, насколько это сложно, трудоемко и затратно, чтобы начинать все заново.       Ремус это прекрасно знает – у него нет ни единой мысли, чтобы шутить или издеваться над зельеваром, предлагая это так спокойно. Он действительно осознает, что говорит.       – Я знаю, насколько ты умен, талантлив и упорен, чтобы не бросить все это из-за одного инцидента, – серьезно говорит Люпин и осторожно укладывает ладонь на чужое предплечье. – Идем. Эльф здесь и сам справится.              ***       Поттер действительно похож на тень самого себя. Такого даже в Хогвартсе не было со всеми его василисками, дементорами, турнирами, битвами и злыми волшебниками. Драко никогда еще не видел Золотого мальчика насколько изможденным, выбитым из колеи и смертельно уставшим. Он как будто из Азкабана только что вышел, где провел как минимум лет 30 – мертвый внутри, пустой и абсолютно не похожий на себя прежнего. Драко это пугает. Даже отец после заключения был более «живым». Даже Сириус после воскрешения больше походил на себя самого. Но не Поттер, изображающий ожившего мертвеца.       Это пугает настолько, что Малфой не может остаться в стороне. Не может не преследовать аврора, не может не замечать, не может не беспокоиться. Но, черт возьми, было бы из-за чего так убиваться! Ведь Поттер загоняет себя не из-за очередной всемирной угрозы всему живому, а из-за каких-то бандитов-недоучек, которые никогда не были нонсенсом как в маггловском мире, так и в магическом. Или Драко чего-то не знает и поэтому ему все-таки стоит обратить пристальное внимание на героя? Очевидно, что так. Потому что картина, что предстает перед его глазами определенно далека от тривиальной. Даже обычные переругивания и подколки не делают ее другой. И уж точно не после того, как Поттер просит его остаться рядом. Просто постоять и помолчать. И теперь Драко готов впадать в панику. Что-то происходит. Что-то с Поттером происходит такое, что только любимый заклятый враг может помочь ему справиться с тем, что внутри аврора. И что это, Малфой тоже не может себе представить. С Поттером все равно не угадаешь. И он послушно молчит, прислонившись к стене, и не надеется, что ему расскажут. Как бы сильно он ни хотел знать, а гриффиндорец не откроет рот, если не посчитает нужным.       И что с ним таким делать? Наверное, дать ему эту передышку, а потом утащить в кафетерий и насильно запихнуть в него чашку горячего чая и кусок тыквенного пирога. И посетовать еще, что он к нему в няньки не нанимался. А потом ловить удивленные взгляды аврора да редких посетителей кафе.       Конечно же, Поттер отмахивается работой, загруженностью и монотонностью – Драко ему не верит. Не верит благодарности, которую получает за свое участие. Ему от нее ни холодно, ни жарко, но он ловит себя на чувстве удовлетворения от того, что смог помочь Поттеру хотя бы немного прийти в себя. Чувстве, о котором он жалеет на следующий же день.       В обеденный перерыв в его отделе появляется Блейз и тащит друга в ресторан. Мотивируя приличной кухней и тем, что ради Драко пропускает обед со своей девушкой. Малфой даже внимания не собирается обращать на эти инсинуации, а потом понимает, чем вызван неожиданный интерес Забини.       – Что у тебя с Поттером? – Блейз смотрит лукаво и кажется, уже готов строить самые невероятные предположения.       – Естественно, ничего. Что за шутки? – Драко досадливо хмурится над своей лазаньей. Блейз намерен ему аппетит испортить?       – Не шутки. По Министерству слухи поползли, вот я и решил спросить тебя напрямую. А то сам ты ничего не рассказываешь… – Забини упрекает невсерьез, но действительно обеспокоен теми шепотками в казенных коридорах, которых уже успел наслушаться.       – Нечего рассказывать, Блейз, – отрицает Драко. – Просто пару раз посидели в кафетерии.       – Ты взял над ним шефство? – усмехается друг, и он наверняка знает чуть больше, чем хочет показать.       – С чего бы это? – со стороны это так выглядит?       – Это слова Гермионы, – отвечает Блейз. – Она склонна считать, что только у тебя всегда получалось вернуть Гарри «к жизни». Забавно, но я, пожалуй, с ней соглашусь. В свете последних событий… твоя помощь ему – неоценима.       Драко видит, что друг ерничает, и это его злит – они на пару со Всезнайкой домысливают черт знает что.       – Нет, нет и нет, Блейз. На все твои вопросы. Что бы Поттер ни говорил Грейнджер, а она – ни пересказывала тебе, все – вранье, – Малфой и думать о подобном не собирается.       – Драко, вот поэтому я и спрашиваю. Только ты сам знаешь правду, – Забини тепло улыбается и больше ни на чем не настаивает. – Никто тебя к нему в постель не укладывает.       – Еще чего не хватало! – Драко чудом умудряется не подавиться.       – Разве что, Гермиона и Милли. Но девушки склонны романтизировать там, где ничего нет, – Забини уже вовсю веселится.       – Вот уж только не эти, – фыркает Малфой. – Кстати, о девушках – Милли давно не видно.       – Она собиралась в Париж на прошлых выходных. Не знаю, вернулась или нет, – пожимает плечами Блейз.       – А ты устроился на работу в Министерство, чтобы охмурять Грейнджер? – подначивает Драко в ответ.       – Почти. Хочу «набрать очков» перед местным начальством. Моя матушка снова свободна и намерена в этот раз подыскать себе пару среди чиновников, поэтому крутит мной как хочет, – Забини отвечает легко и действительно не видит ничего зазорного в том, чтобы иногда идти на поводу у родительницы. И Драко может лишь сочувствовать другу – сам не раз оказывался под гнетом инициативности Люциуса.       – Значит, совмещаешь приятное с полезным?       – Именно. Чего и тебе советую, – и теперь Забини куда серьезнее. – Присмотри за Поттером.       – Хватит, Блейз, – Драко чуть не стонет, когда разговор возвращается в начало круга. Мало ему того, что все его мысли большую часть времени заняты аврором, так и окружающие норовят напомнить о нем.       – Может быть, и хватит. А может оказаться так, что именно ты когда-нибудь окажешься в самый нужный момент в самом нужном месте, – Забини подмигивает ему, снова смеется и принимается за свой обед, больше не настаивая на поднятой теме.       А Драко на все лады ругает себя – уже слухи поползли, и только этого ему не хватало. Он не хочет быть связанным с Поттером больше, чем уже есть, а сам продолжает подспудно искать с ним встречи. Он хочет выкинуть его из головы, но продолжает высматривать в коридорах Министерства. Он хочет никогда его не знать и знать о том, что заставляет того тревожиться. Он всегда был настолько противоречив только в отношении гриффиндорца.              ***       Незадолго до Дня Победы их снова отправляют в Мадрид – небольшой группой рассредоточивают по разным частям города. Это – внеочередная проверка. У них уже была информация насчет подозрительной активности магов в столице, но тогда они ничего не нашли. Теперь же следы пересекаются с преступниками в красных масках, похитившими Сириуса, и авроры надеются обнаружить новые улики. Главарей этой группировки они еще не схватили, так почему бы их логову не оказаться в Испании? Гарри хочет на это надеяться, потому что еще одного инцидента, например, на праздновании Победы, будет слишком много для их все еще не успокоившейся до конца общественности.       Гарри не знает, кого он об этом молит, но его пожелание исполняется. Совместно с испанским Авроратом они находят не только улики, но и самих преступников. Устраивают засады, облавы по всему городу, задержания и погони и наконец накрывают всю преступную верхушку группировки.       