Кузнечик

Мама уволилась, так и не дождавшись зарплаты, и пошла работать к тете Наташе. Детям было велено никому об этом не говорить, потому что тетя Наташа торговала джинсами. Мама тяжело переживала это падение, но отец не мог вытянуть семью в одиночку, и ей пришлось наступить на горло собственной гордости. Теперь дома была еда, но не было мамы. Она постоянно моталась за товаром с огромными клетчатыми сумками, лишь изредка появляясь дома. Кузнечик с Сережкой сами готовили ужин себе и отцу, сами стирали, сами прибирали. Однажды поздно вечером мама рыдала на кухне, рассказывая, как всю дорогу тряслась над деньгами, потому что ехала в одном вагоне с откинувшимися зэками. Детям в это время полагалось спать, но мамины горькие жалобы прорывались сквозь закрытую дверь, и Кузнечик, слишком взвинченный, чтобы уснуть, не мог не подслушать. Большая часть денег уходила на раздачу долгов, в которые, оказывается, родителям пришлось влезть в самое голодное время, поэтому никаких излишеств все равно не было. Но теперь хотя бы Сережке не приходилось донашивать за Кузнечиком протертую до дыр и трижды перелатанную одежду. А еще мама принесла им обоим по две пары джинсов, и Кузнечик не мог на них нарадоваться. Конечно, в школе почти сразу же объявили войну «уличной» одежде и стали требовать вместо джинсов и спортивных штанов брюки. Пришлось маме добывать еще и черные джинсы, которые издалека вполне походили на обычные брюки. Наличие новой одежды сделало пребывание в школе более терпимым, но вот дома обстановка совсем испортилась. С тех пор, как Кузнечик взял на себя вину за пропавшие деньги, отец стал придираться к нему еще больше, и отсутствие мамы ситуацию не упрощало. Теперь ремнем прилетало и за тройки, и за плохо вымытую посуду, и за показавшийся слишком дерзким взгляд. Сережку отец почти не трогал, и хотя бы этому Кузнечик был рад. Когда в школу пришли представители спортивных секций, Кузнечик запретил себе и думать об этом. Но секции были бесплатные, и он не удержался. Долго-долго терзался, придумывая, как подступиться к отцу, надеялся, что мама успеет вернуться, но набор был уже в четверг, а мама должна была приехать не раньше пятницы. И в среду вечером Кузнечик решился. Рассказал про занятия по плаванию, про тренеров, про новый бассейн у соседней школы. — Там всё бесплатно, только надо плавки и шапочку для бассейна, — неловко заключил он. — Ну и? — спросил отец. — Можно? Отец долго, с сомнением разглядывал Кузнечика, будто бы давая понять, какого он мнения о его спортивных перспективах. Потом коротко ответил: — Как хочешь. О шапочке и плавках ничего не сказал, а спрашивать Кузнечик побоялся. Ну, может быть, сходить и записаться, а на выходных помыть машины и заработать. Или у мамы попросить, она уже к тому времени вернется. Раз отец разрешил, протестовать не будет… Но отец внезапно сунул Кузнечику несколько мятых купюр: — Хватит? — Д-да, спасибо, — пробормотал Кузнечик, понятия не имея, сколько ему нужно и сколько дает отец. Вообще-то какая-то часть его хотела сказать, что отец ему должен за велосипед, что это все равно его деньги, что он даже и просить не должен бы, что всем долги раздали, а ему — нет, но он понимал, что это низко. И поэтому просто сунул деньги в карман. — Кстати, как в школе дела? — спросил отец. — Нормально. — Дневник покажи. Кузнечик вздохнул. Двоек и троек там не было, зато было замечание: «Очень грязно ведет тетради, вырывает листочки!!!» Конечно, вырывает. Потому что сами вечно просят достать двойные листочки, а откуда их достать, если не из тетради? А потом пересчитывают и за недостачу ругают. А грязно — так это из-за ручки, паста совсем не сохнет. — Я смотрю, ремень тебя ничему не учит, — сказал отец. — Раздевайся. Кузнечик неуверенно посмотрел на него, и отец повторил: — Совсем раздевайся. Что на этот раз? Кузнечик стиснул зубы, стараясь унять дрожь, и стал раздеваться. Хорошо хоть, Сережка у своей Синявки. Перед соседями-то не стыдно, это отцу пусть стыдно будет, что он его бьет. А вот при Сережке орать не хотелось. Отец полез в узкое пространство между стеной и шкафом и выудил оттуда Ларискину скакалку. Сама Лариса дома давно не жила, а скакалка вот осталась. Темно-коричневая с оранжевыми ручками. И сейчас отец сложил скакалку вдвое, несколько раз обмотал ее вокруг руки, сжав в кулаке оранжевые ручки, и указал Кузнечику на диван. Кузнечик попятился, но отец свободной рукой ухватил его за плечо и уложил на живот. И сразу же начал хлестать по всему телу, от лопаток до пяток. Наверное, крики были слышны не только соседям, но и вообще всей улице. Наверное, даже дома у Синявки Сережка слышал брата, получающего несоразмерно строгое наказание. Да что там, наверное, даже инопланетяне, направившие случайно свои радары в сторону Земли, всё слышали. Когда Кузнечик наконец смог подняться, его сильно качнуло, но он удержался на ногах. Завернулся в черно-красную клетчатую накидушку с кресла, побрел из большой комнаты в ванную. Очень хотелось наполнить ванну холодной водой и лежать в ней вечно — или хотя бы до тех пор, пока тело не остынет до комнатной температуры. Но в ванне громоздились тазики с замоченным бельем, а это значило, что придется нагнуться, чтобы их достать. Да в любом случае пришлось бы нагибаться, чтобы вставить в ванну пробку, а Кузнечику сейчас хотелось шевелиться как можно меньше. И если уж совсем честно, он вряд ли смог бы лежать на спине — даже в воде. Он сбросил накидушку, намочил холодной водой банное полотенце и завернулся в него. Побрел к себе, лег на кровать и каким-то непостижимым образом уснул. Разумеется, ни на какое плавание разрисованный скакалкой Кузнечик не пошел.