Танцы над пропастью

      Глава 16. Менуэты, гавоты, вальсы              Сириус возвращается, и все моментально встает на свои места. Они все испускают вздох облегчения и скидывают непомерно тяжелый груз ожидания со своих плеч. Ремус не может не радоваться. За Сириуса, за Люциуса, за Гарри. За Драко и Северуса. За себя – все они ждали и дождались. И теперь Лунатик наблюдает за уже совершенно привычной суетой – Сириус мечется между Министерством, журналистами и своим агентством. Магический мир снова находит пищу для сплетен, и все это далеко не так плохо. По крайней мере, теперь они могут закрыть дело о «красных масках» окончательно и снова надеяться, что с настолько «крупной» преступностью покончено.       Ремус не может не радоваться за своего друга – тот снова в своей работе, решает какие-то накопившиеся дела; снова в Малфой-мэноре – разговаривает с Люциусом, и они почти не ругаются; снова нежно обнимает Гарри, а дом на Гриммаулд-плейс опять заполнен их смехом и ворчанием Вальбурги. А еще Ремус снова может предпринять попытку в отношении Северуса. Он так и не оставил своих надежд, но эти полгода без Бродяги были полностью заняты его ожиданием – ни о чем другом Ремус, по большей части, думать не мог. А теперь, когда одной проблемой становится меньше, он может приступить к решению другой. Эти полгода дались ему как никогда тяжело и как никогда ясно он понимает, что пора поставить точки над i. Его признание Северус получил, а Ремус в ответ получил отказ. Но такой… сомнительный, по мнению оборотня. И ему нестерпимо хочется еще раз обсудить свои чувства с зельеваром и еще раз спросить, стоит ли ему надеяться. Потому что если нет, то он больше не будет пытаться навязать Снейпу свое общество. Больше не будет пытаться заманить в свой дом или манипулировать с помощью Клариссы. Эти полгода заставили понять, что он хочет видеть рядом с собой плечо человека, который сможет ему довериться и опереться сам, а не того, за кем будет нужно постоянно гнаться. Кого будет нужно постоянно провоцировать, убеждать и просить. Это унизительно. Ремус готов вариться в этом котле неразделенных чувств вечно, но не «просить милостыню» у человека, для которого он – лишь напоминание о несчастливых школьных годах. Люпин хочет попробовать еще раз. Последний, а потом… в случае неудачи, вернуться к своему одинокому существованию и больше никогда не сметь надеяться.       Шанс на исполнение задуманного выпадает через две недели после возвращения Сириуса – Люциус хочет устроить небольшие новогодние каникулы, и приглашает оборотня и зельевара присоединить к ним. Сириус, конечно же, упирается – у него масса дел в агентстве. Конечно же, упирается Северус – он точно не нуждается в отдыхе в компании Бродяги. Упирается Гарри – он не хочет отпускать крестного из виду ни на один день. И только Ремус согласен с Вуивром – Сириусу нужен отдых, бездеятельность, передышка; Северус поддержит его «боевой дух», но не более необходимого, а Гарри может не переживать, потому что на этот раз Бродяга будет под присмотром сразу трех опытных волшебников, прошедших войну. Неизвестно как, но Люциусу все-таки удается уговорить всех троих. И даже без помощи Ремуса. Поэтому у оборотня есть время подумать над тем, что он скажет Северусу, успокоить свои чувства и привести мысли в порядок.       Люциус выбирает восточную Кению, город-порт Ламу, где на берегу океана, среди мангровых зарослей расположена большая роскошная вилла. Ремус подозревает, что это одно из убежищ со времен войны, но с тем же успехом вилла могла оказаться и обычным имуществом в курортном городке, где Малфой иногда предпочитает отдыхать. Они умудрились отговорить Сириуса от экскурсии по всем здешним достопримечательным местам в первый же день, но не сомневаются, что Бродяга еще настоит на своем. Северус же долго ворчит на жару и совершенно не уместное время для отдыха, но постарался не брать с собой больше десятка исследований. Они здесь всего на неделю и должны полноценно отдохнуть ото всего. Ремус был бы рад, если бы и Гарри с Драко были здесь, но аврор работу оставлять не намерен, как, собственно, и Малфой-младший. И работу, и, по всей видимости, друг друга. Между ними тоже происходит нечто такое, о чем Ремус не может не волноваться. Он пока не говорил об этом с Сириусом, но вот мнение Вуивра стоит спросить – тот ведь не мог не заметить.       После ужина они устраиваются в шезлонгах на широкой террасе. Северус отправился отдыхать в свою комнату, Бродяга клятвенно пообещал, что вернется с небольшой прогулки по берегу через час, максимум – полтора, а они с Люциусом наблюдают медленный закат солнца.       – Меня тревожат отношения Гарри и Драко… – Ремус начинает без предисловий, но лениво и спокойно, без той тревоги, о которой говорит.       – Да… Я заметил, что они стали напряженнее, – Малфой так же неторопливо кивает, но взгляд его становится задумчивее. – Думаешь, все будет плохо?       – Думаю, что все у них неоднозначно точно так же, как всегда было между гриффиндорцами и слизеринцами, – улыбается Лунатик. – А еще у них это взаимно.       – Взаимно, – кивает Люциус и отчего-то грустнеет. – Я однажды имел разговор о взаимности Слизерина и Гриффиндора – имею представление. И какое же чувство взаимно у них?       – Мне кажется, ты знаешь, – пожимает плечами Ремус. Да, та взаимность очень похожа на эту, но теперь она острее, яростнее и куда глубже – ее, как старую рану, растревожило исчезновение Бродяги. – Их ненависть почти всегда зависела от подавляемой страсти. Вполне возможно, что сейчас «полюса» поменяются.       – Есть предпосылки? – Малфой пьет вино и переводит взгляд на горизонт.       – Не знаю, и это – только мои домыслы. Но за эти полгода я не слышал от Гарри ни одного хорошего слова в адрес твоего сына, – вздыхает Люпин. – Люциус, я всего лишь беспокоюсь, не стоит ли нам вмешаться? Они слишком часто ссорились, и мне не раз приходилось успокаивать Гарри после таких ссор. Насколько все между ними может быть плохо и сколько боли принесет на этот раз…       – Это не домыслы – ты себя недооцениваешь, – Малфой возвращает взгляд на оборотня. – Ты же знаешь, что я благодарен тебе за поддержку Драко в тот непростой период?       – Прекрати… – отмахивается Ремус, а тот продолжает.       – Но и я отметил, что сын буквально сходит с ума по нашему герою. Больше обычного, – невесело усмехается он. – И в не самом хорошем смысле. А ты все-таки думаешь, что у них есть шанс?       – Есть – они все еще молоды, – Люпин возвращает усмешку без намека на веселье. – Но шанс, равный половине – они или обретут все, или потеряют. Третьего, четвертого или пятого не будет. Не так, как у нас – вот откуда тревога.       – Ты хочешь вмешаться? – зачем-то уточняет Малфой, хотя и так знает ответ.       – Я хочу только поддержать, когда они сами примут решение, – Ремуса тревожит и это – Вуивр мог быть сильным союзником, а мог стать и противником. И в этой ситуации, тоже с равными шансами, он может придерживаться любой позиции. Ремусу нужно знать, к чему готовиться.       – Я приму любое их решение, – Малфой, похоже, действительно понимает, о чем именно беспокоится Лунатик. – И поддержу так же, как и ты.       – Спасибо, – Люпин немного ошарашен твердым ответом, но не может не спохватиться. – И я ни в коем случае не пытаюсь на тебя давить…       – Никакого давления, – смеется Люциус и поднимает бокал в подбадривающем жесте. – Я искренен с тобой.       – Спасибо, – снова благодарит Ремус, и они умолкают.       Солнце все еще садится, закат прекрасен, жара спала, а они в очередной раз пришли к консенсусу. Бальзам на уставшие души.       – И еще об искренности, – Малфой продолжает беседу через несколько приятных минут, заполненных теплым воздухом и переливчатой трелью какой-то птицы в недалеких зарослях. – У вас с Северусом… все настолько же «неоднозначно»?       Люциус выбирает осторожные формулировки, и Ремус не может не улыбаться его тактичности – за ней не только беспокойство за друга, но, похоже, и за него, оборотня.       – Да, наверное, – отвечает он. – И поэтому я хочу получить от него хоть какой-нибудь ответ. Мучиться ожиданием, знаешь ли, порядком надоедает.       Они синхронно хмыкают на каламбур и одинаково – без должного энтузиазма. Опять-таки – Гриффиндор и Слизерин – ненависть или страсть, или ни то, ни другое.       – Ремус, ты знаешь, что можешь рассчитывать… – начинает Вуивр, но Лунатик быстро останавливает его жестом.       – В этом нет необходимости, Люциус, – уверенно произносит он. – Я приму любое его решение.       Он повторяет слова Малфоя о Гарри и Драко, и надеется, что Люциус тоже его примет. И не дай Мерлин, не будет пытаться отговорить, помогать, как заикнулся, или в чем-либо переубеждать Северуса. Люпин надеется, что Малфой уважит его хоть немного и уважит это желание, не вмешиваясь в процесс.       Люциус кивает, и Ремус расслабляется. Да, пусть все будет именно так. Он выберет время на этой неделе, придумает, что сказать, и все-таки поставит Северуса перед окончательным выбором. Он больше не может жить в неопределенности. Он хочет быть счастлив прямо сейчас.              ***       Чертов Люциус со своей Африкой! Ну какого же рожна, спрашивается, нужно тащить Северуса с собой? У него полно работы в Министерстве: лабораторные исследования, эксперименты, написание статей по двум последним разработкам, практиканты из Магической Академии и Мерлин знает что еще. Ни о каких каникулах не может быть и речи! Но Малфой неумолим. Он буквально терроризирует его несколько дней подряд и надоедает настолько, что проще согласиться, чем упорствовать. Иногда Люциус настолько же настойчив, как и оборотень.       