Танцы над пропастью

      Глава 15. Па в неизвестность              Первое, что он ощущает – головная боль. Тело ватное, непослушное, и он старается не шевелиться резко. Над ним – полог из тонких веток с мелкими листьями, под – свежая трава, а вокруг – запахи, легкий ветер и щебетание птиц. Никакой опасности, и он позволяет себе пролежать достаточно долго, пока не вернется чувствительность, а в голове не перестанут раздаваться болезненные удары. Или пока жажда не станет достаточно дискомфортной.       Он медленно поднимается, поводит головой из стороны в сторону, проверяя ощущения, но морщится только от количества запахов – слишком много за раз. А потом застывает на месте, чувствуя, как противный озноб ползет по загривку – он абсолютно не помнит, как оказался в этом лесу. Совершенно. Напрочь. Вообще. И сколько бы ни пытался напрягать память, вспомнить ничего не получается. И вот отчего стоило бы хмуриться на самом деле…       Он отгоняет панику, садится обратно в траву и прикрывает глаза. Что ж, у него всего лишь болит голова, но он не ранен – это хорошо. Вокруг нет угрозы – еще лучше. Он жив – и этого более чем достаточно, а с остальным он разберется. Он не знает, откуда эта уверенность, но перед ее силой страх исчезает быстро, и он решает верить себе и своим чувствам. Нет никакой необходимости накручивать в первые же минуты – постепенно он все выяснит. И для начала нужно прийти в себя – прогнать остатки боли, размять мышцы и утолить жажду.       Он осматривается и понимает, что находится не в лесу, скорее это – старый парк. Он не слышит людей, но замечает пару белок, снующих по ветвям, а потом различает журчание воды. Пройдя совсем немного по заросшим дорожкам, он натыкается на ветхий небольшой фонтан, выдающий слабую, но, кажется, достаточно чистую струю. Он осторожно делает несколько глотков, но на вкус – пить вполне можно. Вода не грязная и достаточно прозрачная, чтобы напившись, он смог обратить внимание на свое отражение в чаше фонтана. У него одно ухо «смотрит» чуть в сторону, а не строго вверх, шерсть кое-где примята, а где-то торчит, но в целом выглядит весьма ухоженной – блестит глянцевой чернью в свете занимающегося утра, а зубы – ровные и острые. Все, как и положено собаке.       На этом мысль тормозит. Он… собака? Он чувствует, что для него это не странно, раз он даже не обратил на это внимание, пока искал фонтан, но все же ощущает слабый отголосок ирреальности. Настолько слабый, что он достаточно быстро отодвигает его в сторону, принимая свою ипостась. Собака – это тоже хорошо.       Он возвращается к месту, на котором очнулся, осматривается, но не находит каких-либо следов. Даже своих, говорящих о том, что он сюда пришел. Странно. А может быть и нет – в этом новом мире все странно, начиная от собственного восприятия и заканчивая тонкой полупрозрачной цветной ленточкой, что покоится на месте, где он лежал. Сколько бы он ни пытался ее ухватить, она остается на месте и не меняется. На себе он ничего подобного не видит. Даже под хвостом – и снова удивляется – у его реальности пока слишком много вопросов и слишком мало ответов.       Оставив поиски этих ответов на какое-то время, он обследует парк. Тот оказался действительно почти заброшенным и не самым большим – весь периметр он обошел за полчаса, и по дороге ему встретился только один человек, который размеренно бежал по старым тропинкам. Он успел спрятаться в кусты до того, как человек его заметил – почему-то к людям он испытывает неприятие. Смутное, но настойчивое, где-то на грани инстинкта. Что ж, он и не хотел с ними встречи. Возможно, пока.       В парке ему быстро становится скучно. За несколько дней он успевает изучить его до самого последнего деревца, напугать белок и выяснить, что еды здесь нет. Никакой, если он, конечно, не собирается охотиться на тех белок. Или птиц. Перспектива… не самая ужасная. Инстинкт говорит, что его острые зубы как раз для охоты и предназначены, а разум брезгливо отворачивается. Что ж, возможно, в той жизни, которой он жил раньше, в его рацион не входило свеже-убиенное мясо, и либо ему придется вновь научиться слушать инстинкт, либо придется искать что-то, что придется ему по вкусу.       Эта идея гонит его за пределы парка, за которым он обнаруживает дома, улицы, машины, ухоженные газоны и, конечно же, людей. Некоторые из них гуляют вместе с собаками, которых водят на поводке. Сначала это кажется странным, а потом он вспоминает, что люди так делают. Одомашнивают животных и живут вместе с ними. Теперь понятно, почему неприятие к ним сдалось достаточно быстро под голосом разума. Очевидно, раньше он знал об этом и принимал это. Интересно, а он жил так же? Что-то он не видит возле себя человека. Не видит никого, кто его бы искал. Или его бросили? Мысль неприятная, но рациональная, а он привык доверять своим ощущениям – если раньше он и жил вместе с кем-то, то теперь они не вместе, и он должен позаботиться о себе сам. Например, найти наконец хоть какую-нибудь еду.       Он осторожно перемещается по району, стараясь держаться в тени – все собаки, которых он успел увидеть, в достаточной степени меньше него, а он откуда-то знает, что его габариты у большинства людей вызовут страх и, возможно, агрессию, так что он старается не показываться им на глаза. Но вот животным не показаться не может – белки в парке убегали, только его завидев, и здесь происходит тоже самое – птицы разлетаются, кошки шипят и торопятся скрыться в подворотнях, несколько крыс, которых он учуял, даже не высунулись из своих убежищ, а все встретившиеся собаки рычали, поджимали хвосты или трусливо отворачивались, прячась за хозяев. Должно быть, он – очень странный пес, раз на него реагируют таким образом. И он не может не остерегаться, рассудив, что однажды такой страх может вылиться в нападение. Лучше держаться подальше, но перед этим ему нужно хоть что-нибудь съесть.       Здесь, среди домов и людей, запахов становится больше, но почти все они – химические, переработанные и абсолютно неприятные, но среди них он умудряется вычленить и те, что вызывают у него бурное слюноотделение. Запах, похожий на жареную колбасу – от молодого человека, поедающего какую-то выпечку прямо на ходу, запах возле небольшого кафе за углом – то сладкий, то кислый, но определенно от съедобного, запах пирога с почками, которые остывает в открытом окне какого-то дома в конце улицы… Он больше не может терпеть тянущую пустоту внутри себя – пирог с почками отлично подойдет. Он прячется за невысокой живой изгородью с молодыми побегами плюща, а потом легко ее перепрыгивает, попав на уютный дворик. Открытое окно – на первом этаже, и если он встанет на задние лапы, то наверняка сможет дотянуться до блюда на подоконнике. И у него получается – чуть обжегшись носом, он утаскивает блюдо на землю, а потом следует истошный крик… Кричит женщина, а потом пропадает из окна, наверное, потеряв сознание от испуга, но он и не думает расставаться со своей добычей. Он снова обжигается, ухватив пирог пастью, перемахивает через изгородь и мчится к ближайшим большим и густым кустам. Там он сможет наконец поесть – чуть давясь и быстро – от голода. А еще – с тоской – этого пока достаточно, а что будет в следующий раз? В следующий раз ему может так не повезти, а это значит, что ему нужно искать место «поизобильнее» или пересмотреть свои гастрономические предпочтения.       В раздумьях он проводит несколько дней – снова вернувшись в относительно безопасный парк, снова проголодавшись до судорог в животе и отобрав у воробьев кусок засохшего хлеба. Ему определенно нужно уходить. Куда-то, где у него будет больше шансов поесть, а, следовательно, выжить.       Он уходит в город. На совершенно другие окраины – не в этот мирный пригород, а в грязные районы, застроенные многоэтажками. Где ночами люди боятся выходить на улицу, а днем не обращают внимания ни на кого, кроме себя. Как он выяснил, спрятаться от людей проще всего, затерявшись в их толпе. В этих районах слишком много открытых парадных, разбитых окон в подвалы, путаных узких переулков и заброшенных нежилых построек. Да и звери здесь на порядок не так пугливы – птицы и крысы давно обнаглели и потеряли всяких страх, кошки не обращают внимания, а собаки только предупредительно рычат, обозначая свою территорию, но не решаются нападать – его размеры все еще внушительны, хотя он и быстро теряет в весе. Как он и предполагал, о еде ему серьезно приходится задуматься, а потом махнуть на это лапой – лишь бы съедобной была хоть отчасти, а остальное он переживет.       