Их отряд возвращается в магический Лондон прямо на праздник, и они действительно снова могут чувствовать себя победителями в борьбе со злом. Но только не Поттер – он снова настолько вымотан, изможден и, кажется, ранен, что не может чувствовать ничего, кроме усталости. Но когда его чувства хоть кого-то заботили? Он должен быть на празднике, стоять за левым плечом Министра, давать интервью вместе с главой Аврората, фальшиво улыбаться, врать и поздравлять всех и каждого с годовщиной. Гарри тошнит от собственного лицемерия, и он бы хотел отдать дань уважения погибшим как положено, но у него не хватает на это сил. Возможно, позже, после официальной части, в Министерстве, на банкете «для своих». В каком-нибудь полутемном безлюдном углу с бутылкой огневиски. Только об этом он может сейчас думать – о тишине и получасе покоя. Конечно же, этого не случается – в Министерстве все та же радостная толпа, но хотя бы большинство лиц Гарри знакомо. И он снова застревает между улыбками, пожеланиями и расспросами. И на этот раз настолько надолго, что уже готов падать в обморок от накатившей вдруг слабости.       Кое-как выбравшись из зала, где проходит мероприятие, он торопится в уборную. Тошнота преследует его почти сутки, а вот возникшая головная боль скоро его в конец доконает. Ему нужно умыться. И проверить правый бок – кажется, та царапина, что он получил во время одной из вылазок, все еще кровит. Силы оставляют его на последнем повороте – он действительно не замечает двоих людей в узком коридоре, идущих навстречу, а вот не сильное, но болезненное столкновение становится последней каплей. Он чувствует, как его подхватывают под мышки чужие руки, а потом знакомый голос привычно ерничает.       – Поттер, ты уже успел напиться до беспамятства?       – Драко, кажется, он не пьян, – и второй голос чудится ему знакомым.       Его прислоняют к стене и легко хлопают по щекам.       – Поттер?       – Он самый, – еле выдавливает из себя Гарри, силится поднять веки и замечает встревоженные лица Забини и Малфоя. А еще слышит чужие приближающиеся голоса.       – Ко мне в кабинет – он ближе всех, – тут же реагирует Блейз, перехватывает Гарри за плечи и уверенно ведет аврора по коридорам.       В приемной Регистратора никого нет. Гарри усаживают на стул, и аврор готов заснуть прямо сейчас, но поток магии не дает ему этого сделать – диагностирующие чары неприятным зудом проходят по коже.       – Ничего серьезного, – констатирует Забини. – Но я позову Гермиону. Поттер, не вырубайся.       – Да, Поттер, будь так добр, – злится Малфой, но в его голосе отчетливо слышна тревога. – Не хочется, знаешь ли, попасть в очередной скандал с твоим участием.       – Никаких скандалов, – бормочет Гарри, складывает руки на груди и прижимает локоть к больному боку, чтобы надоевшее жжение не давало ему заснуть. – Только хорошие новости. Мы поймали оставшихся похитителей.       – Честь вам и хвала, – все так же недовольно отвечает Драко. – И для этого надо было опять себя в гроб загонять?       – Это риторический… вопрос? – Поттер делает глубокий вдох в середине фразы и наконец поднимает на Драко мутный взгляд. – Твоя забота так приятна…       – Держи карман шире, Поттер. Я не собираюсь быть твоей нянькой, – что-то есть во взгляде Малфоя помимо привычной злости, но Гарри боится ошибиться с тем, что идентифицирует в таком состоянии.       – Жаль… – снова вздыхает он. – Как видишь, кроме тебя, некому обо мне позаботиться…       Малфой задыхается от его слов, возмущенно взмахивает руками и уже готов приложить его словами покрепче, как Гарри его останавливает.       – Ну или хотя бы тем тонизирующим зельем поделись. Или рецептом. Хорошая штука…       – Сам проси у Северуса! – рычит Драко и начинает ходить из угла в угол кабинета, чтобы немного успокоиться.       – Кажется, мы вовремя, – Блейз появляется бесшумно, тут же оценивает обстановку и отходит к Малфою, а следом за ним появляется Гермиона.       – Гарри! – он морщится от ее громкого голоса.       Грейнджер присаживается на колени, заставляет Гарри разжать руки и распахнуть мантию, а сама вытаскивает полы рубашки из-под ремня его брюк и добирается до раны.       – Зацепило режущим… – поясняет Поттер, и сразу все в помещении скрипят зубами от злости.       – Ох ты ж, горюшко… – Забини успевает первым – шипит и злобно щурится. – А еще, наверное, по голове чем-то тяжелым приложило, раз ты с ранением шляешься по вечеринкам?       Гарри знает, что именно это они все и хотели ему сказать. Они считают это безрассудством, а для него это в порядке вещей. Помнится, он как-то раз и в худшем состоянии выступал в Визенгамоте.       – У меня не было времени на более тщательное лечение, – отвечает он и тут же получает укоряющий взгляд от Гермионы и порцию восстанавливающего зелья.       – Я остановила кровотечение, Гарри. Но тебе все равно нужно к колдомедику, – настаивает она, а Поттер хмурится.       – Мне нужно умыться…       – И кто ж его сейчас с празднования отпустит? – фыркает Блейз, продолжая смотреть на него так же укоряюще, как и Гермиона.       Зато Малфой молчит, и это молчание кажется Гарри куда более серьезным знаком, чем недовольство остальных. А потом тот и вовсе уходит, хлопнув дверью. Гермиона достает носовой платок, смачивает его агуаменти, и Поттер благодарно принимает ткань, вытирая холодную испарину со лба и потяжелевшие веки.       – Гарри, ты же знаешь, что так нельзя, – вздыхает девушка. – Я прошу тебя об этом с первого курса Хогвартса, но теперь мне, пожалуй, стоит обратиться к твоему непосредственному начальству или к Кингсли.       – Ты, как всегда, преувеличиваешь, Герм, – отмахивается Гарри и тут же чувствует волну гнева со стороны Забини.       – В чем это? В своем беспокойстве за друга, который наплевательски относится к своему здоровью? – спрашивает он, и Грейнджер тут же подходит к нему.       – Блейз…       – Если это продолжалось с первого курса, то я не понимаю, как вы до сих пор его терпите, – продолжает сердиться слизеринец, и Поттер невесело усмехается.       – Не поверишь, я тоже…       – Прекратите оба, – строго говорит Гермиона, и они послушно умолкают.       Девушка берет Забини за руку и настойчиво смотрит в глаза – определенно они поговорят об этом позже и наедине, а Гарри снова прикрывает веки и дает себе еще пять минут на передышку. Потом ему нужно будет вернуться на праздник. Он должен быть здесь еще как минимум часа полтора, чтобы уйти не привлекая внимания. Но как только он собирается подняться на ноги, Блейз его останавливает.       – Сиди. Драко сейчас вернется, – он уже почти успокоился и уже почти не ворчит. – Не знаю, чем ты заслужил его расположение, но тебе стоит больше ценить это. Ценить все это.       «Ценить своих друзей и тех, кто старается тебе помочь», – читает Гарри между строк, но он и так ценит. До такой степени, что Забини и не снилось. Просто не так, как он этого ожидает. Гарри и правда признателен им за поддержку.       – Спасибо… – искренне благодарит он, но Блейз только снова фыркает в ответ, а в кабинет возвращается Драко.       – Это был последний раз, – рычит тот с порога, передает Гермионе несколько склянок с зельями, а потом так же стремительно уходит, как и появился. А Гарри может только мысленно вздыхать. Он знает, что порой безалаберно относится к самому себе, но той же порой это иногда так несущественно по сравнению, что он даже не думает объяснять кому-либо свои мотивы. Не может, и он все равно останется при своем мнении. Но вот, пожалуй, ценить чужую заботу ему действительно стоит более явно. Особенно, если это будет забота Драко.              ***       В воспоминаниях Люпина много… досады. Смущения, робости, неприятия и почти жалости. Он, конечно, постарался убрать весь сопутствующий воспоминаниям эмоциональный фон, но и его отголосков хватает, чтобы понять, как оборотень относился к «проказам» Блэка и Поттера над Северусом. Воспоминания… более чем содержательны. И Люциус действительно понимает, почему Ремус выбрал именно их – самые яростные схватки, самые эмоциональные диалоги, самые каверзные и унижающие проделки. Одно только подвешивание вниз головой чего стоит…       Вынырнув из воспоминаний Люциус нестерпимо хочет пойти к Блэку и если не проделать все тоже самое с ним, то хорошенько приложить его головой о ближайшую горизонтальную поверхность. Поведение Блэка просто вопиюще хамское, и Малфой поражается, куда в ту пору смотрели преподаватели и как позволяли подобному происходить. Но также он прекрасно понимает, что судит это сейчас, а тогда бы он и сам был не менее, а то и более, жесток. Изобретателен и яростен. Но его к большинству моментов в Хогвартсе уже не было, да и жалеть об этом совершенно бесполезно.       