Махнув рукой на это его желание устроить им «каникулы», он собирает с собой последние исследования – поработать в относительной тишине без назойливых помощников, практикантов и бюрократов – тоже неплохой вариант. А смена обстановки может помочь ему взглянуть на работу под другим углом и, возможно, найти недостающие решения. Например, кроме своих текущих проектов можно наконец разобраться с зельями из лаборатории того преступника, которого недавно поймал Поттер. Как оказалось, маньяк не только преследовал подругу Драко, но еще и был искусным зельеваром. И опять-таки – не во благо. Узнав имя, Северус быстро сложил «два и два», а Поттер позже подтвердил – этот ученый был далеко не в почете в их научном кругу: опасные, противоречивые, недоказанные исследования, бездушные эксперименты на животных, магглах и магических существах, смертоносные или извращенно-циничные яды. Ничего из этого никогда не нашло бы одобрения ни у одного приличного ученого. И ни один его проект ни разу не был разработан на пользу общества. Большинство из них подозревали у этого доморощенного злобного гения психологические нарушения и оказались правы. Особенно тогда, когда на справедливое порицание научного сообщества преступник ответил террористическим актом. Северус до сих пор вспоминает инцидент в Германии с легкой дрожью – еще один псих с манией – а он-то думал, что они закончились на его веку. Но это отнюдь не избавит его от того, что ему придется разбираться в работах этого маньяка – хотя бы изучить те составы, что обнаружили авроры и, в частности, Поттер – умудрившийся наглотаться всякой дряни в процессе задержания. Даже если с национальным героем все было в порядке, а универсальный антидот предотвратил какие-либо последствия, Северус хочет знать, что там были за зелья. Все до единого – а ну как интересное что-то попадется?       И он бы и рад посвятить все освободившееся время исследованиям, но не дают же! То Малфой со своими многозначительными ухмылками и неприкрытым ажиотажем в отношении Блэка, то сам Блэк – со своей ненавистью, вновь оскаленной пастью и обвинениями черт знает в чем, то Люпин – с жалостливыми взглядами и тяжелыми вздохами, как будто он собирается сообщить им о своей скорой кончине от редкой неизлечимой болезни. Мерлин, что за глупости лезут ему в голову? Малфой просто ублажает их магическую связь, держа Пса под боком, Пес – еще не знает, что решение уйти из агентства Митчелл принял сам, без чьей-либо подачи, а Люпин… Ну не болен же он в самом деле! Нечего ему вздыхать – пускай радуется, пока его беспокойный дружок не вляпался в очередную авантюру. А тот ведь так и норовит – то тащит оборотня нырять среди рифов, то на сафари, то в город – с ним даже прогулка по окрестностям чревата встречей с какой-нибудь злой фауной абсолютно безобидной природы. Ходячий магнит для неприятностей, черт бы его побрал. Он ведь относительно спокойный ужин может превратить в схватку на столовых приборах, все еще жалея свои «ценные кадры».       – Снейп, немедленно верни мне Фрэнка, – Пес еще не рычит в полную силу, но это весьма злобное «приятного аппетита».       – Он – не вещь, Блэк, и мне не принадлежит, – Северус старается держать себя в руках и не опускаться до его уровня, но слишком быстро теряет аппетит.       – Сириус, не начинай, – стонет Люпин и предупреждающе сжимает ладонь друга, но тот и не думает останавливаться.       – Нет, Ремус, пусть он скажет, зачем ему понадобился мой лучший работник? – настаивает Пес.       – Лучший он в зельях, а не в розыске домашних животных, – парирует зельевар и тут же получает предупреждающий взгляд со стороны Люциуса.       – В кои-то веки соглашусь, Сопливус, поэтому он мне и нужен! – Блэк все-таки срывается, а Северус позволяет себе победную ухмылку.       – И я не удивляюсь, ведь у тебя по зельям всегда было «отвратительно». Что, решил наконец признать собственную некомпетентность, Псина? – скалится он, глядя, как Блэк закипает все больше.       – Не в вопросе подбора кадров. Он – мой! – летит в ответ.       – Ошибаешься, теперь – мой, – Северус просто наслаждается конкретно этой ситуацией, но недолго – и Люциус, и оборотень не намерены все это терпеть.       – Закончили. Оба, – отрывисто бросает Малфой, прожигая их нечитаемым взглядом, а салфетки на столе – в прямом смысле – его магия легко выходит из-под контроля, и это заставляет их всех остановиться. Что-то тут такое – как будто они с Блэком только что пересекли невидимую, но вполне ощутимую грань. Люциус?       – Успокойся, Сириус, – тон Люпина холодеет, когда Пес порывается сказать что-то еще. – Или мы все предпочтем ужинать без тебя.       – Нет, Рем, послушай, я его с таким трудом отыскал, а приходит чертов Сопливус и заявляет, что Фрэнку место у них, у этих любителей приготовления пойла из мухоморов… – Псина входит в раж, и похоже, собирается довести их всех до греха, а не попридержать свой язык хоть немного.       И Северус отнюдь не в восторге от того, что Блэк не только его провоцирует, а и Люциуса доводит до белого каления. В прямом смысле. Поэтому он поднимается на ноги, пресекая попытки Малфоя выйти из себя и желая оставить последнее слово в этом споре исключительно за собой.       – Однажды, Блэк, я поставлю тебя на колени. Помяни мое слово. И тогда ты ответишь за все, что когда-либо говорил или делал, – цедит он с уверенностью – однажды это действительно произойдет. Особенно, если Пес продолжит так себя вести по отношению к врагу, другу и мужу.       – Надейся! – гневно хохочет Блэк, а следом за зельеваром поднимается оборотень.       – Ну сколько же можно, Сириус? – Люпин торопливо шагает в коридор и зовет. – Северус, подожди!       – Доволен, Блэк? Этого ты добивался? – слышит Снейп сдавленно шипение Малфоя, а потом оборотень пристраивается к нему в шаг.       Вместе они доходят до комнаты Северуса, но Ремус выбрал крайне неудачный момент, чтобы начать разговор – отговаривать его от решения по поводу Митчелла или просить прощения за свою Псину – что угодно, но он сейчас не в состоянии его слушать. А оборотень настаивает. И это только его вина, что он выбрал не то время, чтобы поболтать со Снейпом по душам.       – Северус…       – Нет, Люпин. Нет, нет и нет. Даже не надейся, что я когда-нибудь его приму. Его в моей жизни и так уже слишком достаточно, – злится зельевар и больше не собирается сдерживаться в выражениях. – Всей вашей чертовой компашки всегда было чересчур достаточно, и я не намереваюсь снова это терпеть. Предупреди своего дружка и себе заруби на носу – я никому не позволю обращаться с собой подобным образом. Хотите спокойно жить – держитесь от меня подальше!       Оборотень молчит в ответ, прикусывает губу чуть ли не до крови и, кажется, испытывает от его слов невыносимую муку. Что ж, на это тоже было рассчитано. Но когда Северус уже собирается захлопнуть перед ним дверь в свою комнату, Ремус горько спрашивает.       – Это твой ответ, Северус? – тихо говорит он, а зельевар только ехидно хмыкает.       – Он самый.       Люпин разворачивается и уходит, а он закрывает дверь.       Блэк просто рожден для того, чтобы портить им нервы – другой цели в его жизни, похоже, нет.              ***       У него голова идет кругом от спешно меняющихся событий. За полгода он отвык от такой… насыщенности. Полгода он думал только о том, где бы спрятаться, что поесть и где поспать. А теперь же разрывается между Авроратом, репортерами и агентством. Между Гарри и Малфоем. Гарри, малыш… Сириус никогда бы не хотел, чтобы на долю того выпадали такие испытания. С него уже давно хватит. Бродяга сам приводил его в чувство после своего воскрешения из мертвых несколько месяцев, а теперь снова и снова заставляет волноваться за себя. То с этой свадьбой, то со своей работой, то с исчезновениями. На мальчика невозможно без слез смотреть, и Сириус не знает, какими словами вымаливать у него прощение. Что обещать и как выполнять эти обещания. Он не хочет снова причинять ему боль. И наверное, стоит уже что-то придумать для таких вот случаев…       Они очень долго говорят. Бродяга рассказывает о своем бытии собакой, Гарри – о том, что происходило у них. Постепенно вся картина складывается, обрастает подробностями и недостающими деталями. Постепенно судорожная хватка на его плечах расслабляется, и крестник, измученный, засыпает у него под боком. Ремус и Люциус молчат – они только слушали, не задавая вопросов. Но и уходить не торопятся. Ремус снова приносит чай, а Малфой продолжает смотреть на Бродягу из-под полуприкрытых ресниц. Сириус не пытается расшифровать этот взгляд – он тоже устал, но знает, что Вуивр обязательно выскажет ему все, что думает. Не сейчас, так потом. Они тоже обязательно поговорят. И этот разговор наверняка будет куда как тяжелее, чем этот.       Наутро Сириус отправляется в Аврорат – опять все в той же компании. Его сведения дополняют картину и тут, но процедура эта, в общем-то, ему уже знакомая. Рассказ, опознание, улики. Преступники и причиненная магия. После авроров идут журналисты – Сириус утомляется болтовней, но не может оставить прессу без ответов – Малфой опять-таки не позволит. Но Люциус эти ответы хотя бы укоротит, а потом и вовсе сошлется на неотложные дела – например, потащит Блэка в Мунго, проверять голову. На вкус Бродяги врач Малфоя прекрасно справился с его болячками, но тот настаивает, и он соглашается – только бы побыстрее расправиться. И только под вечер он наконец добирается до своего агентства. Сара утирает слезы, Луис крепко обнимает, а у Денеба тоже подозрительно блестят глаза. И только Фрэнка он не видит. На Митчелла махают рукой, оставляя напоследок, а пока рассказывают о том, как шли дела агентства в отсутствии хозяина. О том, как преданные помощники искали его не покладая рук, придумывали разные способы поиска, не сдавались. Как решили с десяток мелких дел, поддерживая агентство на плаву, и как отложили несколько очень интересных заказов специально на случай, когда начальник вернется. И только потом рассказали про Митчелла – как тот искал его при помощи зелий и как сошелся со Снейпом, все больше пропадая в чужих лабораториях, а не с ними. Сириус сглатывает ком в горле, благодарит друзей за заботу и преданность, а с Фрэнком он потом еще поговорит.       Ужин на Гриммаулд-плейс все в том же составе, и Сириус понимает, что Малфой больше не будет ждать – время вот-вот настанет.       – Блэк, ты понимаешь, что это не должно повториться? – начинает Люциус, когда они остаются наедине в спальне Сириуса.       – А ты понимаешь, что мне сегодня уже дали это понять всеми возможными способами? – Бродяга ерничает, отвечая вопросом на вопрос, но ему никогда не нравилась риторика.       – Я говорю о нашей связи, – Малфой прекращает ходить вокруг да около и пристально смотрит в глаза.       – И что с ней? – Сириусу, если честно, сейчас не до нее – до кровати бы добраться.       – Мы должны закрепить ее. Завершить ритуал. И тогда мы сможем найти друг друга где угодно, хоть у черта на рогах – магия это позволит. Я не собираюсь больше рисковать, – озвучивает свое решение Люциус, но Сириус не был бы Сириусом, если бы так просто согласился.       – Так и я не собираюсь рисковать. Поэтому дергать связь совершенно незачем, – отпирается он.       – Я понимаю, Блэк, – Малфой хмурится и сжимает пальцами переносицу. – Ты решил, что твоя гордость выше наших страданий. Что ж… я даю тебе еще немного времени подумать. Свое решение я тебе озвучил и обязательно приведу его в исполнение.       – Что, как в прошлый раз? – ощетинивается Бродяга, мигом вспоминая прошлое Рождество.       – Нет, но так, что тебе лучше согласиться добровольно, – ухмылка Вуивра не сулит ничего хорошего. – Я умею уговаривать и добиваться того, чего хочу. Тебя я хочу очень сильно.       Сириус задыхается на двусмысленности и надеется, что не покраснел, а Малфой говорит настолько серьезно, что он верит. Сразу же. Что тут с ним эта связь сделала? Он окончательно с катушек съехал?       – И еще одно: завтра ты ночуешь в мэноре и в моей постели. Весенний ультиматум все еще в силе, – и теперь эта ухмылка смертельно-ядовитая. Ну конечно же, как он мог об этом забыть?       – И не подумаю даже, – фыркает Сириус, а у самого нервно сжимается в груди – майская гроза и крепкие руки поперек его туловища – Малфой не сдает позиций в отношении него. Больше не сдает. И Бродяге придется принять это как данность и подумать о контрмерах.       – Четыре ночи в неделю в обязательном порядке, – Вуивр соглашается на торг, но Сириус не собирается ставить свое тело.       – Нет.       – Да. Или я придумаю что-нибудь еще. Например, систему штрафов за пропущенные ночи или какие-нибудь другие поощрения для себя одного.       – Что за детский сад? – Бродяга уже не на шутку разозлен, а Вуивр только снова усмехается и идет на выход.       – Я когда-то давал тебе право выбора, а теперь выбираю сам. Твои возражения больше не принимаются. Спокойной ночи.       Он уходит, а Блэк готов хвататься за голову – Малфой, кажется, умом тронулся от тоски по нему. И что ему с ним делать? Снова вступать в конфронтацию? Снова бороться? О да, Сириус по их пикировкам тоже успел соскучиться. И кажется, и по самому Малфою тоже. В пику он решает какое-то время не бриться – Гарри оценил его новый «брутальный» вид, а Вуивра можно просто позлить этой бородой – Бродяга окончательно становится похож на пирата.       Первая ночь в мэноре проходит относительно спокойно. Сириус немного нервничает, а Малфой, замечая его тревогу, глумится, не скрывая улыбок. Вот уж нашел себе развлечение! Но он его не трогает – Бродяга ждал новых медвежьих объятий, но Вуивр просто укладывается на свою половину кровати и гасит свет. Какое-то время они проводят в тишине, а потом Сириусу надоедать ждать подвоха слева от себя, и он засыпает – день опять был трудным, и «тактильные инсинуации» Малфоя – явно не то, что лишит его сна. А на вторую ночь он пьет зелье для сна без сновидений и на Люциуса вообще больше не смотрит. Пускай считает себя победителем – это всего лишь небольшое сражение, главный бой Блэк оставит себе.       А потом Вуивр придумывает эти «каникулы» в Африке… В любое другое время, в любой другой компании, но не сейчас и не с ними. У Сириуса полно дел в агентстве, а Снейпа и вовсе хочется придушить за то, что в это самое агентство залез своими сальными ручонками и умыкнул у Бродяги, пожалуй, самого ценного работника. Блэку обидно до боли, и виноватый взгляд Фрэнка ничуть не помогает. Митчелл быстро подбирается и стоит на своем – ему жаль, но зельеварение оказалось именно той стезей, где он хочет себя реализовать. Все так же интересно, захватывающе и необычно, но без риска быть убитым каким-нибудь маньяком. Сириус, конечно же, понимает его опасения, и даже мог бы пойти на уступки, но Фрэнк непреклонен – полгода – не месяц и не два, когда он еще сомневался. Теперь – он уже влюблен в эту работу. И Бродяге приходится скрипеть зубами, еще раз попытаться уговорить, а потом только приставать к Снейпу с законными обвинениями. Он же абсолютно не понимает, что зельеварение будет так же часто встречаться в его работе, как ювелирные изделия и магические артефакты. А они там, в своих лабораториях, все равно ничего нового не придумают. Ну, или полезного. Вот Сириус и рычит, защищая «свое», а его никто не понимает: Сопливус рычит в ответ, Малфой опять собирается затеять представление, а вот Ремус… Черт, он же обещал. Обещал быть сдержаннее, и уж точно не хотел обидеть друга. Теперь придется заглаживать вину, извиняться и просить понять – и Рем обязательно его и простит, и поймет, но не Малфой… С его всплеском справиться сложнее.       – Этого ты добивался? – злится Люциус, но обеденные салфетки уже обратились в пепел, и он старается подавить свою магию, чтобы не разжечь полноценный пожар.       – Конечно! Игра на твоих нервах – моя самая любимая! – огрызается Сириус. Ну какого же черта Вуивр постоянно встревает? Бродяга о нем вообще не думал, а тот орет так, как будто он женат на Снейпе и всеми силами защищает мужа от гадкого Пса. Серьезно, это касалось только его и Сопливуса, но никак не Малфоя.       – Оно и видно, – Люциус поднимается из-за стола. – Только в этот раз ты «фальшивишь».       Он уходит в спальню, а Блэк еще некоторое время ждет Лунатика, но Ремус не возвращается. Сириус чувствует себя почти пристыженным – ссора и правда получилась странной – на этот раз Малфой и Люпин отреагировали, кажется, куда сильнее Снейпа, и это привело к неожиданным последствиям – друг обижен, супруг в бешенстве и только зельевар ненавидит его по-прежнему. Бродяга чертыхается про себя, забирает со стола бутылку виски и всю ночь проводит на террасе – под звездами и в не самых приятных мыслях. А утром совершает еще одну глупость – ни свет, ни заря уходит на пляж, там встречает старого рыбака и почти до самого полудня ловит рыбу в открытом море. Легкий парус, свежий бриз, соль и горечь воды ему нравятся гораздо больше, чем снова хмурые взгляды, стиснутые зубы и проклятия в его адрес – когда он возвращается в их «бунгало».       – Ты мог хотя бы записку оставить… – вздыхает Ремус, а Малфой не поднимает взгляда от шахматной доски, где они с Лунатиком разыгрывают партию.       – Я оставил ее Сопливусу, – фыркает Сириус, левитирует свой улов на кухню, а на подоконник вываливает несколько ожерелий из ракушек, которые ему подарили местные ребятишки. – Единственному, кто здесь не лицемерит. Спрашивайте с него.       Люпин тут же вскидывается, не зная, плакать ему или смеяться, а Малфоя поднимает с кресла чуть ли не вихрем – он мгновенно оказывается возле супруга, толкает в стену и тут же зажимает его горло локтем. Ремус ахает, а Сириус не делает никаких попыток освободиться – Вуивр хоть сам понимает из-за чего он бесится? Разве Блэк что-то неправильно сказал? У него в наглую забрали работника, а виноватым оказывается все он же?       – Руки… убери… А то я ведь… и укусить могу… – хрипит Бродяга, когда Малфой так и не придумывает достойное ругательство.       – Да, Люциус, не трогай его – бешенство заразно, – Северус спускается по лестнице, и его реплика превращает этот полдень в залитый солнцем сюр.       Немая сцена длится еще десяток секунд. Малфой отпускает супруга, Ремус пораженно прикрывает рот, а Снейп как ни в чем ни бывало уходит в столовую разделывать рыбу. Ну просто замечательные каникулы у них выходят…              ***       Ламу ему нравится хотя бы потому, что здесь всегда было на порядок меньше туристов, чем на любом другом схожем курорте. Частичная изолированность, спокойный быт одной из маггловских религий, солнце, море и «место силы» в мангровых зарослях. «Место силы» было сосредоточением природных потоков и всегда обеспечивало ровный фон магии. Таких мест по всему миру огромное количество – больших и маленьких, но одинаково спокойных. И это не только было хорошим убежищем, но и раем для уставших магов. Люциус не задумываясь приобрел виллу и действительно считал, что отдых здесь станет для всех них целительным. А на деле же… А на деле же оказалось, что связка из них четверых выходит просто убойной. Лучше им все-таки контактировать по отдельности.       Сначала Ремус – и все было хорошо, они говорили о Драко и Гарри, и Люциус действительно не намерен мешать сыну в его начинаниях. Мальчик взрослый, уже давно понимает, что делает, и имеет полное право выбирать свой путь. Конечно, не без присмотра отца, но как бы его отношения с Поттером ни были сейчас не к месту, Малфой не собирается их останавливать. Ремус прав в своем беспокойстве и так же прав и в том, что отношения «детишек» всегда были честнее. Да, взрывные, опасные, страстные, но искренние, без «ужимок и прыжков», как у старшего поколения. Которое очень быстро приходит в себя – вцепляется в глотку. Ну с чего Люциус решил, что Пес и Северус смогут отдохнуть в присутствии друг друга? Конечно же, нет, они еще и их с Ремусом втянут в это. Да еще и таким противным способом…       Пес снова заводит разговор о своем помощнике, и Люциус снова мысленно передергивается. Он обратил внимание на Митчелла еще тогда, после стычки с маньяком. Парень оказался весьма… «колоритным». Немного язвительным, скептически настроенным, вдумчивым, умным и иногда резким. Малфою он напомнил Северуса в школьные годы, «облегченную» версию. И вот тут его переклинило. Опять та самая «взаимность» между Псом и зельеваром? Такая, что Блэк даже себе в помощники выбрал кого-то похожего? Кого-то, кто спорил бы с ним, выбешивал, не верил на слово, но при взаимодействии у них бы все получалось так, как надо. Да уж, получилось, но это не отменяет самого факта – Блэк нанял себе «близнеца» Северуса, и это тут же заставляет кровь вскипать. Люциус еще прекрасно помнит, как разбирался в их отношениях через воспоминания оборотня, а еще прекрасно помнит Марджет, и все это вкупе дает всплеск магии. Люциус и мысли не допускает, что это похоже на ревность, но быстро сдается – связь снова бунтует, и это как никогда показательно. А еще – очень наглядно выглядит Ремус – он, кажется, почти полностью разделяет чувства Вуивра, но по отношению к Северусу. Который в запале готов признать, что наконец-таки обзавелся достойным учеником. И все это заканчивается сугубо предсказуемо: Снейп гордо удаляется, Люпин обижен, а Малфой сбегает от мужа, потому что руки так и чешутся придушить гаденыша.       А утром все повторяется опять: короткий приступ паники, потерянный взгляд Люпина и ненависть к шелудивому Псу – надо же, он заклятому врагу записку оставил! Как оригинально! Но с Блэка сталось бы, особенно, вкупе с обвинением в лицемерии. И Люциус снова душит непрекращающийся гнев. Лицемерие? Лицемерие?! Да Пес, похоже, даже не подумал о том, что они пережили за эти полгода, а возмущается, ноет про своего чертового помощника и не видит ничего дальше собственного носа! И Северус ему еще в этом помогает! Ну как такое возможно?! Люциус ума не может приложить, как с такой легкостью находит предметы для ревности. И это не бешенство, как надеется Северус, это – магическая связь, которая снова отравляет его. Которая требует, чтобы он выполнил все обещания, которые успел ей дать, пока пытался подчинить себе. И он старается выполнять: Блэк снова оказывается в его постели – настороженный и храбрый одновременно; он устроил им эту поездку, и вдоволь насмотрелся на то, каким Пес может быть непосредственным и нелогичным; он даже выдержал перепалку Пса со Снейпом, но ничего из этого не «накормило» связь в достаточной степени.       