Танцы над пропастью

      Глава 18. Тягучий блюз              Гарри чувствует себя так, как будто выпал из реальности. Вокруг него что-то происходит, суетятся люди, не смолкают разговоры, а он как будто зациклен на самом себе и ничто вокруг больше не имеет значения. Только он. И он не думает, что это плохо.       Он постоянно прислушивается к себе, отмечает каждую деталь своего состояния. Контролирует каждый шаг и движение, и это очень и очень хорошо, как убеждает его София. Но она же говорит ему, что он становится излишне мнительным, и не должен надумывать себе того, чего нет. Этим он расстроит себя еще больше. Она немного ворчит на него и настаивает, чтобы вместо мнительности, он занялся своим психологическим состоянием. Ведь бессонница у него не только из-за опасений за малыша, а наверняка из-за мыслей о «папаше»… Мадам Палитэ тактично не спрашивает – раз не видит возле именитого пациента кого-то подходящего на эту роль, значит, все здесь не так просто, и этот самый пациент вполне может стать и отцом-одиночкой. Она может только вздыхать про себя и настаивать, чтобы Поттер переключался на положительные эмоции. Хоть на работу свою, хоть на родственников, хоть на друзей или домашнего питомца – на что угодно, что не будет мешать ему спать. Отдых сейчас важнее всего. Спокойствие, возвращение аппетита и зелья, которые, кажется, он пьет галлонами.       Гарри отмечает, как быстро мистер Мун кооперируется с Софией, а та, в свою очередь, со Снейпом, и теперь их исследованиям не будет ни конца, ни края. Каждые два дня его осматривают, ощупывают, сканируют и поят новыми порциями, а он чувствует только странную тяжесть внутри. Не ребенка, а как будто все его нутро разом потяжелело. Он чувствует, как возмущается желудок, ставший слишком беспокойным, как курсирует кровь в венах – с натугой, слишком медленно, как сердце превращается в глыбу и увеличивается раза в два… И Мун, и София говорят, что это – закономерно в его случае. Что полость, в которой расположен эмбрион с каждым днем становится все больше, и она давит на «соседей». Вот от этого процесса волшебники приходят в восторг – они выясняют, что благодаря зелью в организме – любом организме – возникает вот эта полуволшебная полость, в которой и развивается ребенок. Что благодаря зелью организм не просто перестраивается – он принимает зародыш, он создает условия, он оберегает его. Но, к сожалению, за остальными органами перестает следить должным образом, и их задача – помочь ему. Чертовски волшебное зелье.       Снейп, конечно же, фыркает на все их восторги. Сам он сходит с ума от того количества поддерживающих, восстанавливающих, стимулирующих и тонизирующих составов, что ему приходится переделывать с учетом положения Гарри. Переделывать, изменять рецепты, придумывать новые, запрещать определенные и все время контролировать процесс усваиваемости. Гарри страшно представлять себе масштаб его работы, но он признателен за каждую горькую, сладкую или вызывающую тошноту каплю. Он прекрасно знает, что все это делается ради него, и надеется, что Снейп загонит себя в гроб не раньше, чем это сделает Гарри. На фоне воодушевленных Рикардо и Софии Снейп выглядит хуже некуда, и Поттеру кажется, что это еще и из-за присутствия Ремуса. Да, они теперь постоянно встречаются на Гриммо, но если оборотень больше не придает этому значения, то бывший профессор, пожалуй, впервые не может этого игнорировать. Гарри, как и говорил, не собирается лезть не в свое дело, но его глаза все еще на месте, и он не может не замечать, как отношение Снейпа к Лунатику меняется. Он надеется, что в лучшую сторону, и немного завидует – если бы Драко… хотя бы попробовал понять, что он сейчас чувствует…       И снова его мысли возвращаются к Малфою-младшему. Да и к старшему тоже. Скандал в мэноре – это же… Это же просто страх. Люциус тоже боится за него. Точно так же, как боится Сириус. И поэтому Бродяге не стоит быть таким категоричным. Гарри может понять опасения Люциуса и за него, и за Сириуса в итоге, он просто не думает, что Малфою нужно было так сильно давить на крестного. Что-то между ними происходит. Что-то такое, что после возвращения Бродяги стало еще сильнее влиять на них. Ремус упоминает магическую связь, но Гарри всегда казалось, что та влияла только на их магию, а оказывается, нет? Оказывается, связь стала цепью, что медленно, но верно тащит их друг к другу, опутывает собой и не желает отпускать? Если они при этом еще и счастливы будут, то Гарри не возражает – пусть связывает. Вот только Сириус решает иначе, не хочет ни понимать, ни идти на уступки, и кажется, связи это не нравится.       Гарри вздыхает про себя и зачем-то представляет, что было бы, если бы он и Драко были связаны чем-то подобным. Так же безоговорочно хотели друг друга, так же переживали, так же боялись… О чем это он? Вот она, их связь – их ребенок, и что с того? Малфой сказал, что это опасно. Малфой переспросил еще раз, в Министерстве, а потом зачем-то полез спасать от груды книг, которую Гарри и сам прекрасно видел. Что из этого похоже на нее, на ту, что между Вуивром и Бродягой? Ровным счетом ничего. Потому что Малфой пропадает с горизонта – в Министерстве теперь обходит стороной, не ищет разговора, не пишет. Как и обещал, он отрицает его. И своего ребенка. И Гарри не может не думать об этом, и не может не мучиться от этого. Да, он старается отвлекаться, старается забывать хотя бы ненадолго, старается спать, но теперь каждая его ночь наполнена тяжелыми вздохами в подушку и тоской. И это он не может изменить при всем желании.       Начинается весна. Гарри пичкают витаминами, гоняют на улицу и все время пытаются накормить – он уже забыл, как ощущается голод. Но он рад – рад, что на улице теплеет, благодарен за заботу и правда пытается съесть все, что ему дают. А утром, глядя в зеркало, все равно не может отказаться от косметических чар. К боли внутри он почти привык, и к физической, и к моральной, но вот пугать ее отпечатками на своем лице не стоит. Особенно, домочадцев. А вот видавшие и не такое сослуживцы в Аврорате наверняка не удивились бы, но стали бы задавать вопросы, а вот этого Гарри не надо. На него и так уже с подозрением косятся – почти месяц он просидел у аналитиков, но он не спешит кого-либо в чем-либо разубеждать. Это был их план с мистером Файри – Поттер работает с аналитиками и оперативкой, якобы ведя расследование еще одного запутанного дела. Секретного – поэтому и он, и начальник молчат. Это была его «легенда», а как только он бы не смог появляться в Аврорате – Файри отправил бы его в далекую и длительную «командировку». Гарри предпочел бы исчезнуть на год или два, но кто же ему позволит? Поэтому он остается, а из «командировки» вернется с сенсацией.       Они празднуют день рождения Ремуса, потом тот уходит домой на полнолуние, незаметно подкрадывается апрель, а накануне Дня дурака случается это. Гарри впервые не может воспользоваться магией. У него уже были несколько «осечек», когда самые простые заклинания срабатывали через раз, но теперь же он чувствует абсолютную пустоту – палочка в его руках – всего лишь деревяшка, без намека на живую искру. Поттера скручивает паникой так, что он оседает на пол прямо там, где стоял – благо, в коридоре на Гриммо. Следом усиливается боль в животе и начинает отниматься левая рука, в ушах бушует кровь, и он не сразу слышит хриплый голос.       «Ну? Что расселся, деревенщина? Даже нокс банальный не можешь выдать? Так больше каши ешь по утрам!» – Вальбурга ворчит в своей обычной манере, но на полтона ниже. «Или меньше якшайся с кем попало!»       – А вы признаете, что Малфои – «кто попало»? – на автомате спрашивает он, пытаясь отогнать черные мушки перед глазами и сосредоточиться на чужом голосе.       «Малфои – нет, а вот ты – да. Тебе вообще не место среди приличных волшебников!» – бубнит Вальбурга, но продолжает поглядывать на него с подозрением.       – Миссис Блэк, мы с вами уже давно выяснили, что я – не приличный волшебник, – Гарри усмехается себе под нос и кое-как поднимается на ноги, опирается на стену и ждет, когда пройдет слабость и головокружение.       «Немощь ты, бестолковая!» – соглашается Вальбурга. «Даже ребенка выносить не сможешь в таком-то состоянии. Совершенно бесполезный! Негодный! Рохля! Куда эта ваша кляча только смотрит? Неужто прадед ее ничему не научил?»       Гарри цепляется за эту фразу, оборачивается на портрет, но тут его окликает Ремус.       – Гарри? С тобой все в порядке? – Люпин тут же спешит к нему, помогает добраться до ближайшего стула и, конечно же, сразу вызывает Софию.       Старушка же опять качает головой, тоже ворчит на Поттера, но терпеливо объясняет, что магия может пропадать совсем – концентрируясь только на поддержании здоровья мага, а не на его нуждах в волшебстве. Чем его состояние будет хуже, тем чаще и дольше она будет «не активна». Поэтому Поттеру нужно приложить еще больше усилий, чтобы этот самый плохой и очень показательный признак появлялся как можно реже. А Гарри, отойдя от паники, вспоминает о фразе Вальбурги и пересказывает ее Софии. Палитэ удивляется, предлагает не верить на слово всяким ворчливым портретам, но когда оскорбленная миссис Блэк отказывается пояснять свои слова, София обещает порасспрашивать своего прадеда. Беременным не отказывают, да и чем черт не шутит – вдруг они и правда узнают какую-нибудь невероятную историю.              ***       Северус изо всех сил старается держать себя в руках. Их жизнь снова катится в тартарары, и все, что он может сделать, это снова постараться уберечь себя и еще кого-нибудь, на кого хватит сил. Но сил этих, как оказывается, давно не так уж и много. Их хватило бы на Поттера с его желанием родить ребенка, а вот на все остальное, пожалуй, и не останется. Ведь кроме Поттера есть еще Люциус со своей шавкой, Мун со своей любезностью, да и некоторой срочной работы в Министерстве Северусу не избежать.       Но для начала – Поттер. Пока все идет не так плохо, как они боялись. Третий месяц беременности сулит им много проблем в будущем, к которым им следует подготовиться, но пока не слишком норовист. Северус может окунуться в исследования, если бы кое-кто не отвлекал его по поводу и без.       Люциус. И его любимая шавка. Еще один разговор со Псом заканчивается для Малфоя стихийным выбросом магии, закономерным упадком сил после, а вот затем… Затем идет полноценная депрессия. И вызвана она сугубо посредством магической связи. А ведь Северус его предупреждал. Просил быть внимательнее как к себе, так и к ней. Так и к Блэку. Но Люциус снова его не слушает и делает по-своему: бросается с головой в океан этих бушующих эмоций и позволяет себе захлебнуться. Очень глупо с его стороны. Северус может только зубами скрипеть от досады – только этого ему не хватало. Отвлекаться на Вуивра, поить его зельями, успокаивать, черт побери, и выслушивать, как друг стенает по мужу. Абсолютно сомнительное удовольствие. Ну а чего он хотел? Он же знал, что Блэк поступит именно так. И Люциус наверняка это знал. Так какого же рожна, спрашивается, теперь льет «крокодильи слезы»? Пусть делает что-то: вмешивается или поддерживает, идет на контакт или игнорирует. Да пусть хоть разведется, как предлагает Пес! Без «шума и пыли», зато больше никакой связи не будет. Больше никаких всплесков – ни эмоциональных, ни магических. Ни мук совести, ни чужой радости. Но Малфой хочет этой связи и хочет Блэка, и Северус только головой качает – пусть эти «взрослые» люди разбираются сами. Желательно без его участия. И без участия Поттера – тому нельзя волноваться вообще.       