Он понемногу усмиряет свой гнев и начинает разбираться в «причинах и следствиях». Их много – бессчетное количество оттенков, отголосков и намеков, на основании которых можно делать какие угодно выводы. Люциус и делает. И запутывается почти сразу же. Копается в них, ищет, сводит воедино, но все равно погрязает, как в трясине. Промучившись полвечера, он решает пойти от обратного – что, если этими эпизодами Люпин давал не множество подсказок сразу, а предлагал ему увидеть картину в целом? Если так, то теперь выводов гораздо меньше, и все они куда более очевидные. В конце концов, они там все еще дети, и нет необходимости искать какой-нибудь скрытый подтекст или подозревать многоходовые ситуативные манипуляции от подростков. Все гораздо проще – максимализм и неприкрытая агрессия. Вот только откуда они? Что послужило причиной? Когда Сев и Блэк перебежали друг другу дорогу так, что до сих пор не могут спокойно реагировать друг на друга? Этого в воспоминаниях Люпина нет, и либо Малфой должен был сам догадаться, либо может попытать счастья и снова спросить Блэка. Как ему ни досадно, но сам Люциус не может прийти к однозначному ответу, а это значит, что придется спрашивать Пса. Но зато теперь он может конкретизировать свои вопросы, сузить круг поисков и спросить в лоб так, что Сириус не уйдет от ответа.       И он не уходит. Люциус все-таки припирает его к стенке, и Блэк срывается. Вот только ответ этот еще куда более пространен, чем Вуивр готов был услышать. Он хотел знать, что Пес чувствует к Одмине, и муж говорит, что все то же самое, что и к нему. А потом ляпает про взаимность… И вот тут у Люциуса что-то внутри перемыкает. Взаимность? Взаимность, черт побери?! А разве он сам никогда не отвечал Блэку тем же? Разве нет?! Очевидно, что так, и Люциус снова хватает за голову. Ему нужно успокоиться, усмирить свой пыл и хорошенько подумать еще раз, заглушив при этом голоса сердца и магической связи, что играют на его примитивных инстинктах. Наверняка Блэк не имел в виду прямой смысл сказанного. Наверняка это более логичный и первостепенный вывод из его слов. И вот теперь Люциус понимает: все их чувства действительно были абсолютно взаимны. Идентичны. Одинаковы. Там, где Северус ненавидел – Блэк ненавидел в ответ. Где презирал Пес, там же презирал и Одмина. Где завидовал один, там же место для зависти находилось и у другого. Там же, где один… желал? Желал и другой?! Нет, тут тоже наверняка другой смысл. Не желание в ипостаси похоти, страсти или вожделения. Скорее, это желание соперничества? Необходимость иметь равного себе противника? Что-то навроде, ведь еще Блэк сказал, что то же самое он чувствует и к нему, Малфою, но только с Одминой у них это было «взаимно». Теперь понятно, в чем заключается разница. С Малфоем они и правда не были «взаимны» – где Блэк ненавидел, там Люциус насмехался и глумился, где Пес презирал, там получал зависть, где завидовал сам – там Люциус хотел придушить его собственными руками. Вот оно. Их чувства с Северусом всегда сходились на одном «полюсе», а чувства с Вуивром всегда разнились, и может быть, поэтому они до сих пор могут ненавидеть, презирать и завидовать друг другу, а с Люциусом у Пса не получается? Да, скорее всего пресловутая «собака» именно там и зарыта. И Малфой с этим, пожалуй, ничего не сможет сделать. Только наблюдать со стороны, да почаще перетягивать «одеяло» на себя. Разве есть хоть какая-нибудь возможность остановить это или придать этому другой статус? Наверное, нет, да и Люциус навряд ли захочет.       