Африка остается воспоминанием, Пес снова берется за дела своих клиентов, а Малфою нужно хоть что-то, чтобы не паниковать каждое утро, когда муж уходит на работу – чем эта работа может обернуться в очередной раз? Ему придется завязать еще один разговор о закреплении связи, потому что Блэк отмалчивается, все еще размышляет и совершенно не желает что-либо обсуждать. Но ему придется – время вышло – не сдержавшись, Люциус однажды приходит в его агентство и настаивает. Блэк полыхает ушами – чудовищное зрелище, но это первый раз, когда Малфой вообще удостаивается. Спустя почти полтора года со всей этой затеи и спустя месяц, как Сириус к ним вернулся.       – Блэк, ты все еще видишь кошмары? – он решает начать издалека. Для начала он хотел бы суммировать их схожие «симптомы» проявления связи, чтобы быть в курсе, от чего они избавятся после ее закрепления.       – Не больше, чем обычно. К чему вопрос? – Сириус отвлекается от перебираемых на полке книг и наверняка недоумевает, почему супруг выбрал для разговора его агентство, а не один из их домов. А вот пусть подумает. Может, Люциус проверяет, с кем еще из помощников у Пса близкие отношения. Кто еще может походить на кого-то, кто вызывает в нем столь бурные эмоции.       Но помощники быстро расходятся по домам, завидя Люциуса на пороге в конце рабочего дня, и ничего не получается.       – Все к тому же, – бросает Вуивр. – Ты покраснел. Часто смущаешься в моем присутствии?       – Ты больной что ли?! Что за вопросы? – Блэк еще не истерит, но всерьез смотрит на Малфоя, как на сумасшедшего. – Отвечай толком!       – Толком, Блэк, у нас никогда с тобой не выходит, – сокрушается Люциус почти натурально. – Но конкретно сейчас я хочу знать, что изменилось в наших чувствах из-за связи. Как она на нас влияет. И как быстро мы избавимся ото всех ее неудобных воздействий после того, как закрепим.       – Малфой, я сотню раз тебе повторял… – начинает Сириус, но тот его перебивает.       – А я предупредил тебя, что намерен это сделать. Так что ответить на вопросы будет полезно и для тебя, – резонно замечает Люциус, готовый стоять до последнего.       – Для меня будет очень полезно спустить тебя сейчас с лестницы! – рявкает Пес. – Тоже мне, исследователь нашелся! Я сказал, что не буду ничего закреплять. Если тебя воздержание замучило, так иди подрочи! Или сходи к Сопливусу – пусть опоит тебя чем-нибудь. А если боишься, что я снова пропаду, то у меня есть на этот счет несколько идей, и я…       Теперь очередь Малфоя затыкать ему рот – он резко шагает навстречу и замирает почти вплотную к чужому телу, а Блэк шокировано моргает от его перемещений.       – Что…       – Ты снова покраснел, Сириус… – Вуивр говорит тихо и осторожно прикасается к чужому локтю, чтобы Блэк не отскочил. – А я приревновал тебя к твоему Митчеллу. Ты спокойно спишь в моих объятиях, несмотря на то, что я однажды с тобой сделал, а я полгода на стены лез от невозможности найти тебя… Ты говорил, что связь со временем укрепится сама, что может существовать без подтверждения, но посмотри, что она с нами делает. Не боишься, что дальше будет еще больше? Или хуже?       Сириус смотрит ему в глаза и внимательно слушает, но с каждым словом хмурится все больше.       – Мне до сих пор противны твои прикосновения, Малфой. И никакой связью ты насилие не оправдаешь. Ты с этим браком сам вырыл себе могилу, а мне приходится терпеть. Но если я могу – все то, что ты тут наговорил, то и ты сможешь, – отвечает Бродяга в тон и усмехается. – Учись превозмогать, Люциус.       – Что ж… Я тебя предупреждал, – он делает шаг назад и возвращает усмешку. – Я не собираюсь ломать себя из-за твоей гордости.       – Значит, война, муженек? – Пес уже вовсю веселится, а Люциус ловит себя на том, что Блэк очень и очень давно не смел смеяться при нем.       – О, тебе понравится, – отвечает он.       Конечно, ему понравится – небольшое представление специально для него. И только затем, чтобы в следующий раз, когда муж канет в небытие, Люциус мог спокойно его оттуда вытащить. Ну а то, что это представление понравится и ему – еще лучше.              ***       Несколько дней ему настойчиво кажется, что все произошедшее было сном. Какой-то другой реальностью, в которой для Драко Малфоя было в порядке вещей трахаться с Золотым мальчиком в Министерстве. И кажется уже просто потому, что на следующий же день выясняется, что Сириус наконец-таки вернулся. Вот в это он верит безоговорочно – Сириус – вот он – протяни руку, а секс с Поттером был галлюцинацией. Они же в курилке сначала были – кто его знает, этого Поттера, что он курит? А вдруг что-то такое, что вызывает в мозгу такие яркие, пикантные и чертовски возбуждающие картинки? Абсолютно невозможные. Драко не верит. А потом пересекается пару раз с неловким взглядом Поттера и понимает – было. И еще как. И еще хочется. Вот только… как Поттер к этому отнесется? Как ко всему этому относится сам Драко? То безумие, что заставило их сделать это, уже давным-давно отступило, и теперь, наверное, нужно понять, на каком основании они будут поддерживать эти отношения. На взаимной неприязни? На взаимной приязни? Надо сначала определиться, что Драко чувствует по этому поводу без довлеющих над ним обстоятельств. Он все еще ненавидит Поттера? Возможно, чуть меньше – он ничего не забыл. Но это, как ни странно, не отталкивает, а наоборот, привлекает его. А кроме ненависти? Поттер ему хоть сколько-нибудь нравится? По характеру, по внешности, по убеждениям? Над этим стоит подумать прямо сейчас и основательно. Потому что совсем скоро аврор наверняка захочет поговорить с ним об этом, и у Малфоя должен быть готов ответ. Желательно – аргументированный.       Итак, характер Поттера отвечал ему самому – тяжелый, потому что золотой. Упрямый, гордый, целеустремленный, эгоистичный, но не без комплексов. Так и Драко был упрям, горд, целеустремлен и достаточно себялюбив. Зато комплексами не страдал, но Поттеру можно – он же все равно герой. Внешность… Тут они как черное и белое – у Поттера была теплая, совершенно обычная кожа, средний рост, но крепкое телосложение благодаря физическим тренировкам. Отдельными пунктами шли вечно взъерошенные темные волосы, которые плохо подавались укладке, и зеленые глаза, которые неизбежно привлекали к себе внимание интенсивностью и глубиной цвета. Еще, конечно, шрам и очки, но шрамов, как Драко успел заметить, у Поттера было достаточно – по всему телу, больших и маленьких. А очки он частенько носил в кармане или пользовался маггловскими линзами – опять-таки работа не всегда позволяла. А Драко был противоположностью – высокий, жилистый, аристократично бледный и с безупречной осанкой. Волосы – светлые, стрижка – модная. Глаза серые, вдумчивые, а нос с эстетичной горбинкой. И никаких шрамов – крестный с его целебными мазями постарался. И Малфой более чем уверен, что весьма привлекателен для обоих полов. У Поттера с этим проблем нет, у Драко – нет проблем с внешностью Гарри. И остаются только убеждения, в которых они разнятся чуть ли не больше, чем во внешности. Поттер убивает во имя добра, а Драко предает во имя зла. Аврор готов пожертвовать собой в любой момент, а слизеринец готов идти по головам, чтобы получить свое. Поттер врет, чтобы заслужить его доверие, а Драко… набрасывается с поцелуями, чтобы показать, как сильно он его ненавидит. Точек пересечения всегда было слишком мало, но, пожалуй, именно их они никогда и не искали в оппоненте. Они, как одноименные заряды, всегда отталкивали друг друга. Но как только захотели сблизиться, так тут же оказались втянуты на одну «орбиту». До невозможности близко. И это, наверное, единственный аргумент, которым можно все объяснить. Уж точно волнение Драко о здоровье Поттера не окажется достаточным поводом. И не взаимная ненависть. Было что-то еще, и Малфой начинает копаться в своих чувствах и препарировать их.       Он игнорирует назойливого Блейза, который своим любопытством только выводит его из себя. Игнорирует Грейнджер и Милли, одинаково удивленно оглядывающих его сосредоточенное лицо. Игнорирует тактичное беспокойство Ремуса – тот и так уже сделал для всех них слишком много. И отвлекается он только на Сириуса, который изъявил желание остаться бородатым, а Драко, синхронно вместе с отцом, закатил глаза и посоветовал хорошего парикмахера. Сириус удивительно преображается – он выглядит стильно, самобытно и представительно. Драко очень нравится. А потом он отвлекается снова – отец увозит дядю, оборотня и крестного отдыхать, и сын бы может и хотел бы поехать с ними, но Поттер же останется в Лондоне – куда он денется от своей такой важной работы? А Драко еще не во всем разобрался…       Поттер приходит сам. Где-то через две недели после Рождества. Чуть бледен, и синяки под глазами еще не спали, но в целом выглядит лучше. Запинается на пороге его кабинета, скользя взглядом по тому, да-да, самому столу, но не краснеет. Не смущается и звучит почти с вызовом, бодро.       – Малфой. Попробуешь сказать, что все это было ошибкой, и я тебя убью, – он смотрит прямо в глаза, а Драко вдруг осеняет.       Дело даже не в повторе фразы. И не в завуалированном намеке на желание предложить отношения. Малфой вдруг ярко, всеобъемлюще и четко понимает, что Золотой мальчик всегда был частью его жизни. Одиннадцать лет до Хогвартса – постоянно всплывающие слухи и все никак не умолкающая история после его рождения. Семь лет в Хогвартсе – это сам Поттер, собственной персоной почти каждый Божий день. И после Победы – всегда и везде – на Диагон-аллее, в Министерстве, в газетах и снова на слуху. А уж теперь – и подавно. Поттер – словно чашка кофе по утрам, статуя в Атриуме, любимая мантия, учебник по зельеварению за шестой курс и зеркало в ванной – не пройти мимо, не проигнорировать, не избежать встречи и, кажется, не прожить. Поттер – константа в его мире, его часть, его незыблемый столп, и может быть, именно поэтому Драко пытается притянуть его ближе – еще ближе, соприкоснуться, присвоить себе. Мир, в котором он живет, всегда содержал в себе Поттера, и без него это был бы неправильный мир. Не мир Драко Малфоя. Немыслимо с одной стороны и совершенно невозможно с другой.       