В этих районах он понимает, что ему не хватало общения. Оказывается, он был довольно социальным псом, и понял, что скучает по чужому, осмысленному присутствию, только потеряв его. Даже со всеми своими предубеждениями к людям, он знает, что не все из них могут быть плохими. Возможно, там, в прошлой жизни у него могли быть друзья – среди животных или людей. Поэтому он старается – не завязать какое-то подобие общения, а хотя бы понять, как это сделать. И он учится слушать. О чем чирикают воробьи, почему шипят кошки, чем одно рычание отличается от другого. Он учится видеть – запоминать повадки, отмечать движения и реакции. И делает выводы из всего, что перед глазами. Например, проследив за парой бродячих псов, он находит забегаловку недалеко от шоссе. С шикарными мусорными баками – почти каждый день там полно остатков человеческой еды, и он умудряется даже не слишком угрожающе рычать, требуя у собак поделиться. Ему уступают, но он не будет объедать их – они все на улице и одинаково голодны. Несколько раз в неделю – достаточно, чтобы не слишком их стеснять.       Точно так же он находит себе убежище. Несколько дней идет хоть и теплый, но достаточно сильный дождь, и от вездесущей влаги хочется спрятаться туда, где ее нет вовсе. И он находит подвал. Пыльный, пропахший нечистотами, обжитой семьей крыс и несколькими людьми, которые потрепаны жизнью точно так же, как и он. И так же, как и он, они – бездомные. Люди, естественно, поначалу пугаются, но быстро приходят в себя, стоит ему только жалобно поскулить – он видел, как мелкие собаки выпрашивали подачки от людей, что ели прямо на улице – жалобный тон должен сработать. И он срабатывает – его принимают в «семью». Люди прикасаются к его голове, треплют уши, осмелев, и предлагают устроиться рядом с ними на старых, но главное, сухих тряпках. А его в этот момент заботит только одна мысль – почему он не может разобрать, о чем переговариваются животные и птицы, а человеческую речь он понимает с легкостью? Еще одна загадка из его прошлой жизни, ответ на которую он не находит. Зато он признает, что с людьми ему проще. Они говорят обо всем и ни о чем, много блуждают по районам, умеют зажигать огонь, когда становится прохладно, и знают все местные помойки лучше него. Они никогда не причиняют ему вреда и не прогоняют, и ему этого больше чем достаточно.       Привыкая к своей новой жизни, он не замечает, как проходит лето. Все чаще жара сменяется умеренным теплом и прохладой, дожди все назойливей, а ночи холоднее. С приходом осени на него накатывает какая-то странная апатия – из укрытия не хочется выходить даже для того, чтобы найти пищу, а мокнуть под дождем, когда его шерсть и так уже свалялась в колтуны, не хочется еще больше. Да еще этот вездесущий репейник – он не знает, каким образом, но умудряется цеплять его даже в каменных «джунглях» города. Бездомные иногда вытаскивали самые большие скопления, но он все равно колется, мешая спать. Спать ему хочется почти постоянно, и в этой полудреме на него накатывает яркое осознание того, что так он и проведет всю оставшуюся жизнь. Питаясь из мусорного бака, приблудившись к компании бездомных и тоскуя непонятно о чем. Возможно, о прошлой жизни, которую он не помнит, или о людях, которых он когда-то знал.       В один из дней он все-таки выбирается вместе с бездомными на прогулку. С самого раннего утра они уходят к реке, смотрят, как мимо проплывают корабли, обследуют небольшие строения на берегу и плюют в воду с моста. Снова накрапывает дождь, и прохожих не так много. Они неспешно бредут по старой мостовой, наблюдают за чайками и дышат холодным сырым воздухом.       Он отстает от компании на пару футов, когда это происходит. Навстречу ему двигается какой-то мужчина – высокий, в довольно странном для людей одеянии, но почти такой же потерянный, как и они. Бездомные не обращают на человека внимания, да и он окидывает лишь одним взглядом, но когда мужчина проходит мимо, он замечает тонкую цветную нить, тянущуюся по его следу. Очень похожую на ту, что он видел в свой первый день в парке. Нить стелется по земле, медленно тает под дуновением ветра, а он не может заставить себя оторваться от призрачного следа, который очень быстро напоминает ему обо всех загадках, вопросах и мыслях, терзавших когда-то очень сильно.       Он отмирает, ухватившись за эту нить, оборачивается, но мужчина исчезает с мостовой, как будто его никогда здесь и не было – только вот эта оборвавшаяся вдруг «веревочка» доказывает его недолгое присутствие. Он оборачивается снова и снова, доходит до конца следа, оглядывается по сторонам, но нигде не видит этого мужчину и не чует больше его запаха. Слишком быстро исчез. Слишком похож на морок и сон наяву. Слишком легко всколыхнул в нем все то, что однажды уже улеглось.       С этой встречи он теряет всю свою расслабленность и покой. Этот мужчина мог знать его! Мог знать, где он жил до этого времени. Мог быть тем, кто заботился о нем, дал кров и пищу. И он обязан его найти! Он остается на мостовой. До ночи ходит по ней и близлежащим улицам, в попытках отыскать еще следы или встретиться вновь. Бездомные зовут его вернуться в их убежище, но он игнорирует их – он помнит дорогу и может вернуться сам. Но он не возвращается. Ночует под мостом, где свалены какое-то старые коробки, но тут хотя бы не капает на голову, дрожит от озноба в полночь, а с рассветом снова выходит на улицы.       Через несколько дней он голоден и устал как никогда раньше – большая часть сил ушла на надежду новой встречи. Которой так и не случается. Разочарование настолько сильно, что он готов выть даже на не полную Луну всю ночь напролет. Даже зная, что это не поможет, не уменьшит силящуюся боль в груди и не вернет покой его растревоженной душе. В конце концов, он возвращается в убежище. Находит в какой-то урне несколько подгнивших сэндвичей, а потом долго спит в их старом подвале. А наутро понимает: пусть уж лучше этот безрезультатный поиск, чем медленное угасание в бездействии. Он не может оставить все, как есть, и не может сдаться – если он один раз его встретил, то вполне может встретить и во второй. Нужно только быть внимательнее на этот раз, смотреть в оба глаза и не забывать про нюх – он обязательно его найдет! Или он не пес.       Осень проходит в бесплодных поисках. Он раздражен, зол и почти постоянно голоден – то расстояние, что он проходит за день, отражается на всем его организме: от желудка до лап, которые слишком быстро устают. Он чувствует себя больным, отвергнутым и обманутым, когда раз за разом след, пробудивший надежду, не появляется на глаза. От этого почти физически больно.       Частые заморозки намекают на то, что близится зима, и скоро станет гораздо, гораздо холоднее, и он понимает это настолько отчетливо, что даже останавливается на мгновение – с приходом зимы сил у него будет еще меньше, их почти не останется. За что же он будет держаться, не имея укрытия, достаточного количества пищи и утешаясь только своей навязчивой идеей? Он не хочет об этом думать, зная, что готов потратить жизнь на поиски ответов, но это будет хотя бы какой-то целью его существования. А не апатия, попытки не подцепить каких-нибудь назойливых насекомых в шерсть или поиски сухого места для ночлега. Да, двигаться ему нравится больше. Даже со всеми неудобствами. Так он хотя бы не будет чувствовать «душевного» голода – его разум постоянно работает, и он не хочет отдавать его на растерзание скуке и дождям.       С первым снегом он навсегда оставляет их убежище. Он уже давно обошел и исследовал весь путь от реки до подвала, и теперь ему стоит идти дальше. Искать новое укромное место, новые способы пропитания и следы. Он не решается появляться на оживленных улицах и уходить вглубь города, где слишком много машин и людей. Он все еще может их всех напугать своим видом, а еще может и сам стать жертвой – несколько раз он слышал от людей рассказы о службе по отлову бездомных животных. По их словам, это – билет в один конец – провести остаток жизни в клетке, с мизерными шансами на то, что для него найдутся хозяева – это еще не самый плохой вариант. Если животное агрессивное, больное, не идет на контакт, то «билет» этот вообще может оказаться на тот свет. Он знает теперь, что люди усыпляют животных. И далеко не так редко, как говорят об этом друг другу. Ему придется быть еще осторожнее, чем раньше.       