Хорошенько рассудив все еще раз, обдумав и взвесив, он понимает, что нет никакой острой необходимости предпринимать какие-либо срочные действия. Как и говорил Северус. Как орал Блэк и как иносказательно пытался донести до него оборотень. Зато Люциус теперь хотя бы понимает, что между ними происходит, и что в этом случае делать самому. Надо отдать должное, но без воспоминаний Люпина он навряд ли бы разобрался так скоро, да и Блэка не получилось бы вывести на чистую воду и спровоцировать на болезненную откровенность. Люциус действительно благодарен Ремусу и даже не думает, как и обещал, осуждать его собственные ошибки молодости. Блэку он их, может быть, когда-нибудь и припомнит, но не Люпину – Люпин уже давно и полностью раскаялся. И даже старается заслужить «прощение» у Северуса. Весьма своеобразным способом, но Малфою все равно нравится. И почему бы ему не помочь оборотню в этом нелегком деле? Как он и предлагал. Например, проникнуть незаметно в дом друга, вытащить припрятанные сладости на стол и понадеяться, что теперь уже «общая» питомица гораздо лучше справится с задачей «наведения мостов» между ними, чем один только оборотень. Пусть мелочь, но все равно приятно и не бесполезно – Люпин наверняка сможет воспользоваться ситуацией. Люциус в который раз корит себя за то, что рано сбрасывает его со счетов – тот всю жизнь боролся с собственной природой, и неужели никуда больше не сможет применить этот навык?       Вот теперь он может окончательно успокоиться и начать подготовку к празднованию годовщины Победы. Пусть все мероприятия далеко не новые, но он намерен побывать на каждом из них. И обязательно в компании своего дражайшего супруга. Как бы тот ни отпирался и не отговаривался новым делом в своем агентстве о каком-то преследователе. И у него действительно это получается – как бы косо на бывшего Пожирателя ни смотрели в этот день, но Блэк служит прекрасной ширмой от любого недовольства. Люциус подозревает, что и Пес видит, в какой ипостаси он его использует, но Сириус не говорит ни слова, и Малфой ему за это безгранично благодарен. И через несколько дней после праздника ему подворачивается случай отблагодарить Блэка за взаимопонимание.       Начало мая радует большую часть Англии сильными дождями. Настает время первых гроз, и Люциус каждый раз немного морщится от громких раскатов – похоже, спать сегодня придется под заглушающими чарами. Непогода свирепствует в Лондоне, но и в Уилтшир быстро добирается.       Люциус неспешно допивает поздний чай в одиночестве – Блэк совместный ужин опять проигнорировал, заперевшись в своей спальне – и уже собирается подняться к себе, как эльф приводит в столовую позднего гостя.       – Здравствуй, Люциус. Прости, что без предупреждения. Сириус ведь здесь? – Люпин спрашивает спокойно, но Малфою все равно кажется, что визит этот неспроста.       – Здравствуй. Он у себя. Что-то случилось?       – Нет-нет, мне просто нужно с ним переговорить, – оборотень даже улыбается, и Люциус позволит им «посекретничать» немного – все равно рассказали бы, если бы было что-то серьезное.       – Эльф тебя проводит, если не хочешь перед этим чего-нибудь выпить. Погодка сегодня… – он замечает мелкие капли на мантии Люпина, и, возможно, тому действительно лучше сначала согреться и поговорить с ним.       – Да, погода… – Ремус рассеянно оборачивается к окнам, за которыми полыхают раскаты, и тут же отказывается. – Нет, спасибо. Я пойду.       И вот тут Люциус уже не может не подозревать неладного. Что-то опять происходит. И это что-то опять связано с Блэком. Но это что-то не настолько… плохое, иначе бы Ремус нервничал гораздо больше. Поэтому Малфой может хотя бы полчаса потерпеть свое любопытство и дать двум друзьям встретиться наедине.       