Поттер вообще перестает походить на себя самого – становится покладистым, послушным, как ручной зверек, выполняет почти все, что ему говорят, и в кои-то веки ведет себя разумно. Рационально даже. Главный «генератор проблем» в жизни Северуса, к его удивлению, перестает таковым являться, и это не может не радовать и не удивлять. Поттер очаровывает старушку Палитэ, и та благосклоннее относится к самому Снейпу. Он был наслышан, что акушерка могла и крепким словцом приложить тех, кто ей не нравился – этим своим раскатистым «р» – но даже выслушав нотации зельевара своему «любимому» бывшему ученику, не стала относиться к Северусу хуже, чем при знакомстве. Охотно обсуждала действие зелий и их рецептуру, делилась опытом своей работы и иногда давала интересные практические советы. Например, как то, что зелье на основе канадского вереска и соловьиных язычков следует давать не раньше 12-й недели беременности и всегда после обеда. Ее многолетние наблюдения говорили о том, что даже безопасные зелья без особых условий приема иногда следует пить иначе и по другим показаниям. Да уж, у этих беременных все не как у людей!       Северус чертыхается, готовит новые зелья, консервирует старые, отвлекается на какой-нибудь неотложный министерский запрос и каждый раз, приходя на Гриммо, вступает в дискуссии с этим чертовым гениальным итальянцем.       Да, когда Министр предложил Поттеру несколько кандидатур, а тот пришел советоваться к зельевару, Северус сам выделил Рикардо Муна. Да, по большей части, он его недолюбливал, хоть раньше и не часто с ним пересекался – за заносчивость, назойливость, бесподобный гений и порой излишнюю театральность на публике. Но, вместе с тем, гений этот и не отрицал, как и того, что, возможно, отчасти, завидует Муну – слишком уж споро у того все получалось. Но он действительно был тем, кто лучше всего подошел бы на роль куратора для Поттера. Северус и согласился, снова про себя досадуя, и принялся спорить с итальянцем из чистого упрямства по любому поводу. Палитэ легко к ним присоединялась, убойно аргументировала и зачастую принимала сторону Муна, поэтому зельевару пришлось сбавить свой пыл – вдвоем с ними было сложно. И тут же возвращал на место этот свой «пыл», когда на горизонте появлялся оборотень. И вставал рядом с Муном.       Люпин был вежлив и обходителен до тошноты, слушал итальянца затаив дыхание и чуть ли в рот не заглядывал, а у Северуса от этого челюсть сводило. Значит, его он не замечает, словно зельевар – пустое место, а гения этого обласкать готов с ног до головы? Что за «фаворитизм»? Снейп хоть и привык к игнорированию, большую часть жизни проведя «в опале», но такого показушного «здравствуй, Северус-до свидания, Северус» выдержать не может. Люпин же кроме этих приветствий-прощаний ни слова ему не сказал. Целый месяц! А с Муном лопочет – не заткнешь! Ну и что, что Северус попросил оставить его в покое? Это не значит, что они не могут обсудить состояние Поттера, например. Или оборотень не может предложить ему чашку чая в особо холодный вечер. Северус как будто умер для него. Но зато «родился» Рикардо Мун. Тьфу ты! Которого за вот это веселое щебетание с оборотнем хочется просто возненавидеть. Возненавидеть их всех…       Останавливает пока только то, что Люциус после своего напрочь забытого дня рождения вдруг сдается и как бы походя спрашивает про состояние Поттера. И вот тогда Северус вываливает ему все. И про Поттера, и про Муна, и про оборотня, и про Палитэ. И конечно же, про Блэка, но из всего его вдохновенно-озлобленного спича Люциус вылавливает только одно. Абсолютно несущественное и ни капли не правдоподобное.       – А уж не ревнуешь ли ты, Северус?       А тот в ответ задыхается возмущением и выдает еще одну эмоциональную тираду. О том, что это никакая не ревность, не бравада, не попытка обратить на себя внимание и не желание оценки его собственных заслуг. Снейпа просто поражает такое… лицемерие. И он не намерен это терпеть!       Малфой на его слова только посмеивается, и в отместку Северус начинает рассказывать ему про Блэка, со мстительным удовольствием наблюдая, как друг кривится от каждой фразы. Рассказывать о том, что Блэк кудахчет над Поттером, как курица над золотым яйцом, что умудряется распутывать дела в своем агентстве без сучка, без задоринки, что он все-таки виделся с Марджет, пусть и один раз, а потом-таки нашел себе нового помощника – какого-то милого-милого молоденького мальчика, которого боготворит чуть ли не больше, чем своего обожаемого крестника. И что совершенно, абсолютно, точно не упоминает в разговорах Люциуса. Не вспоминает, не интересуется и вообще – живет припеваючи. Люциус сначала краснеет на его слова, потом бледнеет, потом прожигает дыру в любимой скатерти Нарциссы и портит столешницу красного дерева. И Малфою совершенно необязательно знать, что над Поттером кудахчут абсолютно все, что дела в агентстве спорятся иногда и без начальника, что встреча с Марджет была в обычном кафе на Диагон-аллее и заняла не больше десяти минут, а новый помощник Пса является призраком какого-то невинно-убиенного мальчишки… Люциусу совершенно незачем об этом знать, пока он делает свои очень «умные» скоропалительные выводы. И Северус ему еще что-нибудь такое же расскажет, если друг продолжит нести чушь, поддавшись влиянию связи и своим необдуманным чувствам.       И это же самое, и этими же словами Снейп расскажет и крестнику, когда тот все же сподобится поинтересоваться, как там поживает отец его ребенка.              ***       Северус издевается над ним. Над ним издевается Блэк и даже собственный сын смотрит то ли с жалостью, то ли виновато, похоже, уже готовый сдаться. Но больше всего над ним издевается Поттер. Ну зачем мальчишке проходить через все это? Мерлина ради, зачем уродовать себя и свою жизнь?! Это противоестественно! Мужские роды – это противоестественно! Пускай этим морские коньки занимаются! Другие животные или магические существа. Но не люди! И не Гарри Поттер! Которому и так всю его жизнь не везло! Ведь не повезет же и сейчас! Люциусу страшно думать о любом плохом раскладе – для мальчика это станет настоящей трагедией, которую ничто не исправит. Только аборт и обливиэйт. Но мальчик хочет семью – ребенка, кровного наследника, и он мог бы хоть десятью такими обзавестись, если бы выбрал женщину. Люциус сам бы сосватал ему самую удачную партию, подходящую по всем параметрам – он понимает его желание. Но Поттер забывает, что у него уже есть семья, и с недавних пор она даже стала больше. Не только Блэк и Люпин, но и Люциус, и Драко, и Северус вместе с ними, а тому все мало.       Малфой мается, хватается за голову и никак не может это принять. Как будто весь мир в одночасье сошел с ума, а он – единственный остался при разуме. Но теперь его разум – это отклонение от той «сумасшедшей» нормы, и поэтому его мнение никто не хочет слушать. Люциусу до безумия страшно, и он не может предположить, что с ними будет в конце. Страх накапливается, душит, режет на части сердце, взрывается приступами паники и беспрерывно культивирует его депрессию.       Вместе с Блэком из мэнора исчезает жизнь. Драко только ночует, пропадая на своей работе в Министерстве, Северус заглядывает на пять минут, предпочитая возвращаться ко своим исследованиям денно и нощно, а у самого Люциуса все валится из рук. Какие сделки, какие биржевые сводки и ценные бумаги, какие скачки на ипподромах, какие выставки, званые ужины и игры, Мерлин его упаси, в гольф? Все это исчезло вместе с Сириусом. Никто больше не ворчит на каждую реплику, никто не устраивает сцен за ужином, никто не пропадает на полгода и никто не сопит тихонечко за плечом, согреваясь в одной постели…       Связь воет, бунтует и отказывается принимать такой итог. Связь рвется наружу, ломит в костях и заставляет безудержно хотеть, чтобы объект ее, нет, их, страсти немедленно, сию же секунду вернулся пред «ясны очи». В их постель, в их объятия, в их жизнь… Это связь, но Люциус вскоре понимает, что и сам этого хочет. Без связи, без договора, без лжи и манипуляций. Хочет, чтобы Сириус Блэк был рядом с ним.       Осознание дается тяжелее, чем новость о беременности Гарри. Он долго препарирует все свои реакции, отделяет «зерна от плевел» и снова тщательно разбирается, где свое, а где – привнесенное. Он уже делал это, но не акцентировал внимание на самой составляющей – одно дело, когда связь хочет Блэка в его постель, и совершенно другое – когда Малфой хочет просыпаться с ним каждое утро. Где – чье разобраться не сложно, но тоже страшно – Люциус ничего «сверх» договора не планировал, а оно вот как, само получается. Получается так, что Люциус скучал бы и без связи – привык он уже к словесным баталиям, ставшим интересными ужинам в компании магглов-предпринимателей, просто к чужому присутствию. Сириус Блэк стал важен. Не только потому что согласился помочь, а потому что добросовестно помогал – ни разу не слукавил и не ушел от ответственности из-за лени или нежелания – всегда была разумная причина.       Сириус Блэк стал важен потому, что пропадал неизвестно где и вляпывался в неприятности, но всегда выходил сухим из воды, всегда возвращался. Всегда смотрел открыто и говорил все, что думает, без утайки – лжи в жизни Люциуса хватало. И может быть, именно поэтому он и был важен? С самого начала, с самого Хогвартса – когда его смелости хватало на самый безбашенный поступок. Да, глупо, нелепо, отчаянно, но смело – того, чего слизеринцы не могли себе позволить. А Сириус плевал на всех, делал то, что хотел сам, был неудержимым пламенем и неукротимым вихрем. И Вуивр хочет его себе, как коллекционер – редкий экспонат – такого больше не будет.       С таким – он и сам меняется: становится рисковым и более ответственным, несгибаемым и резким, горячим и закаленным. Похоже, он нашел то, чего ему не хватало для полного совершенства. Осталась только одна проблема – как донести это до Блэка. Ведь он уже пытался, и не раз, а все впустую, а теперь – и подавно. Блэк предпочитает рискнуть всем, даже собственной жизнью, а у Малфоя все еще нет того запаса прочности и храбрости, чтобы следовать за ним. Вот если бы было наоборот – Пес бы сначала принял его, поддержал, поделился отвагой, тогда Люциус может быть и попробовал бы согласиться с его решением. Но Блэк же не видит ничего, дальше собственного носа, не принимает и не собирается поддерживать. Тычет ему в договор, угрожает развестись и смело прыгает в омут с головой, а у Вуивра опять нет смелости прыгать следом за ним. Он может только оставить все, как есть. Оставить его и Поттера в покое, запереться в своем доме в обнимку с договором и сидеть тише воды, ниже травы – а не то вдруг и правда разведется? Сидеть, тонуть в депрессии, гнить от разлагающейся связи и снова сходить с ума. Как будто у него это любимое занятие – ждать Блэка. Полгода выдержал, а еще столько же сможет? Люциус не уверен. Очень сильно не уверен.       