У зимы и холода только один плюс – рано темнеет и чаще безлюдно, и он может искать по ночам, когда шансов попасться меньше. А в остальном – полное разочарование. Никаких следов, все тот же недостаток пищи, а найти теплое место для ночлега и того сложнее. Он очень сильно похудел, живот ввалился, а кости торчат под косматой шерстью. Он стал хуже видеть – его глаза часто слезятся, а уши и лапы моментально теряют чувствительность на любом, даже легком, морозце. Он чувствует себя разбитым и смертельно усталым. И больше не понимает, что толкает его на эти хаотичные шатания по городу. Очевидно, его цель будет стоить ему жизни.              ***       Этой зимой в пригороде очень много снега. Прямо настоящая зимняя сказка. Люди готовятся к какому-то своему празднику, и все вокруг украшено разноцветными фонарями и еловыми ветками. А еще очень и очень холодно, и он часто чихает, чувствуя жар и ломоту в теле. Он простужается. Из носа течет и обоняние отказывает почти полностью, лапы распухают, а голова слишком часто кружится. Но он не может не двигаться вперед – в тот парк и в тот район, где однажды проснулся. Он решает проверить снова.       На этих улицах все так же тихо и пустынно. Следов нет, и он забирает к северу – тот район был почти идентичен этому, но его не покидает ощущение, что ему, возможно, скоро повезет. Он не хочет обнадеживаться напрасно, и чувство – слабое, эфемерное и почти неощутимое за болью в суставах и тошнотой в брюхе. Возможно, это ощущение лишь самообман спутанного жаром сознания, но он продолжает заставлять себя двигаться. Даже если он рассеян из-за болезни и слишком многим людям позволяет себя увидеть. На него кричат, от него бегут, иногда кидают палками или слепленными на скорую руку снежками. Он заставляет себя не оборачиваться и не показывать зубы, и старается убраться как можно быстрее от чужих глаз.       На его счастье он находит небольшой аккуратный сарай, похожий на какое-то техническое сооружение. В сарае, почти у самой земли есть окошко, на котором нет решетки. Оно часто открыто и из него идет теплый воздух. Это хорошо. Настолько, что он позволяет себе проспать целую ночь в теплом помещении со слабо различимым запахом какой-то химии и ровным гулом работающего механизма. Он возвращается туда на следующую ночь, и еще на одну, а потом натыкается на человека. В руках того увесистая палка, и он понимает, что спать сегодня скорее всего придется под открытым небом. Ему становится хуже к середине ночи, когда ударяет мороз. Картонная коробка под лестницей какого-то дома нисколько не греет, и он дрожит несколько часов кряду. А потом решает все-таки снова встать и немного походить, чтобы разогреться. Он настолько рассеян, что попадается на глаза какому-то пьянице. На этот раз в него летит бутылка и обещание «прикончить шелудивого». Он не сомневается, что люди на это способны, но не собирается проверять наверняка. Ему нужно идти дальше, но сил у него почти не осталось…       Еще один день неотличим от предыдущих – снова снежное марево перед глазами и прожигающий насквозь холод. Он уже не чувствует своих лап и решает все-таки вернуться к тому теплому зданию – может быть, ему повезет и его снова не заметят? Но ему не везет. Причем настолько крупно, что в первые минуты он даже не понимает, как умудрился во все это вляпаться. А потом приходит обжигающая боль, и он не может не завыть во все охрипшее горло – оказывается, что возле окна был поставлен капкан, припорошенный снегом…       Ему везет только в одном – он двигался медленно и осторожно из-за своей слабости, а железяка оказывается хорошо подмороженной и срабатывает не сразу. Но все равно впивается в подушечки лап и когти на задней правой лапе. Боль тоже приходит с опозданием – она сначала греет замерзшую лапу, потом обжигает и только после этого расцветает внутри в полную силу. И он воет, не в силах удержать эту боль. Рычит, дергается, пытается выбраться, но у него не получается. Он хрипит, стонет и пробует еще и еще, внезапно понимая, что если сейчас сюда придет человек – за своей добычей – то его жизнь точно очень быстро закончится. Он терпит новую боль, пытаясь выбраться из ловушки, и когда ему кажется, что у него получается, он слышит тихий хруст своей собственной кости, а снег начинает орошаться красным. Но он готов лишиться лапы, только бы сбежать отсюда. Только бы сохранить свою жизнь.       Боль ползет по лапе вверх, заполняет всю правую половину туловища, и он уже почти отчаивается, когда слышит скрип снега под чужими шагами. Только не это! Он дергается из последних сил и даже не сразу понимает, что выбрался, но когда человек оказывается в нескольких ярдах от него, он просто рвется ему навстречу, оскалив пасть. Человек вскрикивает, отступает назад, а он прыгает на трех лапах вперед, готовый зубами прокладывать себе путь к свободе. Человек падает на спину, а до него наконец доходит, что он должен бежать. Как можно скорее уносить отсюда ноги – и раненные, и здоровые. И не на соседнюю улицу – как можно дальше от этого района вообще.       Предсказуемо сил его хватает ненадолго. Боль отгоняет сонливость, но она же не дает ему толком дышать. Кровь с перебитой лапы все еще украдкой капает на землю, а это слишком хороший след, если охотник решит его преследовать. Последние крохи выдержки приводят его на заснеженную детскую площадку – она далеко от основной улицы и не слишком утоптана следами, а еще – вечереет, и это значит, что хотя бы до утра его не побеспокоят. На этих детских площадках всегда есть где спрятаться. Он заползает в глубокую каменную нишу с низким потолком и одним входом. Там почти нет снега, но он уже не видит разницы между стылой землей или ледяной подстилкой наста – все одинаково. Ему нужно зализать свою рану, насколько это возможно, перетерпеть боль и немного подремать, чтобы утром снова искать убежище. Вот только к ночи он не может сдержать озноб и свой плач по жестокости судьбы – скулит, тихо, с присвистом и надрывно. И снова выдает себя с головой…       Он ведь должен был понять, что стоит вести себя тихо. Незаметно. Как мышь. Но боль настолько мучительная, что он не может ее терпеть, поддается ей и за собственными вдохами снова не слышит чужих шагов. Его выследили! Теперь ему точно не сбежать! Он замолкает, подтягивает раненую лапу к животу и, на этот раз точно из последних сил, оскаливает зубы, когда черная тень наклоняется над входом в его убежище.       – Хэй… – тихо зовет человек. – Ты ведь здесь? Я увидел кровь, ты ранен?       Человек что, и правда надеется, что он ему ответит? Что он сможет хотя бы пошевелиться после всего пережитого? Что подпустит кого-то к себе?       – Тебе не нужно меня бояться, я не причиню вреда, – так же медленно, тихо и доверительно продолжает человек, но он знает, что голос может быть обманчивым. – Я хочу тебе помочь…       Человек опускается на колени перед нишей и протягивает ему ладонь без перчатки. Он поражается, насколько этот человек самонадеян и глуп – если он вылезет отсюда и покажется ему в полный рост, то у человека мигом пропадет любое желание помогать. А еще он знает, что если напугает сейчас человека, то тот, скорее всего, убежит, и тогда у него будет хотя бы немного времени, чтобы перепрятаться.       Медленно, неохотно он приподнимается, ползет головой вперед и сразу раскрывает пасть, чтобы человек отскочил, вскрикнул и бросился наутек. И тот действительно отходит, но замирает в ступоре.       – Какой ты… большой, – выдыхает человек, и теперь он может его рассмотреть – мужчина в теплой куртке и красной вязаной шапке со смешным помпоном на макушке. – Лапа?       Он снова оскаливается, а человек поднимает руки, медленно, стараясь не делать резких движений.       – Я правда не обижу… – обещает он, а потом хмурится. – Но у тебя все еще идет кровь, и я не могу оставить тебя вот так…       Уверенность в голосе человека подсказывает ему, что тот готов к действиям. Что он не боится так, как должен, и совсем скоро наверняка причинит ему новую боль. И подозрения оправдываются – в руках у человека оказывается палка. Короткая, тонкая, но он прекрасно знает, что человек может ткнуть ею ему в глаз и ослепить, поэтому рычит не переставая. А человек… А человек вдруг взмахивает этой палкой в сторону, что-то отрывисто говорит, а он, под откуда-то взявшейся яркой вспышкой, понимает, что больше не может двигаться. Совсем. Он не может пошевелить ни лапами, ни хвостом, ни головой, и рушится в снег на бок, не удержав равновесия.       – Тише, тише… Скоро все пройдет, – уверяет человек, снова что-то шепчет и машет палкой, а потом он взмывает в воздух и оказывается у человека на руках.       