Драко вдруг очень отчетливо понимает, что его мир навсегда должен остаться именно таким.       – Ты сам – ходячая ошибка, Поттер, – Драко позволяет себе усмехнуться. – Но у любого правила есть исключение, так что не будем переиначивать статистику.       – По-моему, это ты тут переиначиваешь – черт ногу сломит, – Гарри округляет глаза, а потом хмурится. – И давай обойдемся без эвфемизмов – я хочу поговорить с тобой предельно ясно.       Вот оно – Поттер, как обычно, смело лезет в пекло с головой – не сомневается и сразу действует. Драко поднимается из-за стола и подходит к аврору на расстояние вытянутой руки. Ну что ж, посмотрим, что он скажет.       Гарри собирается с мыслями несколько секунд, а потом тихо, но твердо признается.       – Ты мне нравишься. Сильно. И как оказалось, уже давно.       Он переводит дух, а Драко пытается осознать, что он только что услышал. Признание в любви? От Поттера, мать его, Золотого мальчика? Он не ослышался? Чашка кофе призналась ему в своих чувствах – что ему с ней делать? Выпить, разбить, убрать в посудный шкаф к остальному сервизу?       – И что, Поттер? Я что-то должен тебе ответить на это признание? – интересно, какой реакции он от него ждал?       – Нет. Я просто хочу, чтобы ты знал, что именно поэтому для меня… секс не был ошибкой, – Гарри запинается и кажется, готов растерять всю свою решимость – определенно, он был настроен на немного другой ответ.       – А если я захочу забыть об этом и никогда не вспоминать? – у него был такой сценарий?       – Твое право. Моя память останется при мне, – Поттер отвечает ровно и в выражении лица не меняется.       – А если захочу повторить? – Драко провоцирует, но пока не на что-либо серьезное.       – А это будет зависеть от того, что ты ко мне чувствуешь, – а вот теперь аврор чуть прищуривается и кривит губы – понятное дело, меньше, чем на взаимность, он не согласится. – Подумай. Потом поговорим.       Он пожимает плечами, хмыкает и уходит из кабинета Драко, а Малфой продолжает стоять на одном месте. Как-то слишком много для одного дня – он еще с собственным осознанием до конца не справился, а Поттер уже говорит о чувствах. Похоже, ему и правда придется проанализировать все еще раз.              ***       С возвращением Сириуса огромный камень сваливается с его души. Хочется петь, дышать, обниматься и плакать. Он его дождался… Крестный смог. Гарри даже не обращает внимания на то, что Сириус дома уже несколько часов – наверняка он был настолько изможден, что просто уснул. А еще наверняка был ранен… А уж когда Бродяга начинает рассказывать, что с ним произошло, Поттеру хочется вцепиться в него мертвой хваткой и никогда не отпускать. Он засыпает рядом с ним, поведав свою часть истории, которая закончилась буквально сегодня утром, и напрочь забывает о Драко…       А утром они вместе идут в Министерство – Бродяга снова пересказывает историю, а Гарри отвлекается на текущие дела – точнее, на одно огромное дело, которое, кажется, подошло к концу и собрало все недостающие части мозаики. Кто же знал, что эта чертова группировка успеет натворить столько? Кажется, весь Аврорат облегченно вздыхает вместе с ним. Мистер Файри открыто улыбается – наверняка старшие офицеры пропустят сегодня по стаканчику в каком-нибудь баре. И Поттера наверняка с собой позовут, но Гарри хочет только одного – вернуться домой вместе с Сириусом. Но этого, конечно же, не случается. У аврора полно дел, а Бродягу сначала поймают журналисты, а потом он пойдет к себе в агентство. Встретятся они теперь только за поздним ужином, но снова до полуночи проговорят обо всем и ни о чем. Гарри безумно рад этому. И уж точно он не хочет отпускать от себя Сириуса ни через несколько дней, ни через месяц, ни через год. А еще он прекрасно видит, в каком состоянии крестный – худой, бледный, больной, усталый. Солнце и море поставят его на ноги куда быстрее зелий, и поэтому он с неохотой, но соглашается на предложение Люциуса – если тот сам будет за ним присматривать, то, может быть, Гарри можно не так сильно волноваться? У него все равно работа, которую он не может оставить, поэтому приходится полагаться на старших. А еще он вспоминает о Драко…       Малфой-младший не просто заноза в заднице, он снова доводит его до крайности. Все эти полгода он только и мог, что терпеть его издевательства и откровенно не понимать, зачем слизеринцу это нужно. Зачем он пытается сделать все, чтобы Гарри на него сорвался? Выместил свою злость, бессилие и отчаяние, ударил, оскорбил. К чему эти провокации? Он ведь знает, что Гарри уже себя не помнит от усталости, что ему достаточно одной искры, чтобы полыхнуть, что нужен всего лишь один толчок и он сорвется в бездну… И Драко за собой утянет, если тот продолжит так его целовать…       Удивление его поступку мимолетно – драку можно заменить сексом в их случае, и Гарри нисколько не возражает. Только если Малфой сам этого хочет. А он хочет. Вот только почему? Только ли потому, что пытается не дать ему сойти с ума или же беспокоится о нем так, что готов подставить не только плечо, но и поделиться теплом тела или быть нежным? Поттер не хочет гадать. В тот момент он вообще не хочет думать – только чувствовать. Того, кто уже давно набил оскомину в мыслях. Но думать приходится позже – когда Сириус уезжает отдыхать, а у Гарри находится время, чтобы проанализировать их недавнее «происшествие». Правда «анализ» – это громко сказано. Гарри и так знает, что за всей этой неприязнью к Малфою всегда лежала симпатия. К необычному парню, который был слишком вредным, слишком наглым, слишком самовлюбленным и слишком блондином. Аврор прекрасно помнит, за что недолюбливал его в детстве. И за что недолюбливает сейчас – за излишнее упрямство, нередкий снобизм и все еще зашкаливающее самомнение. Но вместе с этим Гарри знает, что Малфой предан, что может быть учтивым и понимающим, что может быть милым, обаятельным и галантным. Что может быть искренним с ним – и это подкупает больше всего. Гарри больше не может сопротивляться – его глупое сердце давно уже выбрало этого выскочку – надо было только за «бочкой дегтя» разглядеть и «ложку меда». Поддаться один раз, ответить на поцелуй, вернуть ласки и понять – вот оно. То, что всегда лежало под самым носом. И сколько бы он ни подозревал, ни занимался самообманом, ни отталкивал его, а все оказалось слишком просто. И слишком сложно одновременно. И слишком давно – если углубиться в самоанализ и понять, что чувства эти были в нем еще с самой школы. Что он провел вместе с ними большую часть своей жизни и что не намерен так просто их отпускать. Осознание, конечно же, немного пугает, но еще больше пугает перспектива и дальше жить в неведении. Хорошо, что Драко все же сделал этот шаг – теперь нужно постараться и Гарри.       Он не собирается ни к чему его принуждать. Не собирается обманывать или лукавить. Только правда на это раз. Только чистые эмоции, идущие от сердца. Драко обязательно поймет. Вот только, сделает ли еще один шаг навстречу, Поттер не знает. Боится предполагать и тешить себя напрасной надеждой. Поэтому примет любой его ответ. Потому что для него ласка не была ошибкой. А еще, может быть, потому, что он чувствует и в Драко схожие эмоции. Что для того секс был не просто разрядкой, а чем-то вроде призыва – услышать его чувства. Гарри услышал и ответил признанием, а вот правильно ли понял, теперь будет решать Драко.       Но тот молчит в ответ. Вроде бы не избегает нарочно, но больше они случайно не пересекаются в министерской курилке. Поттер не собирается на него давить и готов ждать, но даже после того, как Сириус возвращается из Африки, Малфой-младший все еще в раздумьях. Гарри подавляет тяжелый вздох и с новыми силами принимается за работу. Это он решился легко и будет идти вперед, не жалея ни о чем, а вот слизеринец будет перестраховываться: обдумывать, прикидывать и строить планы. Но Поттер же ему не руку и сердце предложил. Он только хочет попробовать. Дать шанс этим чувствам и хоть еще немного побыть беззаботно счастливым.       К началу февраля ответа нет. И тогда Гарри думает, что, может быть, ему стоит повторить прошлогоднее приключение на День Святого Валентина? Это было забавно, по крайней мере. Может быть, если он предложит еще раз, Драко не откажется? На этот раз не «вслепую», а – видя друг друга и собственные чувства. Стоит попробовать. И вот тут он начинает нервничать. Решиться-то он решился, а получить отказ все равно не хочется. Вдруг Малфой все же не захочет связываться с ним, даже несмотря на все их предыдущие «прения»? Вдруг подумает, что Поттера за всю его жизнь ему уже хватит и большего ему не надо? Вдруг Гарри все-таки ошибся и его роль в жизни Драко все-таки «проходная»? Та, на которой не нужно зацикливаться сверх того, что уже есть? Гадать бесполезно, как и переживать. И ворочаться по ночам, и терять аппетит, и становиться рассеянным. Лучше пригласить лично, даже не письмом, и проверить, как тот отреагирует. Потому что слишком уж долго слизеринец раздумывает над тем, хочет ли он Поттера. Очевидно, что хочет. Вот только – разово, периодически или навсегда?       Гарри снова идет к юристам. В конце рабочего дня Драко предсказуемо вымотан и немного раздражен, но они уже давно не чувствовали чего-то другого.       – Я не помешаю? – осторожно спрашивает он в дверях, готовый уйти, если тот занят.       – Ты всегда мешаешь, Поттер, – огрызается Малфой, роясь в бумагах на столе. – Одним своим существованием.       – Я знал, что ты меня любишь, – усмехается Гарри, не воспринимая колкость всерьез. Он смело заходит и закрывает за собой дверь.       – Ага, как Филч – четверокурсников, – ворчит Драко себе под нос.       – Мне правда нужно всего пять минут, – Гарри вздыхает и готовится прыгнуть в бездну еще раз. – Полагаю, ты все еще думаешь над тем, что я тебе тогда сказал, но я все же хочу услышать твой ответ. Когда ты будешь не так занят.       Ему не нужно ничего уточнять – слизеринец и так его прекрасно понял, подняв взгляд и внимательно слушая. И Гарри продолжает.       – Как насчет встречи на День Святого Валентина? Я свободен, и не собираюсь устраивать чего-то подобного, что было в прошлом году. Мы могли бы еще раз поговорить…       – Свидание, Поттер? – Драко прищуривается, и аврор заставляет себя не краснеть. Он хотел бы, чтобы это было свиданием, но Малфой же не позволит. Не оставит все просто так. Даже если он попытается.       – Может быть. Зависит от твоего ответа, – он пожимает плечами и не отводит взгляд. – Я бы хотел.       – Чего? Еще раз поставить на уши весь магический мир? – язвит Драко, подразумевая, как будет выглядеть их встреча в этот день для окружающих.       – Мы можем выбрать любое место, скрытое от глаз. Хоть у тебя дома. Хоть в маггловском мире, – сейчас это действительно не проблема. – Но, если честно, мнение магического мира меня мало волнует – миру не привыкать стоять на ушах.       Он продолжает на него смотреть, и Драко морщится, хмурится, снова возвращается к своим бумагам – и он не должен этого делать. Сейчас должен быть важен только Гарри. В конце концов, они действительно могут пообедать в мэноре или поужинать на Гриммо, и никто ничего не узнает. Просто поговорить. Но Драко молчит, и у Поттера медленно холодеет в груди.       – Нет, Поттер, – наконец выдает Малфой. – На оба твоих предложения ответ – нет. Я не хочу в это ввязываться. Прошлый раз… не был ошибкой, но этот вариант… мне не подходит.       Драко говорит медленно, не смотрит на него, но Гарри чувствует, что тот не врет. И не издевается. Возможно, трусит, а может быть, есть и другие причины.       – Ты уверен? – так же спокойно спрашивает аврор. – Потому что я не собираюсь отказываться от своих слов: ты мне нравишься, и я хочу с тобой встречаться.       – Ты хоть сам себя слышишь, Поттер? – а вот теперь Малфой снова раздражается, выходит из-за стола и останавливается напротив него. – Один… срыв ничего не изменит. Мы по-прежнему ненавидим друг друга.       – Может быть, – кивает Гарри. – Но еще я знаю, что чувствую не только ненависть. Я хочу быть рядом с тобой.       – Нет, Поттер, – Драко успокаивается и теперь говорит твердо, без лишних эмоций. – Это того не стоит.       – У моих чувств никогда не было цены, – как будто между делом замечает Гарри, понимая, что – все, конец – что бы Драко к нему ни чувствовал, он не даст этому ход. – Я не собираюсь принуждать тебя, но если передумаешь, напиши.       Он разворачивается и на деревянных ногах выходит из чужого кабинета. Почему-то он думал, что именно так все и сложится. Что Малфой не будет к этому готов. Ни через неделю, ни через месяц. Не будет готов к тому, что Гарри захочет большего – чуть больше, чем у них всегда было, и одновременно – всего. Хотя бы попытаться стоило. Но Драко решил, что – нет. Что Поттер не стоит этих чувств. Не стоит нервов, сил и выдержки, что потратит, если согласится на отношения с ним. Внезапный «срыв» – это лишь единичный случай. Это – всплеск эмоций, вышедших из-под контроля. Как тогда, с сектумсемпрой. И Драко не намерен это повторять. А Гарри от этого… больно? Не то слово. Он обещал себе не надеяться, но оказалось, что подспудно хотел этого слишком давно. Наверное, с того момента, когда эти чувства зародились в нем. И теперь, когда он получает твердый отказ, это ранит. Он не готов признать, что эти его чувства… не достойны. Чего-либо. Что для Драко они – не то, что он хочет видеть в своей жизни. Больно и обидно.       Он добирается до курилки, прикрывает глаза и без сил опирается на стену. Он обещал себе не обнадеживаться, поэтому и плакать об этом не будет. Но прямо сейчас весь его мир вдруг снова пошатнулся, и ему нужно держаться хоть за что-нибудь, найти любую опору – хоть в виде казенной каменной стены, чтобы не упасть. Чтобы остановить свой мир от опасного крена и привести в новое положение покоя. Он не знает, получится ли это у него когда-нибудь, но все, что ему остается, это пытаться снова и снова.              ***       Сириус наконец-то чувствует себя отдохнувшим. Отъевшимся, разморенным, здоровым и полным сил. После голодного полугодия ощущение сродни эйфории – он почти всесилен. И с каждым днем это ощущение крепнет. Он подозревает, что дело не только в еде, мягкой постели и Ремусе с бокалом виски за компанию у камина в морозный день. Перепалки с чертовым Сопливусом, новые дела в агентстве и угрозы Малфоя тоже делают его живым. Как никогда. И особенно, последний «фактор». Вуивр, когда пришел к нему с этим разговором о связи, похоже, подразумевал именно это – магию, что курсирует от одного к другому. Пока Сириус не помнил об этой связи, он и не думал, отчего его тоска была такой безнадежной, отчего поиски Малфоя были настолько важными, отчего необходимость вернуться была жизненно важной. Теперь он понимает. Даже без слов Люциуса. Магическая связь претерпевает трансформации: выходит из-под контроля, влияет на них, вызывает реакции. Требует и подчиняет. Она становится почти живым существом, что находит пристанище где-то в сердце, и с каждым днем ее воздействие слишком сложно отличить от своих собственных реакций. Даже если разница очевидна, а причины и следствия спутать невозможно.       И правда, почему Сириус был уверен, что она сможет укрепиться сама? Без подтверждения. В их случае – навряд ли. Он ведь понимал, что они оба будут слишком сильно реагировать на нее, провоцировать, «дергать за косички», и та не сможет остаться в стороне. Вот почему Эдриан смог избавиться от этой связи – у него не было ни одного сопутствующего чувства к «фиктивному» мужу – только секс позволил бы связи закрепиться и остаться. А у них… А они дразнят бешеную собаку, как бы глупо это сравнение ни звучало, и та лает на них, гоняет по двору и иногда цапает за пятки. И они уже довели ее до такого состояния, что навряд ли смогут успокоить.       Все «симптомы» налицо, как и говорил Малфой: ревность, смущение, досада, нежность и дальше по списку. Но еще Сириус знает, что это не только связь – его собственные реакции не всегда подчинены именно ей. Смущается он оттого, что Малфой снова слишком близко к нему – теперь уже после всего и с новыми чувствами. Не забыв о насилии, но помня, какими сильными могут быть чужие объятия и какой покой они могут приносить. Близость Малфоя не только противна от плохих воспоминаний, а еще и от того, что Бродяга хотел бы, чтобы этих воспоминаний не было. Чтобы Малфой прикасался к нему без оглядки на связь. Вот и при чем тут магия? Если он отчего-то решил помечтать, то это необязательно из-за ритуала. Он сам себе противен от того, что смеет надеяться. Ведь от Малфоя ему не следует ничего ждать – все, что он ему обещал, он записал в брачном договоре. На определенных условиях и за определенную плату. Давать что-то сверх и бесплатно ни один Малфой не будет – это против их природы. Поэтому-то Сириус и бесится, поэтому и не собирается ложиться в чужую постель – секса с Малфоем он захочет только при условии наличия больших, светлых и бескорыстных чувств. Честных и взаимных. А Вуивр не подходит по всем статьям – особенно, в части бескорыстности. И пусть магия сходит с ума – Сириус может отделять «зерна от плевел». Он дал Малфою слишком много и вправе требовать от него не меньше, так пусть это будет честность.       Поэтому все эти обещания Люциуса, угрозы и подначки пойдут в пустую. У них с Бродягой слишком разные цели, а Вуивр еще и поставил себя в заведомо невыгодное положение – он апеллирует только к связи тогда, когда та уже давно перестала быть главной причиной и рычагом давления. Полгода как перестала. И все равно Сириус приходит спать в комнату Люциуса четыре раза в неделю. Конечно же, иногда пропускает ночевки, но сугубо по уважительной причине – дела в агентстве. Но приходит – в компании Малфоя кошмары и правда оставляют. Но дело не в связи – Сириус вдруг отчетливо понимает, что плечо супруга тоже можно использовать для опоры. Естественно, он ему не доверяет, но прекрасно знает о том, что тот готов сделать, когда хочет чего-то добиться. Сделать он готов абсолютно все, а хочет на данный момент только Бродягу, поэтому Сириусу и нечего бояться. Дело не в связи – Блэку спокойно с Малфоем, когда тот зациклен только на нем. Без каких-либо искаженных смыслов. А вот у Люциуса это именно она, связь – ревность, когда один «связанный» предпочитает его другому, страх – когда «половинка» может уйти и не вернуться, и никогда не стать единым целым, боль – от того, что ее существование не подтверждают. Вот это было записано в их брачном договоре, и Люциус сам допустил оплошность, прибегнув к насилию. Сейчас все, что они могут, это успокоиться, перестать дергать за эту нить, и вот тогда она сама сделает все, что ей нужно. Вот только сделать это не так просто…       От невеселых мыслей Сириуса всегда хорошо отвлекала работа. Даже если и приносила новых – уговорить Митчелла вернуться у него так и не получается. Фрэнк стоит на своем, и в конце концов Сириусу приходится смириться. Черт с ним, с Сопливусом, Бродяга старается думать о том, что Фрэнк будет счастливее на новой работе, если будет делать то, что ему по-настоящему нравится. Ну или с начальником, который нравится. Блэк решает больше не зацикливаться и просто отпустить – если бы парень хоть каплю сомневался, он бы надавил и вернул его, но тот непреклонен, и Сириус уважит его решение. И займется поисками нового помощника – ведь дел у них и правда накопилось. Больших и трудных, увлекательных и скучных, нелепых и загадочных. Вчетвером они находят потерянный гребень одной очень старой уважаемой русалки, выступают парламентерами между двух враждующих кланов нетопырей, не поделивших территорию, разоблачают двух неверных мужей и одну вейлу, находят редкие старинные издания книг по запросу министерской библиотеки и, да, спасают котенка, исчезнувшего с дерева. А вот нового работника так и не находят – а он им нужен, Сириус уверен. Он склонен доверять своей интуиции, поэтому выбирает очень тщательно и отвергает одного кандидата за другим. После его исчезновения желающих не так, чтобы много – реальная опасность быстро отпугнула большинство романтиков и мечтателей. И им остается только надеяться на какого-нибудь «сорвиголову», который, например, не попал в Аврорат, но геройствовать хочет…       От изысканий Бродягу отвлекает, конечно же, только Малфой – напоминанием о Дне Влюбленных.       – Какие, к черту, свидания, Малфой? Хватит уже, находились, – ворчит он за ужином в мэноре накануне праздника. – У меня дел по горло: какой-то зловредный пикси украл любимую игрушку внучки нашего Министра, кентавр Мелеандр срочно нуждается в древнем астрономическом справочнике, а мне самому нужен новый помощник, потому что прошлого украл твой дорогой Сопливус…       – Сходишь со мной на одно и можешь заниматься своими делами, – как ни в чем ни бывало отвечает Малфой – конечно же, ему-то какое до этого дело?       – Да? – Сириус прищуривается и не понимает, зачем это Вуивру – после его возвращения они уже с десяток раз обедали на публике – нет никакого смысла делать это в определенный день, чтобы придать еще какое-то значение тому, в чем они и так уже всех уверили. – Мне правда нужно твое разрешение? Хорошо. Тогда я попрошу мисс Марджет помочь мне со справочниками по астрономии – помнится, она очень любила звезды. А я, так и быть, выкрою для тебя часок.       Сириус хочет досадить в ответ, как муж досаждает ему, но добивается только вскинутой брови и ехидной усмешки.       – А ты и правда думаешь, что такой слабенькой провокацией сможешь чего-то добиться? Хочешь вызвать во мне ревность? Так понравилось? – он откровенно веселится.       – Что ты, – притворно пугается Сириус, про себя уже достаточно разозлившись. – Просто рук мне и правда не хватает. Хоть кандидатов приходит и много, но я все равно не могу выбрать – все они замечательные по-своему: молоденькие, умненькие, красивенькие. Почему бы мне не взять ту, что уже отвечает подавляющему большинству всех моих требований?       – О, так у тебя и требования к кандидатам есть? – фальшиво удивляется Малфой, но, судя по тому, как он сжимает вилку в руках, Бродяга своего добился. Хотя бы отчасти. – И какие же?       – Есть. И все те, что я только что озвучил. Редкая нынче комбинация, но мисс Марджет подходит, хотя Фрэнк несомненно был лучшим, – гнет свое Сириус.       – Блэк, ты идешь со мной. Точка, – цедит Малфой и демонстративно откладывает столовые приборы подальше от себя.       – Запятая, Малфой. Или даже абзац, – фыркает Сириус. – Я схожу с тобой в следующий раз, когда буду свободен.       – Нет.       – Мы можем спорить бесконечно, ты же знаешь, – Бродяга не собирается уступать, но Малфой может пойти на компромисс. – Попроси что-нибудь другое, и я подумаю.       – Нет, – снова отвечает Люциус.       – Хорошо, – кивает Бродяга, совершенно не понимая чужой настойчивости. – Я не иду с тобой, потому что у меня уже назначено свидание – продолжишь упираться и оно будет с Ниа. В кафе, недалеко от редакции «Пророка».       – Попросить могу все, что угодно? – быстро реагирует Люциус, а Бродяга поражается – такой нелепый «развод»? Серьезно?       – В разумных пределах, естественно. И я бы предпочел просто перенести ужин на другой день, – предлагает он, чувствуя, что ничего хорошего из этого не получится. – А если ты хотел что-то попросить, Малфой, то так бы и сказал. Без этих манипуляций.       – И ты бы дал? – усмехается Вуивр. – Я прошу свидание, но ты не соглашаешься. Другого мне не надо.       Как же, «не надо». Сириусу претит мысль о новом свидании-игре на публику. Без чувств, с фальшивыми улыбками и дежурными разговорами. Его от них тошнит. Ему этот спектакль надоел еще в первом акте.       – Да, Мерлин, сколько…       – Хорошо, – резко перебивает Малфой, поднимается на ноги и быстро подходит к нему. – Тогда прямо сейчас.       А потом Бродяга и возмутиться не успевает, как ладонь Вуивра оказывается у него под подбородком, сам он склоняется, а через мгновение губы супруга накрывают его собственные. Легко, почти нежно, не давят, но ласкают. Почти четыре с половиной секунды, пока Сириус не спохватывается и не отталкивает Малфоя.       – Сбрей эту чертову бороду – вот мое желание, – фыркает Люциус, потирая собственную кожу, очевидно, уколовшись о волоски.       – Хрен тебе, ты пределы разумного пересек. Но я, так и быть, тебя за то, что ты только что сделал не убью, а моя борода останется на месте, – Бродяга все еще в шоке от таких манипуляций и не успевает вспыхнуть. – Как напоминание тебе.       – Ну что ж, я попытался, – Малфой усмехается, и вот тут Сириус готов сорваться – торопливо встает напротив него.       – Ублюдок, еще раз…       – О, тебе понравилось? Обязательно повторим, – Малфой снова шагает навстречу, и Бродяга тут же вскидывает руку для удара – он не позволит издеваться над ним!       – Осторожнее, Сириус, – Малфой перехватывает руку у своего лица и смотрит обманчиво спокойно, хотя голос обещает немедленную расплату. – Осторожнее с тем, что ты собираешься сделать.       А Сириус понимает, что дело не только в руке, поцелуе и подачках. Речь и о выборе нового помощника, и об упоминании Марджет и Фрэнка, и о проблемах агентства. Все вкупе. И Вуивр предупреждает его обо всем. В последний раз. И целует только для того, чтобы доказать, что не шутит.       – Пошел ты! – рычит Блэк на все его угрозы, вырывает руку и идет к выходу из столовой, когда в спину ему летит приговор.       – 14-го, в 19:30, ресторан «Лидия». Я буду ждать.       В этом раунде Малфой смухлевал, но все равно добился своего. Что ж, Сириус готов отплатить сторицей.              ***       Люпин исчезает из его жизни. Совсем. Молча. Без попыток поговорить еще раз. Знал бы Северус, что так можно было, давно бы использовал этот способ – выйти из себя, наорать на Блэка и сказать оборотню твердое «нет». Одним ударом сразу двух зайцев – Ремус не появляется на горизонте, а следом за ним исчезает и любой намек на присутствие Пса. Нет, даже трех зайцев – ворона Люпина тоже пропадает из его дома. И не возвращается – ни через неделю, ни через две. Северус просто несказанно рад. Как он и пожелал, дружная гриффиндорская компания оставляет его в покое. Что может быть лучше? Правильно, ничего. Больше никто не помешает его работе ни дома, ни в Министерстве. Никто этой самой работы и не подкинет – зелья при ликантропии можно отложить в нижний ящик стола и достать только когда станет совсем уж скучно. Можно подумать, у него более интересных занятий не найдется – вот, например, он выяснил, что одним из зелий в том убежище преступников, что недавно накрыл Поттер, было зелье Тритонов, а его не готовят уже добрую сотню лет – рецепт считался утерянным. А Северус может его восстановить. Может доработать и приготовить на его основе несколько полезных модификаций или вообще изобрести что-то новое. Уж ему-то есть чем заняться. Так что он не собирается вспоминать ни о Псине, ни об оборотне, ни о вороне.       После возвращения из Кении он наслаждается покоем. Прерывает Люциуса на любой попытке заговорить о Блэке, натаскивает Митчелла, заставляя готовить разные зелья, и неодобрительно фыркает на задумчивого крестника – наверняка опять что-то не поделили с Поттером. И совершенно не думает о Люпине и Клариссе. Много чести, как он и говорил. Или не совсем не думает – отгоняет мысли, едва они только появляются – не суть. Все это давно не важно. Да и было ли? Может быть, но только тогда, когда истеричная птица разбомбила его лабораторию. Теперь уже нет. Северус о них не вспоминает. Нет. Не вспоминает…       Они ему снятся. Один раз. Перед февральским полнолунием. И Северус сразу же начинает пить зелье для сна без сновидений, и, естественно, больше ничего не видит. Хватит с него кошмаров. Надоело. Их и в жизни всегда хватало. В том сне мягкая шерсть как будто сама ласкала пальцы, глаза закрывались в неверной темноте ночи, и сквозь сон во сне он слышал чужое посапывающее дыхание. А еще видел силуэт птицы возле своего правого плеча и различал шелест перьев. Ну что за глупая картина? Зачем ему этот зоопарк во сне? Он же с таким трудом от него избавился. А избавился ли? Что-то ему подсказывает, что совсем скоро оборотень снова появится перед глазами и начнет доставать его. Надо пользоваться передышкой, пока она есть.       Но когда Люпин игнорирует его чуть ли не весь месяц, Северус понимает, что тот серьезно расстроен. Возможно, зол и обижен. И наверное, чуть ли не впервые настолько за всю свою жизнь. Или наконец внял его словам и перестал на что-либо надеяться. В любом случае, Северус наслаждается. До определенного момента. Потом ему начинает казаться, что, возможно… он погорячился, и с Люпином можно было обойтись и не так грубо. Он размышляет над тем, достоин ли тот жалости, и быстро приходит к выводу, что, пожалуй, только ее. Зато он объяснил все предельно ясно. Максимально доходчиво. Так, что даже люпиновская ворона поняла, раз больше не прилетала. Северус знает, что эти птицы хорошо запоминают места и людей, и все равно надеется, что она не появится. Мало ему городских ворон в парках и на аллеях по дороге в Министерство – он теперь от каждого карканья вздрагивает и кажется, уже научился различать их голоса. И кажется, уже перегнул палку с убеждением самого же себя – не думать все равно не получается – Митчелл выпрашивает у него возможность потренироваться в приготовлении ликантропного зелья, и Снейп неторопливо начинает объяснять все тонкости – мальчишка и правда схватывает все налету и сносно варит свой первый вариант. Жаль, что они не могут проверить его успех на Люпине – было бы еще и цинично. Но чем больше он проводит время один, тем больше ему кажется, что он привык к чьей-то компании в непосредственной близости от себя. Раз так, то надо, наверное, и себе какое-нибудь животное завести. Чтобы не думать о том, о чем не следует.       А ему все равно думается. О Люциусе, который снова теряет выдержку, сатанеет и с каждым днем все больше на взводе. О Драко, который настолько задумчив и погружен в себя, как будто составляет в уме натальные карты или строит планы по захвату магического мира. О Блэке, который наконец оставляет Фрэнка в покое и, вроде бы, все-таки собирается нанять нового помощника. О Митчелле, который продолжает делать успехи в его лабораториях. О Поттере, что задумчив не меньше Драко, и снова бледен как поганка… Но не о Люпине. Нет, конечно же, нет. Он просил оставить его в покое, и тот в кои-то веки послушался – чем не радость для Северуса? Все отлично. Но между тем, у него возникает ощущение, как будто теперь ему чего-то не хватает. Как будто его гложет что-то, навроде забытого продолжения фразы из любимой книги или неясный сон перед рассветом, который почти стерся из памяти. Но он не уверен, что хочет это вспоминать или чувствовать. Все уже и так прекрасно, ему незачем придумывать себе проблемы «с потолка». Ну помучается оборотень немного со своей «влюбленностью», повздыхает, повоет на Луну и, в конце концов, успокоится. Пусть бегает за своей Псиной хвостиком, подтирает сопли и продолжает молчать. Именно этого он от него и добивался.       