Особенно тогда, когда дорогой и любимый друг Северус подливает масла в огонь. А что он, собственно, такого сказал? Только то, что видит – что Снейп желает внимания Люпина, и ревнует, когда то достается не ему. Нет же, надо было вызвериться, пройтись по больному да рассказать в красках и эпитетах, как поживает муж. Можно подумать, Северусу самому станет легче, если Люциус сорвется и выплеснет свой гнев и тоску. Не станет. Потому что Малфою – не становится – он уже столько раз проверял…       Северус говорит о Поттере – о том, что они пока справляются. Об ученом и акушерке, дела у которых тоже спорятся. А потом про Марджет и про нового помощника Сириуса – зная, что стегает плетью оголенную спину. Да, может, не со зла, но с удовольствием. Ладно, ничего, Люциус потерпит до поры, до времени, а потом может и придумает, как отплатить схожей монетой. А еще, может быть, придумает, как вернуть все на свои места, как вернуть Сириуса и не потерять ничего при этом – только обрести. Что-то новое и еще более важное.              ***       Гарри старается не кукситься. Держится бодрячком и не просто делает вид, что все в порядке – он не играет перед ними в неунывающего оптимиста – он искренне показывает, когда больно, а когда – терпимо. Сириус не может не хвалить его за это и не может не радоваться тому, что они близки как никогда, даже если ближе уже некуда. Мальчик тоскует от неразделенной любви и мучается психологической болью, но в то же время старается от этого отвлекаться, так как хорошо понимает, что навредит ребенку. Сириус и рад бы хоть как-то повлиять на ситуацию, но знает, что из-под палки мил не будешь. А уж если племянник настолько брезглив, что не может принять собственного ребенка от мужчины, то такой папаша им и не нужен. Гарри будет отличным отцом, а они с Ремусом – первоклассными дядюшками, дедушками и крестными отцами. Это будет их крепкая и счастливая семья. Безо всяких Малфоев и Сопливусов. Ремус правда все надеется, что Драко одумается, а Люциус поймет, а Бродяга предпочитает отгораживаться от этих чувств. На племянника он обижен, а супруг…       Супруга хочется размазать по стенке этой связью и никогда, никогда больше не видеть. Сириус не врет ни себе, ни Ремусу – это всего лишь связь. Но он недоговаривает – кроме нее есть еще сожаления. О том, что – не сложилось, не случилось и не срослось. Он признает, что сожалеет. Малфой ведь мог быть упертым, как скала, жестким, жестоким, но всегда верным своим принципам. Мог быть хитрым, изворотливым и опасным. Он всегда добивался своей цели. И если бы все это без трусости… Без скупердяйства и ханжества. Без снобизма и прочих «аристократических» маний. Цены б ему не было. Сириус встал бы рядом с ним, и весь мир пал бы к их ногам – им бы никогда не было скучно, они никогда бы не сбились с пути, они бы добились всего, чего бы ни захотели. Вместе. Но не так. И не тогда, когда связаны лживым договором, по которому должны приносить друг другу пользу и прикрывать спины, а не хотят этого. Дурацкий договор. Не нужно было соглашаться. «Веселее», как все его убеждали, не стало. Стало больно от того, что мечты и подростковые чаяния не исполнились. Что на самом деле Малфой оказался не таким, а другим становиться не хотел. И теперь Сириус не знает, что ему делать – продолжать страдать или все-таки развестись и избавиться от этого тяжкого ярма на сердце. Если все оставить, как есть, они только продолжат мучить друг друга – Сириус продолжит оплакивать обманутые надежды, а Малфой – истязаться неподтвержденной связью. Развестись – устроить скандал, на который Сириусу, в сущности, плевать, а вот Малфой этого боится как огня – как же, пострадает его лелеемая репутация. Это Бродяга не боится клейма, а Вуивр устал их коллекционировать. Сириус не знает, что делать, и решает пустить все на самотек – если Малфой опять начнет давить, Блэк разведется, а не будет трогать, так, может, они еще и протянут немного. Может, все-таки когда-нибудь придут к консенсусу. Страшно снова надеяться, поэтому Сириус старается переключаться на Гарри и агентство.       Он подумывал забросить все дела и сконцентрироваться на крестнике, но на него тут же стали кричать – своей кипучей энергией он моментально утомит и так истерзанного мальчика, поэтому пусть вымещает свои силы на агентстве, а Поттеру только подставляет плечо в нужный момент. Тот ведь тоже пока занят в Аврорате и не нуждается в сиюминутном уходе. Вот так Сириус и возвращается к своему первому «детищу». Они продолжают расследовать дела и искать себе нового помощника. Понемногу помогают то тут, то там и снова не унывают – с приходом весны в их агентстве снова ажиотаж, снова такие загадки, что дух захватывает – куда там кентаврам и маггловским музеям, на этот раз они сталкиваются с потусторонним.       Сначала было просто и тривиально – после помощи Марджет с талмудами по астрономии, она кротко попросила об ответной услуге – найти старинный медальон любимой тетушки. Мадам была глубоко в годах, жаловалась на память и частенько теряла вещи, а медальон был фамильной драгоценностью, стоил немалых денег и просто был дорогой сердцу вещицей. Сириус, конечно же, не мог отказать – справились они быстро, за несколько дней, а потом, буквально через сутки, медальон пропал опять. Ниа обыскала абсолютно весь дом, Сара и Луис посмеялись чужой рассеянности, Денеб пожалел слабую умом старушку, и они опять нашли пропавшую вещь. А еще через три дня Ниа пришла опять – с порозовевшими от смущения щеками и искренними извинениями. И вот тогда Сириус заподозрил неладное – если бы дело было в обычном склерозе, Марджет бы сама в конце концов его нашла. Заперла бы медальон в шкатулку или сейф, и забывай, тетушка, на здоровье. И наверняка так и поступила в первый раз, а драгоценность пропала опять – и вот это интригует.       Они решают устроить засаду – так как медальон они всегда находили в разных местах, то «похититель» может быть необычным – от домового эльфа, перекладывающего вещи с места на место, до хулиганства соседской шпаны, которая невзлюбила старушку. Две ночи медальон остается в сохранности – днем Ниа носит его на цепочке, а на третью – драгоценность всплывает в воздух прямо из распахнувшейся шкатулки и движется в новое место дислокации, мерно покачиваясь. Кто-то невидимый положил на него глаз и неустанно тащит к себе. Кто – они выясняют почти сразу – стоит только выскочить из укрытия, схватить медальон и в пространстве вдруг на миг появляется полупрозрачная фигура молодого человека. Ясно, призрак… Сириус вздыхает и идет на чердак – любимое место неупокоенных, до самого утра уговаривает появиться на глаза и просто поговорить, но все попытки тщетны. Зато на следующий день медальон оказывается в агентстве, и Бродяга тут же рычит от досады – поганец собирается их подставить? Выставить ворами? Да ни одному горемычному он этого не позволит!       Рычит он вслух, и на этот раз мера оказывается действенной – юноша все-таки становится видимым и тут же принимается извиняться за неудобства – это был его единственный способ попросить о помощи, когда он узнал, кем является Сириус. Все оказывается довольно просто – они выясняют, что юноша – Людвиг, девятнадцати лет отроду – приходился дальней родней престарелой мадам и был невинно убиенной жертвой какого-то злого волшебника. Похоронен он где-то под фундаментом – фамильное кладбище пропало за давностью лет, а на его месте мадам, по молодости и незнанию, выстроила особняк. Единственная связь призрака с миром живых – этот медальон, который когда-то принадлежал и ему. Долгие столетия Людвиг спал в нем, охраняемый разными владельцами, а когда старая мадам стала сдавать позиции, он отчего-то проснулся и обратно упокоиться не может. Естественно, ему быстро стало скучно – все развлечения – это прятки с мадам и медальоном. Но не теперь – теперь ему интересен мир и работа Сириуса… Вот у Бродяги других печалей не было! Хотя… Если подумать, то призрак как раз мог быть полезен: проникал бы сквозь стены, подслушивал и подсматривал чужие секреты, охранял и узнавал суть вещей. Вот только он привязан к медальону, а оставить такую вещь у себя нельзя никак. Ее не выкупить – это чужое наследие, и не взять в долг. И принять его в команду невозможно…       Они задумываются над дилеммой, а потом Денеб придумывает решение проблемы – попробовать привязать призрак к другому предмету. Естественно, невозможно и это – было бы так, и Людвиг уже давно гулял бы на воле. Но что, если… А что, если «подселить» призрак в портрет? В собственный. Конечно же, это не то же самое, что написать «живую» картину после смерти – там и краски специальные, и заклинания, и ритуалы. Но изображение умершего человека – это уже фактически какая-то связь, поэтому попытаться стоит. Надо только придумать, как: поискать материалы, поспрашивать художников, узнать, были ли прецеденты. Способ можно найти, а раз уж мальчик такой милый, любознательный, бойкий да еще и родственник Марджет, то Сириус просто обязан помочь.       Они оставляют медальон у себя под залог. Сириус не скупится и на всякий случай оставляет полную стоимость драгоценности – чем черт не шутит. Зато теперь Людвиг прекращает маяться от тоски и с энтузиазмом помогает в изысканиях. Он быстро сближается с Денебом и охотно поддерживает его идею с картиной – все-таки это целый новый мир, свобода перемещения по огромному количеству фамильных полотен, различие ландшафтов и собеседники, среди которых и более близкая родня. Они частенько пропадают вместе в архивах, но дело продвигается медленно – информации ничтожно мало, и поиск может затянуться. Но во времени они не ограничены, особой спешки нет, поэтому они занимаются этим делом не торопясь и вдумчиво. Рано или поздно они найдут ответ.              ***       – Здравствуй, Ремус… – тихо говорит Люциус, когда колокольчик над дверью в лавку прекращает звенеть.       Люпин вздрагивает от неожиданности, оборачивается, а потом не может сдержать легкой улыбки.       – Здравствуй, Люциус. Проходи, – он приглашает на кресла, и Малфой с комфортом располагается. – Долго ты, я думал, придешь раньше.       Ремус шутит полусерьезно, пытаясь поднять настроение визави, но Вуивр выглядит так жалко, что это скорее не шутка, а тонкое издевательство.       – Два месяца… – продолжает шелестеть Люциус и флегматично поводит плечами. – Северус рассказал мне вкратце, как идут дела…       – Да, но давай сразу договоримся, – доброжелательность оборотня быстро опускается до формально-вежливой. – Если ты все еще не можешь это принять, то я буду так же краток. Ты ведь понимаешь?       Он многозначительно смотрит на него, и Малфой внутренне сжимается – чувствует, что обида все еще осталась.       – Понимаю… И я пытаюсь, – вздыхает он. – Расскажи мне не голые факты – может, так у меня получится лучше.       Ремус задумывается, тоже вздыхает и призывает чашки.       – Гарри старается держаться. Он сейчас выглядит не лучше, чем ты, – начинает оборотень. – Его мучают боль, бессонница, тошнота. И тоска по твоему сыну.       – Ремус… – Люциус глотает чай на автомате и выпрямляется. – Я ничего ему не говорил и ни в чем не убеждал. Это – только его решение.       – Ты и прав, и неправ, Люциус, – Люпин качает головой. – Это он тебя поддерживает, но если бы ситуация была обратной, и ты бы сразу все принял, он бы легче с этим справился.       – Может быть, – кивает Малфой, а оборотень спохватывается.       – Я ни в чем тебя не обвиняю, упаси Мерлин. Просто у него будет ребенок, а у тебя – внук – не хочешь подумать об этом для начала? Это и ваш наследник. Если воспринять новость с этой стороны, то она будет выглядеть не такой пугающей, правда?       – Да, но это только четвертый месяц, дальше ведь наверняка будет хуже? – Малфой еще больше спадает с лица, вообразив самое страшное.       – Да, будет. Но и мистер Мун, и мадам Палитэ, и Северус тщательно к этому готовятся и смогут помочь в трудную минуту, – подтверждает Ремус. – Гарри скорее всего не выходит весь срок, но это же уменьшит риск на треть. Поверь, Люциус, шансы очень хорошие.       – Возможно, – Малфой сомневается, прикрывает глаза, но кажется, все еще не может сдаться. – Возможно… мне нужно еще время…       Он умолкает, а Люпин рассматривает его осунувшееся лицо: впалые щеки, круги под глазами, нездоровый цвет кожи. Ладони на подлокотниках подрагивают, а довершают картину искусанные губы – его положение тоже плачевно.       – У тебя его, похоже, не так много… – аккуратно констатирует Люпин. – Люциус, ты себя довел.       – Это связь довела, – не соглашается Вуивр. – Скажи, что Сириусу так же плохо…       – Не совсем, – отвечает оборотень. – Он тоже старается отвлекаться: занимается и Гарри, и агентством – времени на хандру, порой, не остается.       – Я тоже пытался… занять себя, – рассказывает Люциус. – Не помогло – мысли все равно лезут. И все об одном…       Ремус вздыхает опять, по-новой наполняет чашки и ждет, что еще скажет Вуивр, но тот молчит. Почти засыпает у него на кресле, усталый и потерянный.       – Что мне делать, Ремус? – слабо просит он. – Я не хочу разводиться, но эта связь меня убьет. Я не видел его почти два месяца…       – На самом деле… – Люпин замирает на мгновение, прикидывая, говорить все-таки или нет, но, пожалуй, уже ничто не сделает хуже. – На самом деле, ты сам загнал себя в эти рамки. А если бы их не было? Если бы не было этой связи, ты бы смог построить с ним отношения? Если так у вас не получается, то может быть, пойти от противного? Подумай об этом, пока будешь принимать Гарри.       – Думаешь, у меня есть шанс? – Малфой сомневается, но заметно оживает.       – А ты не умеешь добиваться поставленных целей? – усмехается Ремус. – Хорошо, тогда позволь тебе напомнить, что Сириус всегда ценил честность – это и будет мой тебе совет.       И вот теперь Люциус тоже улыбается, а Ремус сделал все, что мог. Если это снимет хоть часть напряжения, будет очень хорошо. А потом Вуивр вдруг опять мрачнеет.       – Недавно была гроза… Как он справился?       – Как обычно – зелья и работа. Да и Гарри подхватил простуду – не до того ему было, – отвечает оборотень спокойно – все действительно было проще в этот раз.       – Я могу что-нибудь сделать? Если нужна помощь…       – Нет, – оборотень качает головой. – С этим все в порядке. Сейчас тебе нужно разобраться в себе. В итоге, Гарри поймет, а Сириус… Сириус всегда был неоднозначным – кто знает, что он решит в итоге.       Он не знает, что еще ему сказать – все было именно так. Пока они борются за две жизни, Люциус должен разобраться в своей, чтобы не ставить им палки в колеса.       – Спасибо, Ремус, – искренне благодарит Малфой, и тот улыбается шире.       – Пожалуйста. Ты ведь знаешь, что у тебя шансов больше, чем один, поэтому рано опускаешь руки. Ну, или сомневаешься.       Он фыркает, а Вуивр только согласно кивает – да, расслабился он совершенно не вовремя. Ему бы собраться, взвесить все «за» и «против» и твердо ответить «да» или «нет». Чтобы больше не сомневаться и не искать совета у оборотня. В этом Люциусу стоило бы взять пример со своего друга – Снейп сказал как отрезал, и ничто его не сдвинет с выбранного пути – Ремус понимает это преотлично. Так что Вуивру действительно пора перестать рефлексировать и начать действовать.       Люциус уходит, а Ремус продолжает сидеть в кресле. Он не соврал ему ни в слове – опять не договорил. Про то, что тоска Гарри легко перетекла в депрессию, а простуда сулила полноценное воспаление, если бы они вовремя не спохватились. Про то, что Сириус выглядит не лучше Малфоя – к собственным сердечным мукам примешивается связь, и это отнюдь не улучшает чужое настроение. Про то, что первую грозу они провели вместе – у камина, не спав, запивая снотворное огневиски. Про то, что проблем хватает, и заботиться о Люциусе они будут не в первую, не во вторую и даже не в третью очередь – тот должен и сам постараться. Поэтому Ремус и спрашивал, понимает ли тот, какие у них настроения. И какого отношения он к себе добился. Он надеется, что Люциус понимает и не станет напрасно бередить душу. Пусть примет решение, и вот от него они и будут в дальнейшем отталкиваться. Больше ему действительно посоветовать нечего.              ***       В конце месяца мадам Палитэ приносит даже не удивительную новость, а шокирующую. Оказалось, что прадед Софии, которого упоминала Вальбурга, и сам имел опыт беременности. Просто невероятно! Конечно, с помощью зелья Тритонов, но вторым отцом деда Софии был не человек, а как раз-таки мермен, и весь фокус был в том, что забеременел не русалид, а именно человек. Как так вышло и почему, прадед рассказать отказался, но охотно рассказал в точности, что испытал. Как они и подозревали, все оказалось не так радужно. Прадед понес уже в среднем возрасте, ближе к сорока годам, беременность переносил тяжело, а ребенок, даже для недоношенного, был слишком слаб. Если бы не магическая помощь морского народа, они бы никогда не увидели мадам Палитэ… После родов прадеда Софии долго лечили, но некоторые нарушения оказались необратимы. Из-за сильного давления на позвоночник, повреждения получил не только спинной мозг, но и магические каналы, расположенные под хребтом – мужчина больше не смог ходить и утерял контроль над своей магией – любое простое заклинание заканчивалось катастрофой. У мужчины сильно пострадали почки и кишечник, появились проблемы с сердцем и безнадежно упало зрение. Из-за проблем с легкими человек с трудом дышал, а уж что произошло с его эмоциональным состоянием, они видят до сих пор – долгая болезнь отняла сострадание к другим людям, заставила погрубеть, стать жестче и эгоистичнее. Испорченный характер не касался только ребенка, но и с тем волшебник не смог пробыть долго – ушел из жизни рано и в муках. И все это, конечно же, до боли печально…       Об этой истории не особо распространялись, но злые пересуды да слухи, которые передавались чужими языками, порой были слишком живучи. Вальбурга слышала об этом от своей матери и теперь не погнушалась воспользоваться этой информацией – из жалости ли к Гарри или от любви к Малфоям – уже не важно. Главное – то, что они теперь знают, и могут еще тщательнее подготовиться. К тому же, прадед смог вспомнить несколько специфичных зелий и чар, что к нему применяли, и это – новый плюс к теперешней ситуации. Поэтому Гарри отнюдь не напуган этой ужасной трагедией – скорее воодушевлен. София – прямое доказательство, и Поттер сможет так же. Надо только беречь силы, быть осторожным, пить зелья и усиленно питаться.       И уж точно не подхватывать простуду по собственной глупости. Он тогда очень много лестного выслушал в свой адрес от мадам Палитэ – стыдно до сих пор. Но они справились – простуда прошла, воспаление легких они предотвратили, а Гарри наконец может спокойно дышать, без удушающего кашля. Его отругали и стали еще бдительнее за ним присматривать – как будто Гарри нарочно это сделал. Как будто он вообще когда-нибудь обращал внимание на эти дурацкие сквозняки…       И с опекой придется смириться – теперь ни один обед в Министерстве не проходит без Гермионы. А Поттер хоть и рад компании, но быстро устает от потока информации, которым с ним делится подруга – она продолжает свое исследование и за обедом кормит Гарри сказками о беременных мужчинах. Он, конечно, фыркает, понимая, что девушка заботится о нем, но эти рассказы, по большей части, с плохим финалом, и аврор быстро теряет настроение. В конце концов, он разрешает Гермионе рассказать об этом Блейзу и Булстроуд, и совсем скоро обеды перемещаются в более сносные ресторанчики неподалеку от Министерства.       – Поттер, ты – невероятный, ты знаешь это? – третья встреча уже гораздо спокойнее, и Забини может наконец не повышать голос, привлекая ненужное внимание.       – А ты знаешь другие слова? Третий раз это повторяешь. Хотя, повторяй, мне приятно, – Гарри притворно ворчит, но улыбается.       – Ну еще бы! Представляешь, сколько славы на тебя выльется после всего? – подначивает Блейз, постепенно приходя в себя.       – И думать не хочу. Не до того сейчас, – фыркает тот и под внимательным взглядом доедает свой томатный суп до конца.       – Да уж… – кивает Забини и вдруг задумчиво прищуривается. – Поттер, ты ведь под маскировкой? А живот уже большой? Я хочу посмотреть…       Грейнджер пихает локтем в бок своего парня за подобную бестактность, но Гарри лишь усмехается.       – Еще не большой, но маскировка на мне полная, – отвечает он, и слизеринец поднимает брови. – Можем на выходных посидеть вместе на Гриммо.       – Ты приглашаешь? Вместе с Булстроуд? – тут же подхватывает Забини и тоже улыбается.       – Приглашаю, ага. Люблю комплименты, – ерничает аврор, но насчет приглашения он серьезен – пусть приходят – хоть какое-то разнообразие.       И через несколько дней ситуация закономерно повторяется.       – Невероятно! – констатирует Миллисент, когда они собираются на заднем дворе Гриммо за столиком у качелей.       – Невероятно то, что все вы говорите одно и то же, – Гарри закатывает глаза и отпускает Соломона на свежую траву.       – Гарри, я хочу на качели… – змея спрашивает разрешения, и тот помогает ей забраться на широкую лавку.       Он накрывает доски пледом и устраивается с краю, тоже предпочитая погреться на солнце. К ним присоединяется Забини, без страха пододвигает Соломона в сторону и садится рядом. Грейнджер и Булстроуд остаются за столом с чаем, негромко переговариваются, обсуждая новость, и изредка поглядывают на них.       – Можно? – Гарри успевает только обернуться к Блейзу, как рука того накрывает его живот. – Теплый…       – Ну естественно, – фыркает Гарри, стараясь не краснеть, когда чужая рука оказывается над расслабленным ремнем брюк. Живот аврора постепенно стал надуваться и сейчас скорее похож на брюшко какого-нибудь любителя сливочного пива, только крепкий. 18 недель беременности, и Поттер уже перестал расстегивать мантию на людях.       Забини убирает руку и улыбается.       – Ты – счастливчик, Поттер.       – А вот насчет этого не спорю, – пожимает тот плечами и легонько раскачивает качели. – Тяжело, но я счастлив.       – Ты счастлив, несмотря на то, что тяжело, – поправляет Блейз. – И даже несмотря на то, что Драко… Вы больше не говорили с ним?       Он осторожничает, и Гарри снова усмехается.       – Нет. Он остался при своем мнении.       – Завтра мы с Милли идем к нему… – Забини становится серьезным и тяжело смотрит на аврора.       – Привет можете не передавать, – флегматично отвечает Гарри и устраивается поудобнее, складывает руки на животе и прикрывает глаза.       – Да, ему бы хватило одного взгляда на тебя без косметических чар, – похоже, картина напрягает Блейза. Ну а что он хотел? Запавшие глаза с синяками, осунувшееся лицо, худоба и непропорционально выдающийся живот. Бледный цвет кожи, легкий тремор в руках и ногах и боль, что все время скользит в медлительных движениях. Да уж, магия действительно творит чудеса…       – Уверен, что могло быть хуже, – откликается Гарри – он знает, что без чужой помощи так бы оно и было.       – Хуже, по-моему, некуда, – не соглашается Забини. – И, по-моему, ты не должен проходить через это в одиночку.       – Я не один. Или ты хочешь сказать, что принял бы ребенка, окажись сам в такой ситуации? – интересный у слизеринца способ поддержать.       – Именно. Если Герми и дальше продолжит так упорно работать, то детей буду рожать я, – усмехается Забини без радости в голосе.       – А у вас настолько серьезные планы? – Поттер смотрит с интересом – он, кажется, что-то пропустил со своими заботами?       – Хотелось бы, – отвечает Блейз. – И не пытайся уйти от темы. Драко – дурак, почему ты сам не вправишь ему мозги, если он не может решиться?       – Может, потому, что не собираюсь его заставлять? Забини, я благодарен за поддержку, но не пытайся настаивать. Если мы ему не нужны, то у ребенка будет только один отец, – Гарри устал ворошить эти воспоминания, лучше бы Блейз вообще молчал.       Слизеринец только недовольно качает головой и хочет возразить, как к ним подходят девушки.       – Гарри, ты уже думал, кто будет крестным? – спрашивает Булстроуд, и аврор удивленно охает.       – Вообще-то, мы еще не знаем пол ребенка… – Поттер и не задумывался об этом.       – Это – не главное… – начинает Гермиона, но Миллисент ее перебивает.       – А почему нет? Я смотрю, вы вообще забыли обо всех остальных вещах, кроме здоровья, – девушка складывает руки на груди и недовольно смотрит на Гарри. – А потом будете все разом решать? Кто будет крестным? Как назовете? Как долго будете держать все в секрете? Держу пари, вы ведь даже детскую еще не начали готовить. А одежда, игрушки, кроватка, пеленки? Еще куча мелочей?       Поттер поверить не может, что это говорит ему она. Лучшая подруга Малфоя, но которая так легко перешла на чужую сторону.       – Нет…       – И когда ты собирался это решать? Когда станет совсем плохо и ты с места не сможешь сдвинуться? – Миллисент не ругается, но укоряет весьма строго. – Все с тобой понятно. Завтра я иду выбирать малышу одежду. О детской придется напомнить мистеру Люпину. Но имя-то, я надеюсь, ты сможешь придумать сам? Умоляю, только не что-нибудь тривиальное, типа, Джона или Мэри. Прояви фантазию.       Собравшиеся замирают от ее напора, а потом Блейз вдруг прыскает в кулак.       – Не позволяй ей выбирать одежду – она вся будет по-слизерински зеленая…       – Ни за что! Мы идем вместе, – тут же подключается Гермиона.       – А что плохого в зеленом цвете? – возмущается Булстроуд. – У Гарри глаза зеленые.       А Поттер, вдруг осознав всю абсурдность ситуации, начинает хохотать.       – Хорошо, Миллисент, я подумаю над всем остальным, а ты можешь выбрать что угодно, – смеется он. Мерлин, а ведь и правда, Гарри ни о чем таком и не думал. Даже об имени.       – Ты сам это сказал, – наконец улыбается девушка, и они принимаются обсуждать эту самую одежду, игрушки, цвет обоев в будущей спальне малыша, имя – для девочки и для мальчика, и другие насущные вопросы.       Соломон, быстро уставший от мельтешения теней над ним, перебирается на верхнюю перекладину качелей и интересуется, отчего люди подняли шум.       – Мальчик или девочка? А ты этого не чувствуешь? – спрашивает удав после пояснений Гарри.       – Соломон, мы ведь уже выяснили, что люди не так чувствительны, как змеи, – улыбается Поттер. – Ты опять все выяснил раньше меня?       – Я могу не говорить… – змея лукавит и потягивается на солнце.       – Нет уж, теперь я хочу знать, – загорается аврор, и Соломон спускается к его лицу.       Слизеринцы притихают, когда змея начинает что-то шипеть тому на ухо, и удивленно переглядываются, а Гермиона только понимающе кивает – тоже не самое обычное зрелище до сих пор.       – Соломон сказал, что будет мальчик, – Поттер расплывается в широкой улыбке, а Булстроуд тут же фыркает на пару с Грейнджер.       – Не то, чтобы я не доверяла змее, но не лучше ли оставить это доктору? – она успокаивается только когда Поттер кивает, и обсуждение выходит на новый круг.       Конечно, Гарри поговорит об этом с Софией, но теперь, когда они подняли эту тему и Соломон поделился своими убеждениями, аврору тоже кажется, что у него будет сын. Насчет одежды он может больше и не думать – девушки обо всем позаботятся. Про детскую стоит сказать Сириусу, и тот тут же начнет перестраивать весь дом. А имя… Имя он, кажется, уже придумал.              ***       Зимний сад наполняется цветением. Розовыми, белыми, персиково-желтыми бутонами. Буйство красок отчего-то успокаивает. Успокаивает зелень всех оттенков и легкий цветочный запах, витающий в просторном помещении. Драко измотан прошедшим Днем Победы и хочет сейчас только тишины и одиночества. Оранжерея прекрасно подойдет для расслабления и обретения покоя после того шумного праздника, что проходит каждый год. Но в этот раз праздник проходит мимо Драко – стоит только увидеть улыбающегося как ни в чем ни бывало Поттера, как все желание что-либо праздновать моментально пропадает. Конечно же, улыбка аврора фальшива настолько же, насколько фальшив весь его вид – количество маскирующих выдает его Драко с головой. Так какой же смысл ломать эту комедию? Зачем улыбаться и врать, если на самом деле Поттеру больно? Драко самого скручивает не на шутку. Бравада Поттера злит до черных точек перед глазами, головная боль уверенно переходит в мигрень, и все, о чем он может думать, это обезболивающее зелье – двойную порцию и ему, и аврору.       Малфой кое-как выдерживает положенное время, а потом уходит с банкета в Министерстве. Ему абсолютно нечего праздновать – его жизнь катится ко всем чертям и снова из-за Золотого мальчика. И он сбегает – в тишину дома, депрессию отца и зелень зимнего сада, которому нет никакого дела до его хозяев. Или есть?       «Что случилось, милый?» – тихий голос вплывает в сознание незаметно. Драко оглядывается и только тут замечает, что эльфы переставили портрет матери к декоративному фонтану в южной части оранжереи.       – Мама… Ничего, просто устал, – он откладывает книгу и разворачивается к картине. Нарцисса спускается с нарисованного подоконника и подходит к раме, как будто так станет ближе к сыну.       «Мне ты никогда не умел врать», – улыбается она. «И тебе не стоит этого делать, потому что я, похоже, догадываюсь, что тебя терзает на самом деле».       – От портретов в этом доме ничего нельзя утаить, – мрачно усмехается он, представляя, что ему скажет мать. Интересно, а что сказал бы Абраксас?       «Даже не пытайся», – смеется она, но потом становится серьезнее. «Драко, это ведь правда? Гарри действительно собирается родить ребенка?»       Малфой кивает, но мать продолжает уточнять.       «Родить ребенка от тебя?» – снова кивок. «Так почему же тебя это так шокирует? Ты не хочешь иметь детей?»       – Не от мужчины. И уж точно не от Гарри Поттера, – фыркает он и внутренне сжимается. Маме это не понравится точно – она никогда не любила, когда сын рассказывал об их противостоянии. Она не видела смысла в этой агрессии и уж точно не находила забавным то, что ее сын кого-то ненавидит. И кто-то ненавидит в ответ.       «Милый, оставь эти ханжеские замашки Люциусу – они именно в его стиле», – строгим голосом начинает она. Все веселье испаряется мигом, и Нарцисса становится похожей на требовательную учительницу французского языка, которая мучила Драко три раза в неделю вплоть до самого Хогвартса. «Меня интересует, что чувствуешь ты. Я прекрасно помню, что и как ты мне говорил о Гарри, и могу понять, откуда взялась эта связь между вами. И я бы одобрила ее, если бы ты при этом был счастлив. Поэтому теперь абсолютно не могу понять, что тебя в этой ситуации отталкивает».       – То, что он – мужчина, и что он – Гарри Поттер, – упрямо повторяет Драко и сжимает челюсть. Если мама начнет сейчас давить, он может не выдержать и сорваться, а вот этого он хочет меньше всего.       «Разве?» – переспрашивает она, но уже ехидно, с издевкой, что означает, что сын ее не на шутку разозлил. «Ребенок от любимого человека, своя семья, поворот в жизни. Именно от этого ты бежишь?»       – Ты утрируешь. И вообще – домысливаешь. Ничего подобного я к Поттеру не испытываю. И ни от чего не бегу, – отрицает Драко.       «Да, но ребенок этот откуда-то все-таки взялся», – резонно замечает она. «И он – отражение того, что ты к Гарри не испытываешь. Напомни мне, что это?»       Малфой вспыхивает краской на щеках, а Нарцисса продолжает укоризненно на него смотреть.       «Ох, Драко… Ну почему все именно так? Давным-давно мужчины рожали – да, редко, но это всегда считалось наивысшим чудом. И подвигом со стороны родителя. И уж точно, твое отношение к Гарри никогда не было однозначным. Почему же ваша страсть обязательно должна быть губительной?»       – Она бы не была, если бы он не оставил ребенка… – замечает Драко.       «Пожалуйста, не произноси этого больше. Ты делаешь мне больно», – голос Нарциссы становится холодным, она разворачивается к окну и продолжает уже не глядя на сына. «Я думала, что правильно тебя воспитала. Что ж… по всей видимости, придется взять грех на душу».       – Мама, прекрати. Твои идиомы сейчас не к месту, – Малфой легко раздражается. Особенно, когда толком не знает, за что на него сердятся.       «Идиомы?» – повторяет она и снова хмурится. «Это не идиомы, Дракон. Я считала, что сумела донести до тебя, что причинять боль людям – это плохо. И низко – в отношении брошенных возлюбленных. Даже если с Гарри у вас ничего не получилось, это не значит, что ты можешь причинять ему боль, когда он в положении. Беременный твоим ребенком. Да, это только моя вина. Кстати, знаешь, что сказал сэр Абраксас, когда узнал об этом? Что Гарри – самый сильный волшебник его столетия, а ты – глупец, раз его упустил».       Малфой открывает и закрывает рот, не зная, что сказать на эту гневную отповедь. Он? Боль?       – Боль? – сипло выдыхает он, и мать смягчается.       «Да, дорогой. Чудо творения. Разве ты не думал, что чувствует Гарри к тебе, раз решил выносить это дитя? И на что готов пойти ради своих чувств? Разве ты не думал об этом, когда отверг их обоих? Разве тебе это безразлично?» – объясняет мать. «Подумай об этом, сын. Я бы не хотела, чтобы твой ребенок рос без тебя».       – А он будет? Он вообще сможет родиться? Что за жизнь это будет? – вот теперь и Драко злится. Мать, как и все остальные, не желает признавать степень опасности.       «О, Драко. Гарри справился с Темным лордом, неужто с ребенком не справится? Ты рано списываешь его со счетов. Но тогда он не был одинок – все ему помогали. Я уверена, помогают и теперь, но еще знаю, как была бы для него важна поддержка одного конкретного человека».       – Я подумаю, – Драко поджимает губы, давая понять, что пока остался при своем мнении и родительница его не убедила. Да и как бы смогла – ясно же, она думает о том же, о чем и все, и не хочет принимать сторону Драко.       Никто не хочет понимать, насколько ему страшно.       «Я надеюсь, ты меня услышал», – тихо говорит Нарцисса и возвращается на подоконник, а Малфой уходит к себе.       Ну и какой тут отдых? О каком отдыхе идет речь, если он ни на минуту не может успокоить свои метущиеся мысли? Ведь никто из них не может понять, что дело не в банальной усталости и пренебрежении здоровьем, когда Поттер искал своего крестного. Дело в том, что на этот раз Поттер сознательно себя убивает. И как бы силен он ни был, есть вещи, с которыми он может не справиться. И Драко не хочет видеть его провал. Более того, вообще не хочет в этом участвовать.       Но разве его мнение кому-то интересно? Разве кто-то пытается понять его? Нет. Даже собственные друзья не пытаются – через неделю после разговора с Нарциссой Блейз и Милли появляются в мэноре, и экзекуция Драко выходит на новый круг.       – И когда ты собирался сказать нам об этом? – интересуется Миллисент. Глаза хищно сощурены, подбородок вздернут, а кулаки сжаты.       – Точнее, когда ты собирался сказать нам о том, что отказываешься от своего ребенка? – вторит ей Забини, и Малфой рычит от злости.       – Мерлин! И вы туда же?! А когда хоть кто-то попытается понять, что я не собираюсь поддерживать самоубийцу?!       – А с чего это ты его в смертники записал? – фыркает Булстроуд. – Он со младенчества под угрозой и ничего – жив пока.       – Вот именно, «пока»! – продолжает ругаться Драко, а друзья переглядываются.       – Так ты этого боишься? – быстро начинает Блейз. – Так сильно боишься его потерять, что решил заранее оттолкнуть? Чтобы не привязываться и потом не страдать?       – Да, черт возьми! Вы это хотели услышать?! – срывается Малфой. Он хватается за голову и начинает ходить по Малой гостиной. – Я не собираюсь заводить отношения с тем, кто вечно шатается по краю пропасти!       – Значит, ты решил перебдеть? – зло спрашивает Миллисент, чеканя каждое слово. – Вместо того, чтобы оттащить его от этого края, ты решил самоустраниться? Он на этом «краю» вместе с твоим ребенком, если что.       – Я его об этом не просил! – это уже больше похоже на истерику.       – Да, ты просил об обратном, – вступает Блейз. – Но я рад, что Поттер тебя не послушал. Он справится, а ты… Мне жаль, друг, что ты так думаешь.       Драко останавливается, смотрит на Блейза и Милли, и просто отказывается понимать, как те смогли принять это.       – Мы тебя услышали, Драко, – Булстроуд немного сбавляет тон и позволяет себе слабую надежду. – Но неужели тебе не интересно? Разве в своих волнениях за себя, ты ни разу не думал, каково ему?       – Да я только об этом и думаю! – восклицает Малфой. – Но не проси меня, слышишь? Не проси меня понять, я не смогу.       – Жаль, – кивает Блейз вместо Милли. – Жаль, что ты не видел его без «косметики», тогда может и смог бы.       – Да, жаль, – подхватывает Булстроуд. – Жаль, что ты не знаешь, какое имя он выбрал ребенку.       – Жаль, что ты не почувствуешь, как малыш пинается, – Забини продолжает этот спектакль. – Или это у Поттера в животе бурчало?       – Тебе показалось, для этого еще рано, – усмехается Милли. – А еще жаль, что наш друг не позаботится ни об одежде, ни об игрушках, ни о детской для малыша, потому что Поттер об этом напрочь забыл…       – Замолчите оба! – рявкает Драко, но когда друзья его слушали?       – Да, нам действительно жаль тебя, Драко, – уже спокойно кивает Булстроуд, а потом они с Блейзом уходят.       Малфой уверен, что они еще вернутся, но пока ему хватит и того, что они тут наговорили. Ему с лихвой хватит и нотаций матери. Ему хватит и собственных терзаний – он чувствует, что совсем скоро снова сойдет с ума.              ***       Пытки на Гриммо продолжаются: Поттер умудряется простудиться. Простудиться, черт возьми! Ему что, помимо маскировки еще и согревающие чары в защитный амулет встроить? Что за детский сад! Северус снова плюется от досады и идет готовить усовершенствованное Перцовое зелье. И зелье против воспаления легких – Палитэ быстро заметила первые признаки. А еще – зелья для поддержания иммунной системы, новые витаминные коктейли, новые тонизирующие и еще Мерлин знает какие зелья. Это же Поттер! С ним возможно все, что невозможно представить.       Поттер все еще барахтается в депрессии, начинает отекать и все чаще хватается то за живот, то за спину. Одно радует – они выяснили, что прадед Палитэ, оказывается, тоже рожал и теперь может поведать им, каково это было. Рассказ выходит очень «увлекательным» – Северус получает новый список зелий, который может понадобиться, София хмурится и начинает подумывать о бандаже или специальном корсете для снижения давления на позвоночник Поттера, а этот идиот Мун вдруг заикается о том, что неплохо было бы иметь еще одного беременного, чтобы сразу подтверждать все их исследования. Да он сошел с ума! Они с Поттером-то не знают, как справиться, а он уже задумывается о «контрольной группе»! Что за идиот! Они же не зелье от печеночных паразитов тестируют! И в кои-то веки Палитэ согласна с Северусом – рано думать о еще одном эксперименте – они этот-то пока не закончили. Зато Блэк, присутствовавший при разговоре, неожиданно задумывается, а потом выдает, что если они всерьез захотят найти второго такого «рискового парня», как Гарри, то у него, возможно, есть подходящая кандидатура. Что? Этот-то куда лезет?! Что у него там за кандидатуры? Он же не собирается сам… беременеть? Чтобы вконец довести Люциуса… Стоп, он же отказывался с ним спать, тогда от кого Пес собирается, и собирается ли, понести? Уж не от Люпина же?!       У Северуса голова идет кругом от нелепых предположений, и он решительно их отбрасывает. Никаких новых «подопытных». Сначала Поттер. Сначала его ребенок. Еще неизвестно, как все сложится… Но кое-что известно уже сейчас. В середине мая Поттер встречается с друзьями Драко и, вместо новой порции расстройства, как предполагал Северус, приходит с вопросом о поле ребенка. Отчего-то взбудораженный и почти радостный. Что-то говорит о предсказаниях своей змеи, но зельевар почти не слушает – простые манипуляции палочкой от Палитэ, и та подтверждает, что будет мальчик. Отлично, еще один Поттер. Хотя Снейпу и представить страшно, какой была бы девочка с таким характером, как у отца. Она явно не была бы похожа на Лили… К Поттеру присоединяются Булстроуд, Грейнджер и Забини, заводят разговор о детских вещах и комнате для ребенка, и Северус ненадолго выдыхает – это отвлечет их беспокойного будущего папашу от мрачных мыслей хоть на какое-то время. А Северус продолжит усердно работать.       Или не продолжит – это решает Драко, объявившись вскоре после новостей о поле ребенка в его лабораториях. Крестник вял, вымотан, осунулся и в целом выглядит нисколько не лучше Поттера. И только поэтому у Северуса не возникает никакого желания его жалеть. Точно так же, как и Люциуса – сами во всем виноваты. Снейп, вон, прекратил общение с Люпином, и горя не знает!       – Цель твоего визита? – немного грубо спрашивает он, не отрываясь от пробирок с образцами поттеровской крови.       – Я что, не могу просто так тебя навестить? – глухо отвечает Драко. – Спросить «как дела» и поболтать о погоде?       – Погода – сам видишь, какая – нас тут скоро затопит. Дела – сам знаешь, какие – завален по горло, – в тон ему говорит зельевар. – А если ты пришел, чтобы поделиться своими сомнениями, то уволь, однозначного совета я тебе дать не могу.       – Да, ты вообще не сказал, как к этому относишься,– замечает крестник. – Тебя поставили перед фактом, но ты так и не сказал, поддержал ли бы эту идею, если бы это был не Поттер, а кто-нибудь другой, из толпы.       – Если бы это был Уизли, Лонгботтом или «кто-нибудь из толпы», – язвительно повторяет Снейп, – мое мнение было бы точно таким же. Я бы принял и попытался помочь.       – Вот как? – Драко, похоже, ошарашен таким ответом, и Северус поясняет.       – Естественно, не без сомнений, но однозначно – да. И не потому, что не осознаю степень риска или ответственности, а потому, что решение это сначала принимает отец ребенка. Если он уверен и готов, то в каком бы ни был состоянии, я его поддержу. Это его ответственность, а не моя, и если он не справится, то ко мне не будет никаких претензий.       – То есть, вот так просто? – поражается Малфой. Или ужасается? Снейпу, если честно, не очень важно.       – Да, и я не понимаю, почему усложняешь ты, – кивает зельевар. – Ладно, твой отец, ему есть что терять в случае неблагоприятного исхода. А ты? Если не можешь принять это, так прекрати себя изводить. Забудь, выброси из головы, можешь даже в отпуск куда-нибудь съездить, чтобы проветриться. Но ты все еще сомневаешься. «И хочется, и колется» – так, Драко?       Крестник насуплено молчит довольно долгое время, а когда Северус уже собирается деликатно выставить его из кабинета, вдруг неожиданно кивает.       – Сомневаюсь, – тихо, но твердо говорит он. – Сомневаюсь, что смогу пережить «плохой финал». Блейз и Милли назвали меня трусом, а мать считает, что неправильно меня воспитала. И все они твердят о том, что если Поттер с Лордом справился, то с этим – и подавно. Как будто это можно сравнивать!       – Нельзя, – кивает зельевар. – И пока Поттер справляется отвратительно плохо. Но он пытается. А вот ты не сомневаешься, а прокрастинируешь. Мать твоя не права, а вот Забини и Булстроуд, возможно, недалеки от истины.       Драко вспыхивает краской на щеках и собирается вспылить, но Снейп останавливает его жестом.       – А ты не думал о том, как твои друзья справились с этим? Как приняли? И почему они вытаскивают Поттера из депрессии, говорят об одежде, игрушках, именах и прочей ерунде, только бы он не ныл по ночам в подушку? Ты их об этом спросил?       – Ну знаешь… – Драко поднимается со стула, а Снейп снова злобно усмехается.       – Сядь. И выпей зелье, – он левитирует ему склянку с успокоительным и продолжает распекать. – А вот я спросил. Знаешь, что мне ответила мисс Булстроуд? Что мужские роды – это квинтэссенция инстинкта продолжения рода, материнского инстинкта и самое верное средство от одиночества. Интересная точка зрения, и я даже, отчасти, с ней согласен. По крайней мере, Поттеру подходит.       – С чего бы это? – Драко после зелья начинает хуже реагировать. Или он действительно не догадывается?       – С того, что Поттер, по идее, сирота, если ты забыл, – разъясняет он. – Дальше продолжать или сам сообразишь?       – У него были родственники-магглы… – парирует Малфой, но слабо. Это не аргумент.       – А что ты знаешь о его жизни у них? – замечает Северус. – Если заинтересован, то спроси у своего отца – он, кажется, был не в восторге от того, что выяснил. Он и – не в восторге, Драко. Так что сомневаюсь, что Булстроуд в чем-то не права.       – А что знаешь ты? – цепляется крестник, и Снейпу надоедает толочь эту воду в ступе.       – То, что мне положено. Этого с лихвой хватает для любых выводов, – отрезает он. – А теперь, будь добр, определись уже наконец, чего ты хочешь, и дай мне поработать.       Драко еще несколько мгновений молча смотрит на него, а потом кивает, признавая разговор оконченным. Он уходит, а Северус снова принимается за работу. И снова принимается размышлять об их нелегкой доле: то Блэк, то Люпин, то Поттер…       То опять Блэк – когда Люциус снова заводит этот надоевший нескончаемый разговор о своем дорогом муженьке с Северусом. Как же он ему…              ***       Разговор с Ремусом вселяет в него надежду. Какой же оборотень… понимающий. Если бы не Блэк, по всем объективным причинам, Люциус выбрал бы Ремуса. Этого мягкого, сердечного, всепрощающего и доброго волшебника. И горя бы не знал. Но выбрал Блэка – и пожалел столько же раз, сколько порадовался. Хотя… нет, радовался чуточку больше, и прямо сейчас Люпин дает ему совет, как это «хорошее» приумножить, чтобы чаша весов всегда перевешивала в одну сторону. Люциус сомневается, что прими он сейчас Поттера, это бы помогло. Блэк бы не принял. Не поверил бы, стал бы опасаться и снова довел бы их до крайности. А значит, нужно действовать по-другому. Малфой и так уже испортил все, что можно, и ухудшать дальше не намерен. Он все еще при своем мнении насчет Гарри и не устает волноваться, но решать вопрос со связью нужно прямо сейчас. Дольше он не выдержит.       Депрессия приносит с собой головные боли. Бессонницу, скачки давления, легкую тошноту. Тоска грызет его, как термит – он и чувствует себя трухлявым деревом, готовым рухнуть в любой момент. Тоска безгранична и всеобъемлюща. Люциус не может нормально работать, не может есть и спать. Связь выкручивает ему руки, как заправский садист, и он больше не может терпеть эту боль. Эту тоску, томление, подавляемую страсть и разлуку. Скупые слова Северуса о Псе совершенно не утоляют этот голод. А вот слова Ремуса действительно дают надежду. Люциус ведь уже думал о том, что было бы, если бы они не были связаны. Что он хотел бы Блэка себе и тогда. А оборотень намекает на то, что Пес принял бы такой расклад. Если бы Люциус был с ним честным. Вот только одна загвоздка – Сириус не поверит. Каким бы честным и искренним он с ним ни был. Как Ремус себе это представляет? Да даже если бы Малфой упал перед ним на колени и признался в любви, Блэк бы только посмеялся над ним. Оценил бы шутку и приготовил бы каверзу в ответ. Но может быть, совет Люпина в том и состоял? Быть честным, несмотря ни на что? Ни на собственные убеждения, ни на недоверие Блэка. Возможно. Стоит попробовать. Надо только придумать план. Придумать с десяток вариантов, как этого самого доверия достичь – потому что с первого раза наверняка не получится. Ремус правильно заметил – Вуивр умеет добиваться своих целей. И он своего добьется.       Для начала нужно все-таки решить вопрос с Гарри. Да, он все еще вздрагивает от одной только мысли, но может быть, все-таки стоит дать этому шанс? Раз уж они все так в этом уверены. Справиться еще раз у Северуса о состоянии аврора, со всеми подробностями, и еще раз прикинуть, каковы вероятности. Пересилить себя и самому поверить, что это – возможно и это не плохо. Дети – это вообще прекрасно. Люциус станет дедушкой, а их род обретет наследника или наследницу. Если чуть прикрыть глаза на факт мужской беременности и сконцентрироваться на всех остальных, то на самом деле, все не так плачевно. Будет, если этот «неучтенный» факт не подведет. А что сделать, чтобы не подвел? Правильно – или помочь, или не мешать. Малфою ближе последний вариант, и он предпочитает волноваться за Поттера, не ставя того в известность.       Дальше – Сириус. Что он может сделать для него. Для него и для них. Наверное, для начала нужно напомнить Блэку, что они все еще супруги, и как бы Пес ни злился, а выполнять свои обязанности придется. Им нужно снова поговорить, прийти к какому-то «знаменателю» и определиться, что будет с ними дальше. А еще Люциусу нужно придумать, как заставить Блэка принять его. Он слишком долго позволял ситуации управлять ими, теперь нужно сделать наоборот. Взять все под свой контроль, и в первую очередь – мужа. И это будет одна из самых непростых задач в его жизни. Тут главное – действовать осторожно, осмотрительно и не торопясь. По строго определенному плану. У него уже есть кое-какие наметки, а недостающие детали он уточнит в разговоре с Северусом.       После нескольких дней томительных уговоров зельевар все же сдается и ужинает с ним в мэноре. Расслабляется за бокалом коньяка, и Люциус приступает к расспросам о Поттере.       – Зачем тебе это? Неужто ты решил изменить свое мнение? – фыркает Снейп.       – Чтобы изменить, нужно знать, что изменилось в ситуации, – поясняет Люциус, а друг приподнимает брови.       – Да неужто? Ты наконец решил взять себя в руки и вернуть контроль над происходящим? – усмехается он, и Люциус поджимает губы.       – Что, было так заметно?       – Я понимаю Драко, которому все это свалилось как снег на голову, но от тебя я такого не ожидал, – ворчит Северус. – Даже с учетом того, что тебя отвлекает магическая связь.       Малфой тоже грустно усмехается – да, отвлекает, и еще как. Так, что он совершенно потерял контроль над своей жизнью. Упреки Северуса закономерны. Как и то, что друг не стал раньше об этом сетовать – хотел, чтобы Вуивр сам к этому пришел. Сам понял, что стоит исправить. И Люциус благодарен ему за это – вмешайся тот раньше, и осознание не было бы таким всеобъемлющим. В противном случае он чувствовал бы давление с его стороны, но теперь он пришел к этому сам и готов двигаться дальше.       – Ну что ж, Северус, теперь я знаю, чего хочу.       – Даже не сомневаюсь, – ехидничает тот. – Опять власти над всем миром?       – Власти над своей жизнью и над Блэком, в частности, – улыбается Малфой, когда зельевар кривится. – И для начала, расскажи мне о Поттере. В подробностях.       Северус недолго молчит, задумчиво разглядывая его, а потом начинает рассказывать о последних трех месяцах действительно подробно. Со всеми выкладками, заключениями, опасениями и открытиями. О своих исследовательских заботах и о самом авроре – начиная самочувствием и заканчивая обстановкой на Гриммо. И так, помимо всего прочего, Люциус узнает, что у него будет внук. Просто отлично. Теперь уже можно начинать думать о поправках в завещании, об открытии новых счетов в Гринготсе и нескольких маггловских банках и о приобретении недвижимости – всем, чем он захочет поделиться с наследником. Сделать это теперь, когда Северус уверенно заявляет о 65 процентах успешного исхода «предприятия». Люциусу этого более чем достаточно – со всем остальным справится Поттер.       И теперь остается только Блэк. Северус снова ворчит, но и о Сириусе скупо рассказывает. О заботе о Поттере и Люпине, о дурацких идеях насчет второго «подопытного», об агентстве и помощниках. Люциус, конечно, пытается держать лицо, но Снейп все равно замечает отголоски негодования. Да, это опять магическая связь, но Северус еще не знает, что Вуивр и без нее недоволен тем, что внимание супруга обращено не к нему. А вот когда он об этом говорит, зельевар хмурится еще больше.       – Ты совсем сбрендил или представляешься? – вопрошает он. – Договора этого тебе мало стало?       – Да, как ни странно, – улыбается Малфой. – Я хочу его так, чтобы он сам этого хотел. Без магической связи.       – Ты сошел с ума.       – Отнюдь. Это – взвешенное решение, принятое со всей ответственностью, – уверенно говорит Люциус. – И я собираюсь сделать все возможное, чтобы никогда не пожалеть об этом.       Снейп замолкает, снова смотрит прищурившись и строго, но потом все-таки сдается – отговорить от чего-либо Вуивра, пожалуй, еще никому не удавалось.       – Ты знаешь мое к этому отношение, – недовольно отвечает он, и Люциус кивает – конечно, не может быть иначе.       – Знаю, – улыбается он. – Но все равно хочу попросить тебя о помощи. Можно самым изощренным способом.       – Вот еще. Опять руки марать, – отмахивается Северус. – Можешь все удовольствие оставить себе.       – Да я бы с радостью… – начинает Малфой, но он так и знал, что подбить на это друга будет непросто. – Но не знаю, с чего начать…       – Что за глупости, – отмахивается зельевар. – Можно подумать, ты забыл, какие гриффиндорцы, Люциус. У них же тысяча рычагов давления – выбирай любой. Возьми хоть ту же пресловутую жертвенность всему и всем, как у Поттера, и можешь крутить им, как захочешь. Я до сих пор не понимаю, почему ты раньше этим не воспользовался…       Снейп рассуждает не глядя на оппонента и совершенно не обращает внимания на то, что, упоминая прописные хогвартские истины, дает ему отличный совет. Вкупе с советом Люпина – этого хватит с лихвой.       – Раньше мне хватало договора, Северус. Но спасибо, что напомнил, теперь я знаю, что делать, – вот это действительно то, чего ему не хватало.       – Пожалуйста, – отрезает Снейп, еще раз давая понять, что не будет вмешиваться – у него и так забот хватает.       Но Люциус и не настаивает – ему достаточно и того, что друг говорит о рычагах давления – таких у гриффиндорцев действительно много. И еще больше – способов их использовать. Этот совет ничуть не хуже слов оборотня – Малфой обязательно выберет несколько излюбленных и воспользуется ими.              ***       Сириусу нравится Рикардо Мун. Он как будто встречает старого друга по увлечениям. Изобретатель рассказывает столько интересных историй, столько легенд, говорит о собственных исследованиях, о загадках и приключениях. Они проводят не один приятный вечер на Гриммо за чашкой чая или бокалом вина, но всегда в компании Ремуса и Гарри. Малыш очень быстро отвлекается от тяжелых мыслей в такие вечера, выглядит заинтересованным и оживленным. А у оборотня, после ухода Сопливуса, очень быстро на лицо возвращается улыбка – он тоже легко переключается. И это не может не добавить очков в пользу Муна.       