Он сипит, пытается выдавить из себя хоть какой-то звук, но ничего не получается, и он напуган настолько, что почти теряет сознание, плывя по воздуху и поддерживаемый чужими руками. Его сердце заполошно бьется, стремясь вырваться из груди, боль не становится ни на каплю меньше, и он понимает, что человек его обманул. Что он сейчас унесет его куда-нибудь, а потом добьет. Он не хочет умирать! Он не готов к этому! Он еще не нашел то, что искал! А человек несет его в дом, шепчет что-то утешительное по пути, и совсем скоро они оказываются в тепле и полумраке чужой прихожей. Человек устраивает его на мягком коврике рядом с кухней, а он хочет обернуться, рассмотреть, где оказался, узнать, где выход, и бежать, бежать, бежать. Но он по-прежнему скован. Человек все еще не проявляет агрессии, но он знает, что это может быть ненадолго, и он готов молить кого угодно, чтобы его отпустили. Человек зажигает свет и снова склоняется над ним.       – Сейчас-сейчас, потерпи немного. Я не очень хорош в лечении… – человек пропадает на минуту, а потом возвращается, и он не знает, какие пытки ему уготованы прежде, чем его жизнь оборвется…       Он старается как можно лучше рассмотреть пространство сквозь пелену слез на глазах, но пространство плывет, двоится и в нем ясно различимы только тонкие светящиеся нити, которые лежат на полу и на некоторых предметах мебели… Что? Он правда это видит? Ему не чудится?! Разве это он, тот человек? Это его следы? Он не может поверить, но боль реальна и эти нити тоже. Он нашел его! Его след почти точно такой же! Он… Он не успевает за собственной паникой, шоком и удивлением. Осознание застилает его разум, заставляя сердце снова лихорадочно биться. Он смог! Но когда человек склоняется над ним с этой своей палкой в руках, весь его восторг в миг оборачивается ошеломляющим ужасом. Нет! Только не он!       – Тебе лучше поспать… – новая вспышка возникает перед глазами, а потом меркнет вместе с сознанием.       Он чувствует, как буря эмоций внутри него подергивается коркой льда, принуждая его спать. Но паникующий мозг не желает успокаиваться и на новую вспышку света реагирует еще большей бурей, которая переворачивает вверх дном все его нутро. И в этих бушующих волнах, среди отчаяния, надежды и боли, вдруг проскальзывает картинка: человек с мостовой – у него белые волосы и холодные губы, которыми он склоняется к его шее. Потом картинка меняется – все тот же человек ведет его в танце и улыбается. Легко, искренне и очень заразительно. На другой – он снова держит его ладонь в своей, а их руки оплетают светящиеся нити… А потом картинки начинают сменять друг друга слишком быстро, не дают рассмотреть их поближе и понять, а его агонизирующий мозг сдается, и сознание накрывает темным пледом сна.              ***       Пробуждение похоже на морок, туман над болотами и дымку от затухающего костра. Его глаза все еще плохо видят, но он может различить, что сумерки сменились дневным светом. Боль в его теле притупилась, стала ненавязчивой, но не уходит слишком далеко. Он и не надеялся, если честно… Он пытается пошевелиться и ему это удается. Он медленно поворачивает голову из стороны в сторону и пытается встать, но резкая боль в раненой лапе очень быстро его останавливает. Точно, он же попал в капкан… Яркая вспышка воспоминания мгновенно вызывает тошноту, но следом за ним приходит и еще одно: человек, что забрал его – он его знает! Это Эдриан Томпсон! И вот теперь воспоминания обрушиваются лавиной – сражение в подвале вместе с Митчеллом, рухнувшая на его голову полка и рывок портала, который был самым настоящим! Парк, лето, Малфой у реки, чертов капкан и Эдриан. Боже, Эдриан! Он снова спас ему жизнь! Сириус захлебывается воздухом, пока все потерянные воспоминания не возвращаются, и привлекает внимание своим хрипом.       – Ты проснулся? Обещай не кусаться, лекарь из меня действительно никудышный… – Томпсон приносит ему глубокую тарелку с водой, а Бродяга готов кинуться ему на шею и расцеловать. Надо только превратиться обратно в человека…       С первого раза не получается, но он пробует снова, прикрывает глаза и сосредотачивается, а потом слышит, как тарелка падает на пол, а вода льется под ноги.       – М-мистер Блэк?! – Эдриан ошарашенно моргает и тут же бросается к нему, приподнимает за плечи и помогает сесть.       – Мистер Томпсон, вы – мой ангел-хранитель… самый настоящий, – хрипит он сорванным голосом и вымученно улыбается. – Вы снова меня спасли…       – Мерлин! Что с вами случилось? Вы были собакой? Вы ранены! – переполошенный маг все еще держит его плечи, оглядывает изможденное тело и грязную, рваную одежду, что была на нем в момент превращения и осталась до сих пор. – Господи, да на вас живого места нет! Я вас еле узнал…       Он осекается, вдруг понимая, что сейчас его волнение и восторги излишни, и просто продолжает держать в руках своего необычного знакомого.       – Вы знаете, что вас не было полгода? Вас объявили пропавшим без вести, как и меня когда-то, – рассказывает он, вглядываясь в заросшее бородой лицо и мутные глаза.       – Это… долгая история, – Сириус с трудом сглатывает и снова пытается улыбнуться. – Попал под неожиданный порт-ключ, на инстинкте превратился в собаку, а приземлившись… по всей видимости, отшиб себе память. Если бы не вы с вашими заклинаниями… меня бы могли искать еще очень и очень долго.       Эдриан кивает, быстро вникая в информацию, и тут же подбирается.       – Что мне сделать для вас? Вы ранены, и если вам все еще нужно скрываться…       – Нет… – перебивает Бродяга. – Нет. Просто помогите мне аппарировать на площадь. Как в прошлый раз. Там мне помогут…       – Вы уверены? Вам бы лучше сразу в Мунго… – Томпсон поднимается на ноги и осторожно тянет Блэка за собой.       Сириус встает, держась за чужие плечи, не пытаясь опереться на раненую ногу, тяжело дышит от слабости и усилившейся боли, но сейчас как никогда готов совершить последний рывок к возвращению домой.       – Да, мне нужно на площадь… – подтверждает он, и Эдриан осторожно прижимается к нему, обхватывая за корпус.       Перемещение отзывается новой волной боли, что белыми пятнами встает перед глазами. С минуту Томпсон не шевелится, а потом дрожащим голосом спрашивает:       – Мистер Блэк? Вы еще со мной?       – Да… И лучше просто «Сириус»… после всего… – выдыхает Бродяга и приподнимает руку, указывая на дом. – Здесь… вход под чарами…       Они подходят ближе, и Томпсон может наблюдать, как совершенно ниоткуда между 11-м и 13-м домами возникает еще один, которого не было и в помине. Они поднимаются на крыльцо, и Бродяга упирается плечом в косяк, пережидая головокружение.       – Ремус… дома… печет морковный пирог… – у него слезы наворачиваются на глаза от радости, что он наконец-то здесь. – Эдриан, я обязан тебе жизнью… И если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь… теперь ты знаешь, как меня найти…       – О, право слово, не стоит, – Томпсон улыбается, все еще поддерживая его под локоть. – Если сможешь дальше сам, то я пойду. Но ты обязательно напиши мне или снова заходи в гости.       – Обязательно… – после такого Сириус готов весь мир к его ногам положить. – Спасибо…       – Выздоравливай.       Эдриан исчезает с негромким хлопком, а Бродяга вдруг ощущает, что на улице зима, почти Сочельник, а потрепанная мантия абсолютно не греет…       Он толкает дверь, которая всегда открыта для него, и вваливается в темную прихожую. Секунд 20 он просто вдыхает запах родного дома, выпечки и еловых веток над камином, а потом мягкие шаги следуют из кухни в коридор, и в помещении зажигается желтый приветливый свет.       – Рем, дружище… как же я рад тебя видеть… – стонет он с улыбкой на губах и падает в объятия своего любимого оборотня.              ***       Этот Сочельник абсолютно безрадостный. Какие балы, какие приемы, когда Люциус все еще «скорбит по исчезнувшему мужу»? Если честно, то даже не хочется. Год назад он устроил бал, а после этого изнасиловал Сириуса… Тянет напиться в одиночку. Даже без Северуса. И он даже успевает начать, когда в его кабинет мягко проскальзывает серебристый патронус Ремуса.       «Люциус, только сядь для начала, пожалуйста», – голос оборотня звучит с затаенной улыбкой, не взволнованно, а скорее с облегчением, но Вуивр не торопится делать выводы – он и так сидит за рабочим столом. «Сириус вернулся…», – он делает паузу, а у Люциуса все внутри проваливается куда-то в ледяную бездну. «Он ранен, но не очень серьезно. Нужен твой врач – я не думаю, что сейчас нужна шумиха… Я никому пока не сообщал, только тебе…», – сообщение заканчивается, Люциус медленно глубоко выдыхает, а потом пружинисто поднимается на ноги. Стремительными движениями он отправляет свой патронус семейному врачу и аппарирует на Гриммо.       Люпин встречает его на лестнице, широко улыбается и поднимает руки в успокаивающем жесте.       – Спокойно… Правда, ничего серьезного. Он сейчас отдыхает, – а потом он неожиданно мнется, разворачивается и провожает в спальню Блэка. – Только не дави на него пока слишком сильно, хорошо? Вы обязательно поругаетесь, когда он выздоровеет…       Люпин бормочет что-то еще, но Люциус его уже не слышит. Давить? Да он сейчас на него так надавит, что строптивый муж навсегда станет шелковым! Малфой заходит в комнату и моментально теряется под усталым взглядом Пса…       Блэк укутан в одеяло по грудь, полусидит на подушках и, кажется, слабо улыбается.       – Никогда бы не подумал, что скажу это, Малфой, но тебя я тоже рад видеть… – вымученно произносит он, а Люциуса ноги перестают держать.       Он еле доходит до кровати, садится слева у чужого бедра, а потом просто утыкается носом в шею своего злосчастного супруга. Он не трогает его руками, не пытается что-то сказать, но чувствует, как перетянутая пружина внутри него понемногу расслабляется. Малфой слышит тихий хмык над ухом, но Пес тоже никак не комментирует его действия. Люциус на автомате отмечает, что Блэк только что принял душ, но так и остался заросшим – с бородой и путанными волосами. Он истощен, ранен и безумно устал – Люциус чувствует себя точно так же в эмоциональном плане. Такое впечатление, что Блэк эти полгода провел в Азкабане. Где-то, где было очень и очень непросто…       Люциус не может пошевелиться, он не хочет двигаться вообще – если бы он навсегда остался настолько близко к Блэку, это бы удержало того от подобных «приключений»? Он не знает, но чувствует, как непередаваемое облегчение затапливает их обоих. С сердца сваливается огромный камень, а сознание в кои-то веки проясняется, мысли упорядочиваются, и вот уже через несколько томительно-долгих минут, они могут более или менее прийти в себя.       – Рассказывай, – Малфой отстраняется, хмурится, смотрит строго и беспрекословно требует.       – Превратился в собаку в момент перемещения и потерял память, – Блэк тоже кривится, смотрит в сторону, избегая его взгляда, но объясняет коротко и понятно.       – Как вернулся? – продолжает спрашивать Люциус – ему нужно знать хотя бы основное, чтобы не мучиться до того момента, когда Пес будет в состоянии рассказывать подробнее.       – Напугал одного мага: от его заклинания память вернулась, и я… вернулся, – Сириус фыркает себе под нос и все-таки поднимает взгляд. – Если ты надеялся от меня избавиться, то тебе снова не повезло…       Блэк ерничает, а не обвиняет, но Люциус сейчас даже на простую подначку готов сорваться.       – Это тебе не повезло, Блэк, – Малфой снова наклоняется к нему, носом к носу, на расстояние пары дюймов и злобно щурится. – Я тебя сначала вылечу, а потом точно убью…       – Охотно верю, – Блэк пытается храбриться, но боль все еще в его теле, и голос подводит.       Он хочет сказать что-то еще, но в этот момент возвращается Ремус и приводит с собой врача, которого вызвал Люциус. Они оставляют Пса наедине с колдомедиком, а сами спускаются в гостиную. Малфой без сил опускается в кресло, а оборотень тут же подает ему бокал огневиски.       – Да уж… Сириус знает, как выбирать подарки на Рождество… всем нам… – Люпин тоже неспешно глотает алкоголь и улыбается.       – Гарри… – полувопросительно произносит Люциус, пока Ремус присаживается в кресло напротив.       – Он вернется из Аврората к ужину… Не думаю, что Сириус хотел бы, чтобы он видел его в таком состоянии. Пусть он хотя бы немного отдохнет. В Министерство ведь можно и утром пойти… В зависимости, конечно, от того, что скажет доктор, – Люпин пожимает плечами. – Люциус… как ты?       И тут Малфой замечает, что бокал в его руках дрожит, а сам он не может сделать глубокого вдоха.       – В шоке, – коротко констатирует он, и Люпин тут же поднимается на ноги и скрывается на кухне.       – Чай и тонизирующее, – он протягивает ему дымящуюся чашку и пузырек с зельем. – Это можно с алкоголем.       – Спасибо, – Люциус делает осторожные глотки и наконец может расслабиться окончательно. – Я не понимаю, как ты это выдерживаешь…       – Точно так же, как и ты. На зельях и вере, – усмехается тот грустно. – И мы же оба давно знали, что просто не будет… Но теперь – все. Можно хотя бы ненадолго выдохнуть.       Вуивр хмыкает в ответ – вот уж прав оборотень: «ненадолго». Пока их сумасшедшего друга и мужа снова куда-нибудь не понесет…       Люциус отставляет чашку и стискивает подлокотники кресла. Что же ему с ним делать? Это все уже давно вышло за рамки игры в супругов. Эти полгода магическая связь пожирала его заживо, мучила безысходностью и отчаянием, и он очень сомневается в том, что сможет выдержать нечто подобное еще раз. Ему нужно что-то сделать, как-то убедить Блэка вывести их отношения на другой уровень, пригрозить или заставить. Люциус не знает, что конкретно, но что-то определенно пора предпринять. Чтобы в тот самый пресловутый «следующий раз», у него была хоть какая-нибудь возможность, зацепка или обещание. Что-то, благодаря чему он бы всегда мог знать, где его супруг, что с ним и из какой очередной передряги его нужно вытаскивать.       В уютном молчании у камина проходят почти два часа, пока не спускается врач. В диагнозе Блэка, к счастью, действительно нет ничего непоправимого – физическое и эмоциональное истощение, запущенная пневмония, севшее зрение и переломанные пальцы, стопа, лодыжка, которые, со слов Блэка, побывали в капкане. Выслушивая врача, Люциус испытывает стыдливое удовлетворение – страдали не только они – и для Пса эти полгода не были веселыми. Даже если его излечат достаточно быстро, но боль Блэка отчасти искупит его вину. А он виновен, этот любитель неоправданных рисков.       После ухода врача Люциус снова поднимается в чужую спальню. Его тянет обратно с безудержной силой, и он понимает, что это – последствия пережитого стресса, и не смеет себе отказывать. Хотя бы еще пару часов до прихода Поттера они могут побыть наедине: Люциус устроится в кресле с книгой, а Блэк, накачанный зельями по самую макушку, немного поспит. Потому что с приходом Поттера о спокойствии можно будет забыть.       Гарри врывается в комнату подобно урагану, сжимает крестного в объятиях и тоже ошеломлен, как и Люциус несколько часов назад. На глазах аврора блестят слезы, Сириус улыбается, поглаживая крестника по спине, и тоже старается держаться. Приходит Ремус с легким ужином для этих двоих, но единственное, что всех сейчас заботит – это рассказ Блэка. И он начинает говорить: о преследователе Миллисент, о проникновении в дом, о драке и чертовом порт-ключе, что свалился на голову Пса вместе с полкой. О своем инстинкте самосохранения и превращении в собаку в опасных ситуациях. Об амнезии, полученной непонятно как и когда. О своей жизни в маггловском Лондоне, о капкане и спасении – встрече с каким-то волшебником, под влиянием магии которого, мозги Блэка встали на место. Немного путанно и сумбурно, но, кажется, без неувязок. А еще он спрашивает сам, и Гарри рассказывает, что авроры появились буквально через минуту после его исчезновения, что преследователь оказался младшим сыном той истерички, что возглавляла банду в красных масках. Что его одержимая мамаша, потеряв первого ребенка на войне, ни за что не позволила бы второму жениться на дочери Пожирателя, и поэтому тот был вынужден сходить с ума от неразделенной любви и ждать, когда мамашу поймают. О том, что он успел достаточно серьезно ранить помощника Блэка, Митчелла, но его агентство по-прежнему на плаву и функционирует. О том, что Сириуса все это время искали, ждали и надеялись на скорое возвращение…       Еще через пару часов Ремус силой отправляет Гарри отдыхать и выпроваживает Люциуса, напомнив, что Сириусу нужно поспать. Но он прав, со всем остальным теперь можно подождать до утра.       А утром им придется отправиться в Аврорат. Люциус приходит к завтраку на Гриммо и ни за что не позволит Блэку проходить через все это в одиночку. Даже если Гарри рядом. Он прекрасно знает, что как только они закончат в Аврорате, на Блэка тут же насядут журналисты – прямо в Атриуме, и черт его знает, как они успевают получать информацию прямо из Министерства…       Люциус останется рядом, как и решил. И как только эта шумиха вокруг Пса уляжется хотя бы немного, они обязательно поговорят еще раз. И теперь Малфой точно не будет церемониться в выборе выражений. А еще… А еще к Новому году Люциус хочет сбежать от этого стресса и надоевшей зимы куда-нибудь к теплому морю. Конечно же, в компании Блэка. Да, передышка им определенно нужна. Пес будет не торопясь поправляться, а Люциус будет восстанавливать нервные клетки. Да… нужно уехать куда-нибудь, где ничего не будет напоминать им обоим о произошедшем.              ***       Гарри медленно, но верно сходит с ума. Каждый день, когда не может найти Сириуса. Командир Файри сжалился над ним и разрешил работать над делом о пропаже крестного, но уже через месяц изменил свое решение. Гарри знает, что он перешел границы, сорвавшись и нагрубив командиру, знает, что в том состоянии, до которого он себя довел, он не способен на продуктивные поиски, знает, что уже не может работать, не вмешивая свои эмоции, но все равно продолжает настаивать на своем участии. А командир отдает дело другим аврорам, а его, под угрозой увольнения, переводит на текущую оперативную работу. Он даже не дал ему отпуска, когда Поттер просил, зная, что национальный герой лишь продолжит себя загонять. Уж лучше тот будет под присмотром других авроров. Поэтому у Гарри только два выхода – или уволиться и искать самому, или положиться на своих коллег и работать дальше: ловить преступников, пресекать правонарушения, расследовать и спасать. И он был готов махнуть на все рукой, если бы его не отговорил Ремус. Люпин уверен, что крестный вернется. Уверен так, что Гарри не может ему не верить. Но это ничем не поможет делу, а Ремус продолжает давить. Настаивает на том, что Сириус будет очень не рад, когда вернется и обнаружит, что крестник из-за него загубил карьеру. Ремус настаивает, приводит доказательства и убеждает. И через несколько недель Гарри сдается. Он уходит на оперативную работу, но все свободное время продолжает посвящать поискам Сириуса.       Точно так же, как это делают работники агентства, точно так же, как это делает Люциус, наняв магглов для поиска в маггловском Лондоне, точно так же, как это делают авроры, с которыми Поттер поддерживает связь. Но все оказывается тщетно. И Гарри сходит с ума. Он мучается неизвестностью и страхом, он загоняет себя до изнеможения, не в силах терпеть бездеятельность, он изо всех сил старается не терять надежды… Пожалуй, только на ней он и держится. Потому что именно надежду в нем поддерживают все, кому не лень – Ремус, Люциус, Митчелл со Снейпом, что разрабатывают какие-то поисковые зелья, и Гермиона, которая хочет найти Бродягу через магическую связь.       Не помогает только Малфой-младший – наглый хорек лезет под руку, строит презрительные рожи и при каждой встрече спрашивает о том, нашел ли он Сириуса, чуть ли не глумясь. И Гарри срывается раз за разом. Вот только не Малфою его обвинять! То строил из себя беспокоящуюся невинность, а теперь сыплет соль на раны фунтами. Да рычит в ответ, кроет матом, провоцирует, но палец о палец еще не ударил, чтобы самому сделать хоть что-то для Сириуса. Гарри терпит до последнего, отмахивается, когда может, игнорирует по мере сил и все равно однажды срывается – доходит до драки, и если бы не вовремя подоспевший Забини, то Поттеру точно светил бы строгий выговор. Гермиона, когда об этом узнала, пришла в такую ярость, что Гарри поневоле отпрянул, испугавшись разгневанной волшебницы. Нет, она не кричала, но говорила так, что у аврора перехватывало горло и было очень трудно дышать. Она говорила о том, что Поттер перепутал свое беспокойство с одержимостью, которая в итоге стала опасна для окружающих. Что его правильно отстранили от дела – он не может себя контролировать, бесполезен и не видит очевидного. Что забыл, что он далеко не единственный, кто работает не покладая рук над делом исчезновения Бродяги, и что каждому из них больно и тяжело, но только Гарри почему выставляет себя обманутой жертвой…       Поттер задыхается от гнева, слыша ее определения, а потом понимает, что подруга как всегда права. Он должен хоть немного остыть, успокоиться, выдохнуть, а потом начать заново, очистив свое сердце и сознание от мешающих работе чувств. В назидание Гермиона вызывает Драко и ведет их к Снейпу – подтверждать свою теорию. Малфой молчит по дороге, смотрит хмуро, но больше не пытается задеть. Наверное, хочет отвернуться и сплюнуть от отвращения, а может быть, и вовсе послать их куда подальше. Как оказалось, он очень быстро сменил свою милость на гнев. Гарри не верит, что когда-то мог с ним нормально разговаривать, просить у него прощения, даже танцевать… Очень быстро Хорек перестал вызывать у него желание с ним общаться. Настолько, что почти обидно. И именно при Гермионе у них получается в последний раз спокойно поговорить.       – Они… не подтвердили связь? Вы что-то знаете об этом? – Грейнджер хмурится, окидывая их взглядом, и Малфой пожимает плечами, а Поттер отводит глаза.       – У меня нет причин не доверять в этом вопросе Северусу, – отвечает Драко. – Он сказал, что это была инициатива Сириуса.       – А он, по-твоему, должен был лечь под твоего отца вот так просто? – злится Гарри, хотя и понимает, что злость им сейчас ничем не поможет.       – Хмм… Я, конечно, понимаю, что этот брак… не самый однозначный… – медленно проговаривает Гермиона, продолжая на них смотреть. – Но вы сами ничего не хотите мне сказать?       – Нет, – они синхронно качают головами, только сейчас осознав, что девушка не была в курсе всех тонкостей этого брака, и возможно, ей и дальше не стоит их знать.       – Тогда нет смысла выяснять, кто виноват, раз факт остается фактом. Как и сказал мистер Снейп, если бы связь была полноценной, мы бы нашли Сириуса очень быстро, а теперь нам стоит поискать другие пути, – подытоживает она.       – Спасибо, Герм, – вместе с отхлынувшей злостью Гарри накрывает раскаяние.       – Не стоит, Гарри, но я надеюсь, моему парню больше не придется подставляться под ваши кулаки, – она укоризненно смотрит на них обоих, предупреждая, что терпит такое их поведение в последний раз, и в одиночестве уходит.       Они молчат, оставшись наедине, и аврор тоже собирается уйти, но Малфой его останавливает.       – Поттер… – чужие холодные пальцы ложатся на его предплечье, и Гарри вздрагивает от мгновенно вспыхнувшей во всем теле боли – только сейчас он вспоминает, как Малфой бил его, не сдерживаясь, как он сам отвечал на удары, как они вцеплялись в друг друга – и эта фантомная боль заставляет его опомниться и вырываться из хватки.       – Не надо, Малфой. Мы уже все выяснили, – четко произносит он через плечо. – И у меня все еще слишком много работы, чтобы тратить свое время на тебя.       Он уходит следом за Гермионой, стискивает кулаки, стремясь побороть свой гнев и выкинуть Драко из головы. У него, все же, действительно полно неотложных дел, а выяснять, кто из них за кого больше беспокоится, ему надоело до чертиков. Пусть Малфой делает, что хочет, только не лезет к нему.       И он не лезет, но на его месте оказывается Блейз. Гарри не знает, подослал его Хорек или Гермиона, все еще обиженная и не желающая говорить с другом напрямую, но Забини приходит в курилку каждый раз, когда Гарри оказывается в Министерстве, и каждый раз доводит его до белого каления. Забини и на День Победы довольно ясно выразился, что не в восторге от поведения аврора, а теперь и вовсе не стесняется в выражениях. Гарри терпит раз, другой, третий, а потом, так же, матом, отправляет его восвояси – с Гермионой он поговорит сам и, если нужно, еще раз извинится, а если Забини шпионит для Малфоя, то пусть тот сам к нему приходит – его Гарри тоже не прочь обматерить.       И Блейз уходит. К осени Гарри все-таки мирится с Гермионой, а Малфой опять начинает мелькать на периферии зрения. Старается не встречаться с ним взглядом, но проходя мимо, шепчет на грани слышимости проклятия в его адрес. Черт возьми, как будто они снова на пятом курсе, и на Гарри объявлена охота. Он не может понять этого изменившегося отношения, да и не особо старается – дел у него и вправду невпроворот: кража из Музея магических предметов, жестокое обращение с домовыми эльфами, убийство кентавра, замаскированное под самоубийство, растление несовершеннолетней магглы магом – за эти полгода на него сваливается столько, что он не понимает, как до сих пор держится на ногах, и при этом еще и Сириуса ищет. Но до точки кипения его доводит последнее дело.       Сириус как-то раз сдал им мелкого контрабандиста – дело быстро раскрыли, но очень скоро выяснилось, что тот был связан с куда более опасными личностями, и авроры продолжили разработку его дела. Сейчас же им попадают в руки новые улики и свидетельства, и постепенно они выходят еще на нескольких участников картеля. Берут одного за другим, а на последнем преступнике случается промашка. Того кто-то предупредил, и они начинают долгую, нудную погоню в несколько недель – хитрец мелькает то здесь, то там, путает следы, попадается на глаза и снова уходит из-под носа. Гарри не может понять – то ли тот хитро заманивает в ловушку, то ли действительно пугливый дурак и не умеет грамотно «ложиться на дно». В итоге получается, что – дурак, но в ловушку Поттер и еще несколько авроров все-таки попадают.       