Возможно, даже больше получаса – потому что Люпин не уходит ни через 40 минут, ни через час, ни через полтора. Люциус уже не может сосредоточиться над рабочей корреспонденцией перед сном, когда и через два часа эльф не оповещает его о том, что гость отбыл восвояси. Они там что, решили пижамную вечеринку устроить? В таком случае, хозяин дома им точно не помешает.       Люциус проходит по коридорам и останавливается возле спальни супруга – дверь не заперта, хотя после насилия Блэк всегда запирался. Не только на засов, но и на несколько заклинаний. Не то, чтобы Малфой не мог справиться с чем-то из них. И либо Люпин в спешке забыл о двери, либо хотел, чтобы Вуивр к ним присоединился… Очень интересно. Люциус легко толкает дверь, делает несколько шагов и замирает в полутьме комнаты. Картина, что перед ним предстает, отдает сюрреализмом и мистикой – весьма мрачное и загадочное полотно: они не стали зажигать камин или свечи, поэтому комната наполнена только слабым отблеском белой садовой подсветки и яркими вспышками молний – гроза все еще не думает успокаиваться. Они замерли возле окна – Блэк чуть впереди, Люпин – за его правым плечом. Молчат и неотрывно смотрят за стекло.       Люциус делает несколько шагов к парочке, а потом замечает их отражение в окне – взгляд Сириуса полностью отсутствующий, погруженный в себя, пустой и одновременно чем-то наполненный. Чем-то таким, что нелегко понять сразу. Его лицо бледное, без единого намека на краску, губы сжаты в тонкую нить, а щеки трагично запали. Блэк напоминает призрака. Люпин на его фоне ничуть не лучше – та же скованность, но в его глазах мелькает тревога за друга. Рука оборотня покоится на его плече, но не шелохнется. Люциус замечает, что Пес и оборотень стоят в коконе заглушающих чар, и уже готов сорваться на тревогу. Что здесь происходит?       Он делает еще один шаг навстречу, и Люпин медленно оборачивается к нему – наверняка почуял «волком», раз заметил его под заглушающим. Ремус убирает руку с чужого плеча, поворачивается к Люциусу всем корпусом и медленно подходит. Малфой опознает немного нервный жест рукой и соглашается выйти без слов. В коридоре оборотень аккуратно прикрывает за собой дверь, облокачивается на стену и грустно улыбается.       – Ремус?       – Все достаточно тривиально, но от этого не менее тяжело… – начинает он со вздохом. – Так всегда в первые грозы после долгого времени. Приступы начались после Азкабана…       – Он что, боится грозы? – оторопело переспрашивает Люциус и теряется – Блэк? Серьезно?       – Хуже, Люциус. Это – страх вкупе с воспоминаниями. Сириус как-то обмолвился, что самые тяжелые ночи там были в грозу. Пленники боялись, и это увеличивало количество дементоров. Думаю, ты и сам знаешь, насколько часто бывают бури на острове, что посреди моря… – объясняет Ремус. – Это пройдет через несколько гроз, и он не всегда так спокоен – чаще напивается.       Малфой молчит, переваривая услышанное. Да, он прекрасно знает, насколько тяжко становилось в этом Аду на земле в штормовые ночи, но Блэк провел там вдвое больше времени, чем он, и в гораздо худших условиях – после падения Лорда дементоров с острова убрали. Его можно понять. И страх, и воспоминания. Единственное, чего Люциус не знал, так это того, что его супруг до сих пор так тяжело на это реагирует. Не знал, как он справляется с той частью души, что навсегда отравлена ужасом, безысходностью и заточением. Но знает теперь – Блэк упрямо продолжает смотреть этому страху в глаза, вспоминать и не поддаваться боли, что навсегда осталась на нем тюремными татуировками, продолжает переживать заново самые ужасные моменты своей жизни и пытается не сойти ото всего этого с ума.       И Люциус больше не может удерживать это возникшее внутри него чувство, неосознанно он делает широкий шаг к двери, и Ремус тут же предупреждающе поднимает руку и даже не просит, молит.       – Люциус…       – Я знаю, – хрипит он в ответ, смотрит пристально, и оборотень, похоже, что-то видит. Что-то важное, что-то, что сейчас разрывает Вуивру грудную клетку, что-то, что он не может облечь в слова, но Ремус понимает. Склоняет голову и сторонится от прохода.       – Он может ударить… – в последний раз предупреждает он, но Малфой теперь, пожалуй, готов ко всему.       Люциус переступает порог, а потом слышит легкие удаляющиеся шаги – похоже, оборотень все-таки доверит ему своего друга. И за это Вуивру хочется его отдельно поблагодарить. Это действительно ценно. И это больше не позволит ему сомневаться в том, что он хочет сделать. Быстрыми шагами он подходит к Сириусу, хватает его за руку и с силой тянет к постели. Блэк даже не успевает опомниться и выйти из ступора, как оказывается на простынях. Темный балдахин закрывает кровать, отрезая их от внешнего мира, заглушающее заклинание падает следом, а к его спине секундой позже прижимается широкая грудь Малфоя. Люциус обхватывает его руками поперек туловища, прижимает к себе крепко, до хруста, и наверняка не собирается отпускать. По крайней мере, не этой ночью.       Тело под руками Вуивра холодное, редко вздрагивает и все так же напряжено. Проходит почти минута, прежде чем Пес подает голос.       – Пусти… – хриплый голос – надсаженный, как будто он никогда не знал Перцового зелья от простуды.       – Ни за что, – непоколебимо отвечает Люциус ему на ухо, и он готов бороться с ним до последнего, чтобы оставить в постели и в своих объятиях.       Но Блэк не вырывается. Лежит спокойно, по всей видимости, не найдя в себе внутренних ресурсов еще и на противостояние мужу, дышит немного неровно и молчит. А Люциус начинает отсчет – это будет чертовски длинная ночь, и он тоже не вправе сдаваться, пока Блэк воюет сам с собой. Он невербально накладывает согревающее и считает пульс под своей рукой – медленно, очень медленно сердцебиение приходит в норму. Они согреваются, и дрожь больше не беспокоит тело Сириуса. Проходит несколько часов, за которые Малфою тысячу раз хочется начать разговор, сказать хоть что-то, пока он не понимает, что слова будут лишними – он уже сделал все, что надо. Не бросил одного, остался рядом, заглушил, согрел и успокоил. И не только его, но и себя, как оказалось, тоже – магическая связь внутри него ослабляет узел, который связала из его нервов, и просто несказанно радуется теплу и близости второй своей составляющей. Это даже удивляет опять – силой воздействия, но Люциус уже устал удивляться. Он расслабляется вместе с ней и незаметно для себя засыпает, хотя намеревался бодрствовать до того момента, как Блэк попытается освободиться более активными способами. Но Блэк и не думает вырываться – он все так же неподвижен, и Люциус начинает дремать.       Из сна его выдергивает слабое шевеление – перенервничав, он был чуток и сразу же открывает глаза. Сквозь ткань балдахина слабо просачивается утренний свет, и Малфой наконец позволяет себе убрать руку с чужой груди. Он переворачивается на спину, чувствуя, как покалывает тело, остававшееся в одном положении всю ночь, а Сириус медленно садится спиной к нему. Прячет лицо, даже не думая оборачиваться к Малфою, но тот готов руку дать на отсечение, что Пес не плакал. Возможно, ему все еще неприятен их контакт. Возможно, он отчасти стыдится, что был не в силах дать отпор настойчивости супруга. В любом из случаев Люциус больше не позволит ему спать одному.       – С сегодняшнего дня мы спим вместе, – заявляет он тоном, не терпящим возражений, но с Блэком никогда не бывало просто.       – Вот еще… – бурчит тот себе под нос, поднимается на ноги и отдергивает балдахин.       – Это не обсуждается, – настаивает Люциус. – Но можешь выбрать, где будем спать: у тебя или у меня.       Пес предсказуемо на реплику не реагирует, но Малфой и так знает, что тот опять сделает все по-своему. Он даже не удивится, если сегодня ночью Сириус в мэнор не вернется, но и не опустится до того, чтобы разыскивать его каждый вечер и силком тащить в свою постель. Это – ультиматум на взаимовыгодных условиях.       И естественно, Блэк в мэноре больше не появляется.