Когда заходит речь о еще одном беременном, Снейп и Палитэ поднимают крик, и Сириус отчасти с ними согласен – сейчас важен только Гарри. Но в это же время Бродяга не может не понимать, что перед тем, как обнародовать эти данные, было бы неплохо попробовать еще раз. Еще раз испытать это зелье и пройти тот путь, что они начали. И у Сириуса действительно есть идея, кому бы он мог предложить решиться на подобное. Эдриану Томпсону. Ну а почему бы и нет? Да, он ушел из магического мира, выбрал жизнь с обычным человеком, но Сириус знает, что тот наверняка скучает по магии. Точно так же, как Бродяга скучал по ней в Азкабане. Да, там он мог хотя бы в собаку превращаться, а Эдриан мог колдовать втайне от мужа, но это не одно и то же с тем, как если бы они колдовали на Диагон-аллее. Ведь Сириус может ему хотя бы предложить. Все равно срок давности дела о его пропаже уже прошел – он не будет нести ответственности перед бывшим мужем по договору. И он наверняка хочет помириться с родственниками, которых так давно не видел. И самое главное – разве он бы не захотел ребенка от любимого человека? Да, мнения могут быть разными, но это не значит, что Сириус не может поделиться с ним возможностью. Эдриан его уже дважды выручал – разве Бродяга не может отблагодарить его таким способом? В конце концов, за спрос денег не берут. А если Эдриан откажется, то Блэк придумает другой способ его отблагодарить – он не забывает о добре, ему причиненном. Вот как только Гарри родит, и они обсудят эту возможность еще раз, вот тогда Сириус и пойдет к Томпсону. Он надеется, что сможет его порадовать.       Так же Сириус думает о Саре и Луисе – тоже, почему бы и нет? Эта парочка была готова на самые сумасбродные идеи и тоже могла согласиться стать необычными родителями. Сириус бы их поддержал не меньше, чем Гарри, и он не сомневается, что и его помощники справились бы с этой непростой задачей. Теперь дело остается только за Гарри и его будущим сыном.       Бродяга уже в предвкушении и не может дождаться. Он с радостью принимает идею Милли о детской и задумывается о перепланировке комнат. Детскую нужно обязательно разместить на одном этаже с комнатой крестника – желательно в смежную стену, но он собирается учитывать в этом и мнение Гарри. Они обсуждают комнату, дизайн, мебель, цветовую гамму, все вещи, что могут понадобиться – от пеленок до игрушек. Опять шутливо и в приподнятом настроении, но зато это прогоняет любые искорки тревоги из глаз Гарри. Ему не о чем волноваться – они позаботятся абсолютно обо всем.       Сириус чувствует такой прилив положительной энергии, что стремится поделиться ею со всеми. На Гриммо, конечно же, и так страстей хватает, и он с энтузиазмом берется за агентство. Они расправляются со всеми делами, что успели накопиться за время отсутствия Бродяги, и теперь берутся за новые. И любые – будь то эскорт редкого вида полуразумных магических грибов, устроивших миграцию из одного уголка страны в другой, хоть слежка за потенциально опасными ухажерами, хоть поиски сбежавшего дракона. Дел хватает, но они не забываю и о тех, над которыми все еще работают – о Людвиге просто невозможно забыть. Призрак оказывается шумным, смешливым, весьма немаленького ума и очень деятельным. Отныне ни одно дело не проходит без его участия. Они, конечно, поначалу отвлекаются на него, поясняя назначение предметов или историю событий, происхождение которых он пропустил за время своего «сна», но юноша быстро схватывает и даже иногда дает дельные советы. Именно он вместе с Денебом находят по крайней мере пять вариантов, как можно поместить призрака в картину. Изучают эти варианты они тоже сами, а пробуют самые простые из них под присмотром Сириуса. К сожалению, ни один из них так пока и не срабатывает – ни стандартное заклинание при написании «живой» картины, ни более сложные чары, которые используют при реставрации, ни ритуалы по «привязке» призрака к другому предмету. Но они не отчаиваются – есть и более сложное и сильное волшебство, которое следует сначала тщательно изучить со всех сторон, чтобы не причинить Людвигу неудобств и не потратить силы в пустую. Сириус уверен, что рано или поздно они и с этим справятся – найдут самый верный способ.       За всеми этими заботами незаметно подкрадывается лето, а вместе с ним и Малфой. Сириус готов взвыть от бессильного гнева, но не может не признать, что соскучился. Все это время связь терзала его изнутри – мучила кошмарами, сбивала сердце с ритма при одном воспоминании, забивала затылок невыносимой болью, а мысли путала в огромные узлы. Он уже ни дня не мог прожить, чтобы не пожалеть о том, что когда-то сделал. О том, что сейчас чувствует. Но Малфою-то плевать на это – он снова появляется в его агентстве и снова заводит тяжелый разговор.       – Я пришел напомнить тебе о том, что мы все еще супруги, Блэк, – он говорит серьезно, но устало. Сириус видит, что и Вуивру досталось от их связи, и не может не злорадствовать.       – Это ненадолго. Я, кажется, уже предупреждал тебя, – начинает Сириус, но Малфой останавливает его жестом.       – Ты говорил, чтобы я не приближался к Гарри, и я не делаю этого, – спокойно говорит Люциус и поднимается на ноги. Он обходит стол, за которым сидит Блэк, и останавливается возле него, нависнув. – Все остальное не изменилось, Сириус…       – Ошибаешься, – Бродяга тоже встает и оказывается вплотную к чужому телу. Между ними тут же возникает тепло и легкое движение воздуха, раскачиваемого магией. – Ты снова нарушаешь нашу брачную клятву. Видишь?       Он указывает на полупрозрачные искорки, тающие на чужих плечах, и Люциус только вздыхает. Они обещали принимать друг друга и поддерживать. Быть опорой на жизненном пути, и Малфой снова не следует этим обещаниям. На самом деле, если бы Сириус всерьез задумал развестись с ним, то договор считался бы аннулированным по вине Малфоя. На самом деле, Сириус давно мог бы это сделать, но не спешит к юристам и Регистратору. Вот о чем Люциусу стоило бы подумать…       – Вижу… – Малфой делает еще один глубокий вдох и продолжает тяжело смотреть в его глаза. – И я… не хочу, чтобы это продолжалось…       Он сглатывает, а потом укладывает руку на плечо Сириуса. Тот скашивает на нее глаза и вопросительно поднимает брови – кто же поверит?       – Мне все еще тяжело принять… произошедшее, – но Малфой продолжает. – И мне понадобится некоторое время, чтобы с этим смириться…       – Смириться? – Блэк тут же хмурится и сбрасывает его руку, но теперь Малфой хватает уже обеими и говорит настойчивей.       – Да. Понять, принять, смириться. Думать об этом хотя бы немного так, как ты, – он медленно ведет руками по его плечам, делает полшага вперед и прижимается в подобии объятия. – Я действительно хочу этого…       Сириус застывает в этой внезапной вспышке тепла и искренней нежности. Он немного ошарашен и сбит с толку таким необычным ходом Вуивра, но что-то тут не вяжется. Что-то тут… Интуиция поднимает голову, и Сириус фыркает прямо в складки чужой мантии.       – Хорошая попытка, Малфой. Пять баллов Слизерину за актерскую игру, – кривляется он. – Чего ты хочешь на самом деле?       – Только того, о чем сказал, – Люциус отстраняется, смотрит холодно, но кусает губы и выдает себя с головой. Он же не думал, что Бродяга действительно ему поверит? – И чтобы ты вспомнил, что все еще мой муж.       – Ты это уже говорил, Малфой. Конкретнее, – Сириус усаживается в рабочее кресло, а Люциус возвращается обратно к своему. – Если ты действительно не намерен мешать Гарри и мне, я подумаю над твоим предложением. Как ты и сам понимаешь, сейчас развод – не самая моя «приоритетная» задача. Да и Гарри я бы не хотел волновать попусту. Но можешь даже не сомневаться, что я пойду на любые крайние меры, если ты меня вынудишь. А пока я готов тебя выслушать.       – Надо же, сколько чести… – ехидничает Люциус, но почти сразу же прикусывает себе язык, а Бродяга усмехается – конечно же, Вуивру всегда что-то от него надо. Это и раздражает неимоверно, и отчего-то греет самолюбие. – Но ты прав, Сириус, мне от тебя «что-то» надо. Можем даже новое соглашение заключить, раз ты так меня боишься…       – Я боюсь не тебя. И не за себя, – поправляет его Бродяга, и вот теперь шутки между ними кончились.       – Я могу дать тебе Обет, что не причиню вреда Гарри, – ему больно от этих слов – от того, что Блэк мог так о нем подумать, и от того, что действительно ему не верит. – Потому что нужно мне только то, о чем я говорю – уже поползли слухи о том, что мы не появляемся вместе на людях. А я, как ты знаешь, люблю чужое внимание, но только то, которому рад сам. Мы почти три месяца не выбирались «в люди» – подозрения о разводе в «Пророке» мне не нужны.       – И что, опять званые ужины, деловые сделки и игры в гольф с магглами по воскресеньям? – ай да Малфой, ай да сукин сын!       – Именно, – жестко говорит Люциус. – А еще – успокоившаяся хотя бы немного магическая связь. На тебя смотреть жалко, а мне приходится пользоваться косметическими чарами. Это мне, и в моем-то возрасте.       – Бедный-бедный, несчастный Малфой, – ерничает Сириус. – Старость подкралась незаметно?       – Пять лет разницы – скоро и тебя догонит, – Вуивр продолжает смотреть с приговором в глазах, и Бродяга решается.       – Вынужден тебе отказать, Малфой, твое предложение…       – Это не предложение, Блэк, – быстро перебивает Люциус. – Это – констатация факта. Мы снова будем встречаться на людях или ты думаешь я нашим разводом тоже не смогу воспользоваться?       Вот тут Сириус замолкает – об этом он и правда не думал. А ведь ситуация, меж тем, и правда серьезна настолько, что Малфой тоже не гнушается говорить о разводе. Ситуация с Гарри и неподтвержденная связь довели его до крайности. И только теперь Сириус видит, насколько Люциус вымотан по-настоящему. Его состояние даже хуже, чем тогда, когда Сириус только вернулся из маггловского Лондона. На этот раз Малфой собирается расстаться с ним только по собственной инициативе.       Догадка отчасти шокирует и заставляет струну внутри натянуться и зазвенеть – впервые связь чувствует реальную угрозу от своих обладателей. Вот теперь-то они готовы на все. Особенно тот, кто не бахвалится в пустую и желает этой связи больше всего.       – Ладно, я подумаю, Малфой, – кривится Сириус, но сдается – в чем-то Вуивр и прав…       – Нет, Блэк. Завтра у нас обед с графом Лувье или мы идем к Регистратору, – отрезает Люциус.       – И ты признаешься, что нарушил клятву? Ни в жизнь не поверю, – фыркает Сириус, а Малфоя поднимает из кресла чуть ли не магией.       – Признаюсь, Блэк, – он склоняется над столом, тянет Сириуса за воротник и снова оказывается лицом к лицу с супругом. – Признаюсь, что готов снова тебя изнасиловать, только бы успокоить этот невыносимый магический голод. Или ты идешь на уступки, которые я предлагаю, или мы разводимся к чертям. Я так больше не могу!       – И кто же в этом виноват? – шипит Сириус в ответ, а Малфой отпускает его.       – Мы снова будем об этом? Просто согласись, – он устало переступает с ноги на ногу и смотрит с болью и грустью.       Но этот номер редко проходит с Сириусом – он ему больше не верит. Но зато верит своим чувствам и отчетливо слышит то, что говорит им связь – он действительно на пределе. Бродяга не знает, будет ли лучше снова начать встречаться – это все равно что манить умирающего от жажды в пустыне миражом оазиса, но и оставить все как есть больше нельзя. Если раньше он наделся, что, пустив все на самотек, «выплывет» куда-нибудь, то Малфой делать этого не намерен. И приходит к нему со своим решением проблемы.       – Черт с тобой… – кивает он и отворачивается к окну, чтобы не видеть торжества на лице Вуивра.       Тот уходит молча, и Бродяга подозревает, что позже он пришлет ему сову с подробностями о встрече, а еще о том, что он снова пожалеет о своем решении.