Чем-то этот дом напоминает ему тот, в котором пропал Сириус, вот только здание недалеко от Ноктюрн-аллеи и напичкан магией так, что чувствуется кожей. Они окружают дом, Гарри идет первым и попадет в те самые, отнюдь не метафорические, ловушки – на неосторожный шаг пол проваливается у него под ногами, и он оказывается в подвальном помещении. Там же, пытаясь подняться по лестнице, на него, неизвестно откуда, чуть не сваливается огромный валун. В коридорах полно летающих дротиков, наверняка с ядом, а в комнатах – и того страшнее – то зыбучие пески, то гигантские тарантулы. Весь дом оказался надежно защищенным убежищем какого-то маньяка с многочисленными маниями, а для них – сплошной полосой смертельных препятствий. Что же он прячет там, этот наглый и, по всей видимости, все-таки не глупый продавец запрещенным товаром?       Оказалось – лабораторию с зельями. Оказалось – контрабанда наркотических составов, которые шли в продажу и магам, и магглам. Оказалось, что работал над ними далеко не контрабандист. Но тот, прячась в последнем убежище, которое помнит, все равно не сможет скрыться от гнева авроров. Трое из группы Гарри серьезно ранены, попав в ловушки, четверо еле стоят на ногах, прикрывая друг друга, а сам Поттер давно уже не замечает ни боли, ни крови – остается только цель, до которой он доберется любыми путями. Преступнику не помогут ни ловушки, ни заклинания, ни зелья – в лаборатории ловушек нет, большинство заклинаний Гарри успешно парирует, а зелья… В зельях он может попробовать его хоть утопить, но аврор все равно его поймает. В итоге, он, конечно, наглотался всякой дряни – идиот швырялся колбами и опрокинул на него целый котел с давно забродившей жижей – но поймал изувера, а заодно выяснил, чья была лаборатория и дом. Оказалось – старого знакомого – преследователя Миллисент Булстроуд.       Гарри скрипит зубами от досады, рычит, отрицая боль в ранах, и требует паршивца к себе на повторный допрос немедленно, а потом узнает, что преследователь был первоклассным зельеваром. В свободное от преследования Милли время. Зельеваром, доморощенным ученым, непризнанным гением и обиженным на весь мир творцом. И у Гарри что-то щелкает в голове – обиженный, непризнанный, расчетливый, хитрый, с манией и зашкаливающим самомнением – а уж не он ли тогда постарался в Целле? Гарри даже не удивится. Эта тварь, из-за которой он до сих пор не может найти Сириуса, оказывается не только маньяком, но и террористом, убийцей ни в чем не повинных людей. Из-за него тогда в Германии чуть не погибли Ремус и Снейп. И Поттер уже не знает, как себя контролировать, куда деть весь этот гнев, как с ним справиться или как побороть. И именно этот момент выбирает Драко, чтобы снова появиться у него перед глазами…              ***       Кажется, Драко сначала жалел Поттера. Сочувствовал. Беспокоился и за него, и за Сириуса. Вылавливал аврора в коридорах, чтобы узнать новости и опасался гнева Поттера. Что ж… теперь опасаться не стоит – они действительно подрались. Потому что еще Драко был уверен, что доведя себя до могилы, Поттер не сможет спасти крестного, и теперь он может ему в этом посодействовать. Потому что чертов Золотой мальчик не видит ничего, дальше своего носа, потому что не понимает, что волнуются все они, потому что он не хочет дать им и шанса, чтобы помочь и поддержать. И поэтому Драко начинает снова его ненавидеть. Точнее, вспоминает, почему ненавидел в Хогвартсе – за упрямство, за узколобость, ограниченность мышления, самовлюбленный эгоизм и комплекс героя. И с той поры, как оказывается, он ничуть не изменился! Драко, кажется, уже сетовал на это, когда раскрыл его ложь, но ему хотелось верить, что Поттер искренне извинялся. Искренне хотел найти общий язык и наладить общение. А в итоге оказывается еще одна ложь… Еще одна фикция, которую Поттер скармливал ему все то время до и после свадьбы отца и дяди, и вот теперь… Теперь он показывает свои настоящие чувства к нему, и Драко задыхается от ответной ярости. Он снова ему солгал! Он смеет в чем-то обвинять его! Он отворачивается от него и бьет в ответ на искреннюю заботу! Так вот он какой на самом деле…       Драко ненавидит так, что ему физически больно. Больно ненавидеть и больно от ярости, что разгорается в нем. А Поттер только и делает, что подкидывает дров в этот пожар – носится по задержаниям, кражам и убийствам, а потом продолжает искать своего крестного, как будто у него маховик времени в кармане затерялся, а зелий, восстанавливающих силы, у него целый бездонный колодец. Он не может тащить это все на себе, он не может справляться со всем этим сам, он должен подумать о себе хотя бы раз… Но он этого не делает.       Последний спокойный разговор случается после попытки Грейнджер найти решение, а потом Поттер закрывается от него наглухо. Но Драко больше и не нужно его внимание – пусть Грейнджер, Забини, Люпин или отец приглядывают за этим чокнутым, одержимым аврором, а ему он не нужен. Не. Нужен. Не нужен. Малфой почти кричит это в лицо такого же разозленного Забини, а в ответ получает пожелание разбираться во всем этом самим, а не втягивать их, Блейза и Гермиону, в эти сложные, взрывоопасные и жестокие отношения. Вот они-то уж точно не виноваты в том, что Золотой мальчик и Слизеринский принц все еще не могут найти общего языка и потрахаться наконец! Фраза, брошенная другом, Драко тоже злит, но совсем скоро он понимает, что Забини был прав. Не насчет секса, а насчет того, что он не должен перекладывать свою ответственность на друзей. Ведь это он переживает за глупого, эгоистичного, сумасшедшего гриффиндорца, и сам должен до него это донести. А если не получается, то нужно больше стараться! И Драко возвращается к бдениям за Поттером издалека в Министерстве и привычной теперь злости, когда аврор снова и снова возвращается раненным. Злым, усталым, выжатым как лимон, а у Драко теперь нет даже возможности постоять с ним в курилке, вытереть закровивший нос и напоить каким-нибудь тонизирующим зельем. Поттер лишил его этой возможности, превращая каждую встречу в ожесточенное противостояние. Но кто сказал, что Драко позволит ему делать это и дальше?       Перед Сочельником Поттер с аврорами опять кого-то ловит. Шепот ползет по Министерству, и Драко наслушался в кафетерии с десяток версий, кто опять попал под горячую руку национального героя. На этой чуши он не заостряет внимания – у него в Аврорате есть знакомый, который расскажет ему то основное, что только завтра станет достоянием общественности. Или не станет – он должен Драко достаточно большую услугу, но также знает, что Малфой не делится секретной информацией еще с кем-то. К вечеру Драко получает ответ – старый «знакомец» Милли снова проявляет себя неожиданным образом. И даже зная, что маньяк находится в заключении, Драко не может не представить, что сейчас чувствует Поттер. Ему снова теребят старую рану. Причем так, что аврор точно скоро закончит свои дни в Мунго. Просто сногсшибательно быстро. И Малфой больше не может это игнорировать. Игнорировать состояние Гарри и свои собственные бушующие чувства.       Предсказуемо он находит его в курилке – потрепанного, в крови и ссадинах, грязной мантии и потрескивающей от гнева магии сигаретой.       – Поттер… – он старается звучать твердо. Без мнимой агрессии, но достаточно весомо, чтобы его не послали сразу.       – Отъебись, Малфой! – аврор рычит, в мгновение ока оказывается на ногах и направляется к выходу, но Драко больше не остановится. Даже если без агрессии и посылов не обойтись.       – Нет, блядь! Ты меня выслушаешь! – Малфой толкает его к стене с такой силой, что тот морщится от боли, и тут же нависает над ним, ударяя кулаком рядом с головой Поттера. – Выслушаешь все, чертов одержимый придурок, или я отправлю тебя в Мунго! Ты понимаешь, что ты делаешь?!       – А ты?! – орет в ответ Поттер, отталкивает чужие руки и наступает сам. – Ты сам можешь сделать хоть что-то, кроме того, чтобы обвинять меня?! Я сегодня поймал очередного ублюдка и без тебя знаю, что это ни на йоту не приблизило меня к Сириусу!!       Он, что? Что? Он думает, что Драко обвиняет его? Что все те вопросы о Блэке, все беспокойство о нем самом было только из-за того, что Малфой считает его неспособным найти собственного крестного? Что считает слабым, неудачником и малодушным ублюдком? Он, что, совсем…       – Идиот! – рычит Драко, снова толкает Поттера в стену и замирает на мгновение – ну как же ему доказать?! Как объяснить? Как заставить поверить, что все было ровно наоборот?       