А может, все-таки нет? Может, стоило объяснить, что, конечно, все так, как он сказал – он их видеть не хочет, но для оборотня, в принципе, мог бы сделать исключение. Редкое, минимальное, может быть, единичное. Но не категоричное, поэтому не стоит так убиваться. И делать вид, что занят всем, чем угодно, а на оборотня у него и минутки свободной нет, чтобы… Чтобы что? Чтобы тот обратил на него свое внимание? Написал опять какую-нибудь глупость и прислал ее с вороной, пригласил опять к себе, подарил что-нибудь? Чего же Северус хочет от него теперь, когда открытым текстом сказал, что не хочет иметь ничего общего с ним? Просто… Просто Снейп думал, что Люпин не сдастся так просто и быстро. Что непременно попытается опять «навести мосты» и вот тогда, когда зельевар был в более приемлемом настроении, он бы его «простил», и все стало бы по-прежнему. Он же предупреждал его не лезть на рожон, а оборотень, получив отповедь, опустил руки и пропал с горизонта. Ха! Значит, не такие уж сильные чувства у него к нему были, раз он так просто от них отказался. Значит, Северусу и думать обо всем этом не надо было. Влюблен? Чушь собачья! Он знал это с самого начала. Так что нет никаких поводов для треволнений.       Но все равно обидно. Отчасти. Просто так, не задумываясь. Может быть… Может быть, он и дал бы когда-нибудь шанс Люпину, но хорошо, что не сделал этого – он ему оказался не нужен. Так что Северус имеет полное право чувствовать легкую досаду – только легкую, не больше – Люпин не заслужил – и молчать в ответ, как это делает оборотень. Молчать ровно до того момента, пока в их жизни опять не случится какой-нибудь апокалипсис местного масштаба.              ***       Он не знал. Он правда не знал, что для Северуса один из помощников Бродяги окажется настолько близок… Ведь Сириус говорит так, как будто у них со Снейпом соревнование, но они хотят не просто сразиться и выиграть, а получить главный приз. Очень важный, как оказывается. И Ремус очень хорошо чувствует ее, эту зависть и ревность Люциуса – как же, для его супруга вдруг кто-то оказался важным. Чувствует и очень хорошо понимает – Северус нашел себе «соратника», но как бы он ни был за него рад, все равно хочет владеть вниманием зельевара безраздельно. От того-то он и срывается. Давит, заставляет признаться, задает вопрос и получает такой ответ. Конечно же, он неверно выбрал время – зельевар же на взводе после скандала, как еще он ему ответит? Ремус уверен, посвяти он в это Люциуса, тот бы подтвердил его догадки – Снейп наверняка не имел это в виду. Или, может быть, не в таких выражениях. Но что теперь толку придумывать, переиначивать и задаваться вопросами? Ответ ведь уже есть, и менее правдивым он не станет. Северус даже повторил его несколько раз: надеяться не на что…       Ремус не винит Сириуса – от него он другой реакции и не ждал. Он просто не думал, что зельевар отреагирует именно так. Это больно. И обидно. И он, пожалуй, никогда еще не знал такой боли и обиды. Что ж, знает теперь. Хочется немного поистерить по этому поводу, как-то выместить свои эмоции, но с его стороны это, наверное, было бы лишним. Они и так все переволновались. Ему придется пережить этот отказ. Поверить в него, принять, зарубить себе на носу, как его и просили. И перестать надеяться. Перестать пытаться предпринять хоть что-нибудь. В конце концов, досаждая Северусу, он ничуть не улучшил свое положение в его глазах. Как бы он ни пытался – поэтому, хватит.       Он строго-настрого запрещает Клариссе улетать к зельевару. Он рассказывает ей обо всем, что произошло, во всех подробностях и обо всех чувствах – не только для того, чтобы она знала или делала вид, что понимает человеческую речь, он делает это и для себя, в «психотерапевтических» целях – чтобы облегчить свою боль. Ворона, конечно же, внимательно выслушивает его, кося глазом на нервничающего хозяина и изредка недовольно каркая, но кажется, и правда его понимает – она больше не стремится улететь. Теперь она неотступно следует за ним – домой, в лавку, на Гриммо. Часто ластится и требует к себе внимания – а Ремус и рад отвлекаться на питомицу – меньше поводов думать о том, о чем теперь не следует. Все равно тупая боль в его груди наверняка никогда не пройдет – ему нужно просто к ней привыкнуть. Как он привык к боли при трансформации.       Да, ему нужно меньше обо всем этом думать, и тогда он привыкнет. Перестанет видеть во сне, вздрагивать при упоминании имени, искать взглядом в Министерстве, куда однажды заглянул. Ему нужно забыть и о боли – она ведь тоже будет напоминать, поэтому он старается изо всех сил. Отстраняется, почти замыкается в себе, старается расслабиться и очистить свое сознание от ненужных мыслей и чувств. И понемногу у него, кажется, получается, но настолько плохо, что первый с вопросом приходит Люциус – тот видит фальшь слишком хорошо. Ремус пытается отшутиться – мол, и он не всесилен, и полгода нервотрепки дали о себе знать, но Вуивр не верит, и оборотню приходится рассказать о разговоре со Снейпом. Малфой не выглядит удивленным – он наверняка подозревал именно такую реакцию друга, и Ремус только фыркает себе под нос – вот уж кто знает зельевара лучше всех. Люциус, естественно, не собирается вмешиваться, но его сочувствие приятно. Люпин благодарит за поддержку и понимание, и на этом они расходятся: Ремус – готовиться к полнолунию, Люциус – снова штурмовать неприступного Сириуса. Оборотень даже усмехается про себя – вот эти двое никогда не изменятся.       За всем этим унынием, накапливающимся стрессом, болью и прокрастинацией Ремус чуть было не пропускает важный момент – Гарри снова выглядит плохо. Он только-только пришел в себя после пропажи Сириуса, а теперь снова загоняет себя так, что выглядит, как бледная тень себя самого. Несколько дней оборотень вылавливает его для разговора, а когда шанс появляется, сам попадает на «допрос».       – Ты выглядишь не лучше, Рем, – Поттер абсолютно без аппетита размазывает картофельное пюре по тарелке – как будто маленький обиженный мальчик, потерявший любимую игрушку. – Только не говори мне, что тебя тоже бросили.       – А тебя бросили? – он немного смущен, хотя и не думал скрывать что-либо от своих друзей, но ему все равно трудно об этом говорить. Все еще и почти спустя два месяца после «разрыва».       – Мне скорее отказали… – вздыхает аврор и отодвигает от себя тарелку. Он глубоко дышит, прикрывает глаза и подпирает щеку рукой. – Знаешь, я и Драко… Я хотел попробовать… ну, встречаться. Мы всегда так… реагировали друг на друга, и я подумал, что хочу, чтобы это изменилось. Потому что он мне нравится.       Он запинается через слово, легко краснеет и все больше и больше уходит в себя. И только сейчас Ремус замечает, в каком тот состоянии – как будто у него отобрали любую надежду на то, чтобы быть счастливым. Ремус прекрасно его понимает. Как никогда.       – А он?       – А он сказал, что не будет тратить на это время, – аврор горько усмехается, и Люпин видит за этой усмешкой абсолютно идентичную своей кровоточащую рану. Какое уж там «нравится» – все гораздо глубже. Он по себе знает.       – Мне казалось, что у него есть к тебе чувства… – осторожно пробует оборотень.       – Есть, – кивает Гарри. – Но он сказал, что они этого не стоят. Все эти наши сложные друг к другу чувства… А я хотел всего лишь попытаться.       Он снова усмехается, и Ремус не знает, как его утешить – от этой боли будет сложно избавиться, заглушить, стерпеть, принять – ему будет нужно попытаться помочь со всем этим.       – Ты уверен, что он не передумает? – переспрашивает он наудачу, но Поттер только машет рукой.       – Может, и передумает, но явно не сейчас. А может, и я передумаю… – он пожимает плечами. – И мы ушли от темы. Ремус?       Мальчик возвращается к своему вопросу, даже не думая забывать о нем – аврорские привычки вкупе с заботой и нежностью во взгляде. С неприкрытой любовью к близкому человеку – и у Ремуса грудь разрывается от ответных чувств.       – Ох, Гарри… У меня та же самая история.       Поттер поднимает брови, но, конечно же, не думает на Драко – он просто удивлен, что у Ремуса был дорогой ему человек – ему ведь об этом не рассказывали.       – Это… – аврор смущается, похоже, не совсем готовый к тому, чтобы обсуждать личную жизнь старшего друга.       – Северус, – отвечает Люпин без сомнений. Гарри поймет.       – О… – тот открывает рот, но быстро переваривает информацию. – И почему я не удивлен?       – Гриффиндорцев и слизеринцев всегда тянет друг к другу, – Ремус поддерживает его безудержное скептичное веселье и улыбается.       – Что, даже теми же словами? – не унимается аврор, начинает хихикать, и это больше похоже на истерику.       – Конечно же, он был более изобретателен, – оборотень не соглашается, но тут же вторит Поттеру. – Ему наша компания надоела еще в школе, и ничего не изменилось с тех пор. Я пытался, но он постоянно отталкивал. А теперь и вовсе категорично отказал.       – Ну и глупец,– фыркает Гарри. – Я бы тебя ни за что не отпустил.       – Спасибо, – Ремус улыбается и взъерошивает Гарри волосы на макушке, принимая его такую простую заботу. – Я тоже. Эти слизеринцы крутят нами, как хотят, пора прекращать это.       – Точно, – вот теперь в смехе Поттера только смех, без всяких примесей – искренняя теплота.       – Довели нашего бравого аврора до того, что он с пюре справиться не может, – Люпин продолжает шутку, надеясь приподнять общее настроение еще хоть чуть-чуть, но Гарри сникает отчего-то, поднимается из-за стола и подходит к окну покурить.       – Не хочется что-то, – Поттер оглядывается на тарелки с безнадежно исковерканным ужином и морщится. А потом морщится опять – через пару затяжек. – Даже курить не так хочется… Уже тошнит ото всего этого.       – Стресс всегда влияет на желудок, Гарри, – Люпин качает головой и начинает убирать со стола. – А ты себя и так уже довел. Тошнит тебя как раз от голода.       Поттер тушит сигарету и принимается помогать – ясно, есть он сегодня больше не будет.       – Давай немного теплого молока с медом? – предлагает Ремус альтернативу – все-таки молодому мужчине стоит лучше питаться. – Для профилактики от простуды.       Аврор вздыхает, но, подумав, соглашается кивком.       – С парой печенек, – продолжает оборотень и не отрывает от Гарри взгляда, пока тот вновь не кивнет.       – И может быть, сходишь к врачу? Немного зелий… – он ругает свое сердце за глупую дрожь, но рад, что Гарри снова смеется.       – Ремус, ты перебарщиваешь…       Они моют посуду без магии, расслабляются в тишине рядом друг с другом и действительно могут хоть немного успокоить свои сердца благодаря взаимной поддержке. Небольшая передышка, и они снова могут жить дальше.       Но уже буквально через несколько дней вся эта спокойная жизнь оказывается под вопросом, потому что Ремус отнюдь не перебарщивал, как его пытался уверить аврор…