Гарри снова вырывается, на этот раз готовый хвататься за палочку, а Малфоя какой-то бес толкает в ребро – он стремительно склоняется ниже и приникает к чужим губам собственными. Обрушивается на него. Зубами, языком, неудержимым стоном где-то в горле… И вот теперь очередь Поттера замирать в шоке и пытаться не упасть от удивления. Но его ступор длится ненамного дольше, чем у Драко. Очень скоро Малфой чувствует ответное движение и еще через миг поцелуй превращается в чувственную борьбу. Они оба уже не могут сдержать стоны и всхлипы, не могут оторваться, не могут не кусать и не зализывать в ответ. Не поцелуй, а драка, где они не пытаются выявить первенство, а просто делятся друг с другом своими эмоциями. Ненавистью ли, гневом, страстью, желанием, тревогой, заботой или страхом… Абсолютно всем, что испытывали тогда и что испытывают сейчас.       Драко зарывается пальцами в волосы на чужом затылке и с силой сжимает, причиняя боль. Другой рукой он притискивает Поттера к себе за талию, стремясь не оставить между ними ни миллиметра пространства. Он пропихивает колено между чужих ног, бьется им о стену, но не перестает стискивать аврора в объятиях.       – Я… блядь… никогда не пытался… обвинять тебя… – когда дыхание становится жизненно необходимым, он ненадолго отрывается, чередуя поцелуи на щеках, скулах и челюсти с короткими фразами, призванными объяснить, что он думал о нем на самом деле. – Я… всего лишь хотел… чтобы ты, идиот несчастный! Не подох там где-нибудь от истощения… чтобы хоть немного держал себя в руках… чтобы знал, что мне не безразлично…       На этом мысль останавливается, а Поттер сам втягивает его в новый глубокий поцелуй. Сам прижимает и прижимается, а с Драко спадает первое ошеломление собственными действиями. Он целует Поттера? Он целует Поттера! И тот отвечает! Неужели наконец-то понял?!       – Сказал бы раньше… – отрывисто бросает Гарри, когда они снова прерываются, и Драко тут же вспыхивает опять.       – Сколько, по-твоему, раз я пытался?!       – Так… ни разу… – аврор вдруг осекается, расслабляет руки и теперь обнимает почти нежно, пытаясь осознать, что он говорит и что, собственно, тут сейчас происходит.       – Значит, дело только в способе? – Драко цедит сквозь зубы и снова не может сдержать злость – то есть Поттеру нужно было его признание, чтобы понять? Нужно было вывернуться наизнанку и кинуться на него, чтобы тот принял наконец чужое беспокойство о его персоне? Нужно было залезть ему языком в глотку, чтобы аврор мог наконец нормально разговаривать с ним? Так, что ли?! Тогда Драко знает способ еще лучше. О, гораздо, намного лучше.       Он отрывается от него, но моментально перехватывает за руку, тащит на выход из курилки и недолго петляет по коридорам – в его отделе давно уже все разошлись по домам, а его кабинет запирается на ключ, и никто не сможет помешать ему доказывать Поттеру хоть что-то. Кроме самого Поттера, конечно.       Но Гарри, кажется, и не думает ему мешать. Когда Драко толкает его к столу, тот быстро усаживается прямо на пергаменты и снова сам тянется за поцелуем. Малфой дергает с его плеч мантию, тащит рубашку из-под пояса брюк и не думает останавливаться даже если это – полное сумасшествие. Аврор к концу года все-таки успел сойти с ума и утащил в свое безумие и Драко. А иначе, чем объяснить то, что слизеринец между хаотичными поцелуями шепчет запирающее заклинание и совершенно не против, чтобы чужие руки тоже настойчиво пытались его раздеть? Только безумием. Бешеной горячкой отчаяния, безысходности и боли, в которой они тонули эти полгода. И от нее не спастись, если не найти хоть какой-то выход для этих эмоций. Если не позволить себе расслабиться хотя бы на мгновение. Если не почувствовать наконец, что ты в этом безумии не одинок и рядом обязательно найдется кто-то, на чье плечо ты сможешь опереться…       Драко спускается к оголенной шее Поттера, оставляя на ней засосы, и торопливо расстегивает рубашку. Гарри ерзает по столешнице, мешает руками, пытаясь расстегнуть рубашку Драко, стонет и поддается навстречу, сжимая чужие бедра своими коленями. Они оба возбуждены до предела. Так, как никогда раньше. Так, как у них никогда не было и не будет. И они оба не смогут терпеть эти ласки слишком долго. Чужие поцелуи, чужие руки и безмолвные просьбы в глазах. Драко расстегивает чужую ширинку, и Гарри тут же тянется к его брюкам. Малфой торопливо стаскивает его штаны, а Поттер тут же прижимается членом к освобожденному из одежды члену Драко. У них срывается дыхание и выдержки совсем не осталось, но если бы Малфой хотел ему только отдрочить, то давно бы уже залез ему в штаны. Нет, он хочет всего и сразу. Так, чтобы Поттер понял наверняка, навсегда и с первой попытки. Что ни за что на свете и ни при каких условиях нельзя пренебрегать Драко Малфоем.       Он сжимает их члены в кулаке, шепчет в руку смазывающее, сильно двигает несколько раз пальцами, а потом пытается уложить аврора на стол, но Гарри стискивает его плечи, снова целует и горячо выдыхает прямо в губы.       – Так хочу!       Черт с тобой, раз так. Драко спускается рукой ниже, оглаживает мошонку и резко, без предупреждения, вставляет палец в анус на одну фалангу. Поттер шипит то ли проклятие, то ли поощрение, но все равно зажимается, и Драко шипит в ответ.       – Расслабься, черт!       Но Гарри напряжен, опирается на его плечи, обнимает ногами за талию, и Малфою приходится причинять боль. Аврор продолжает ерзать и тереться о его член своим, а у Драко звезды плавают перед глазами. Если он сейчас его не трахнет… то они оба загремят в Мунго с сердечным приступом. Прямо со спущенными штанами. Поэтому он все-таки толкает Гарри на спину, склоняется следом за ним и целиком погружает палец в чужое раскаленное нутро. Он был прав – так легче. И так действительно проще – очень скоро палец уже свободно ходит в растянутой мышце, и Драко добавляет второй и смазки, а Поттер добавляет стонов между поцелуями. Он не отрывается от него ни на секунду, стискивает плечи, царапает спину, трется об него и безудержно хочет. И это лишает Драко последнего контроля над собой. Как только он касается простаты и Поттера выгибает над столом, он тут же приставляет головку ко входу и толкается внутрь. Сначала медленно, потом постепенно глубже, пока не входит до самого основания. Они синхронно замирают, Гарри распахивает глаза и не отрываясь смотрит на него, а потом вдруг дергает уголком рта в подобии улыбки и шепчет.       – Давай…       И большего Малфою не надо. Он сразу задает быстрый, не глубокий темп, сильный, но не причиняющий острой боли. Про боль Поттер решает сам – выгибается снова, движется навстречу, вскрикивает и тяжело дышит. Но они оба уже не могут это остановить. Да и не хотят.       Закончится все это только оргазмом, когда аврор забрызгивает свой живот и грудь спермой, а Малфой выгибается назад, войдя максимально глубоко, изливаясь внутрь и чувствуя, как Поттер его сжимает. С минуту они тяжело дышат, приходя в себя, но как только Драко собирается отстраниться, Гарри тянет его на себя за плечи, прижимает грудью к груди и прикасается припухшими губами к чужому рту. Так они проводят еще несколько минут, пока Малфой не поднимается с него, а Гарри не садится, чуть морщась. И снова они замирают, глядя друг на друга…       – Попробуешь сказать что-нибудь навроде «спасибо», и я тебя убью, – тихо предупреждает Драко.       – Тогда как мне ответить, чтобы было правильно? – резонно интересуется Гарри, но тоже со всей осторожностью, на какую способен и которая все равно не помогает – Драко тут же вспыхивает.       – Ты… – начинает он, но аврор прерывает его, хватает за талию, снова притягивает к себе и утыкается лбом в чужие ключицы. Молчит, но, похоже, это и было тем правильным ответом, что он выбрал.       На этот раз они молчат дольше. Размеренно дышат и прикрывают глаза. Поттер выводит круги пальцами на его спине, а Драко разминает чужой затылок. А потом шепчет очищающее, и они начинают одеваться. Неловкости пока нет, но она обязательно появится, когда кто-нибудь из них решится обсудить произошедшее. Но пока они молчат. Пока одеваются, выходят из кабинета, а потом расходятся в одном из коридоров – Поттер снова в Аврорат, а Драко – домой, они могут думать, что все это было продиктовано только взаимным безумием.       А вот через день, когда выяснится, что Сириус наконец вернулся, они уже не смогут использовать только одну причину для того, что сотворили.