Become better for me

Очнулся Чонгук в небольшой комнате, где находились лишь одноместная кровать, явно вытащенная из какой-то помойки, и деревянная тумбочка, на которой стоял стакан воды и тарелка с кашей. Как в тюрьме. Парень усмехнулся, переведя взгляд на руки, что были покрыты мелкими ссадинами и следами от верёвок. Становится немного спокойнее — он провёл тут не так много времени. Медленно поднимаясь с жёсткого матраса, который был небрежно положен на кровати, Чон чувствует, что боль почти исчезла. Подойдя к тумбочке и успешно подняв стакан, он медленно отпивает чуть больше половины, вовремя отстранившись, ведь запас ограниченный. С недоверием глядя на миску, Чонгук уже разворачивается, как недовольное бурчание в животе нагло нарушает тишину, заставив парня невольно зажмуриться, так как голова отреагировала на резкий звук очередной болью в висках, вновь растекающейся по всему телу. Постояв ещё минуту, Чон всё-таки берёт в руки уже остывшую тарелку овсянки, неуверенно наклоняя её. Слизкая масса послушно ползёт в угол, что оказался ниже середины, оставляя после себя противный, липкий след. С отвращением смотря на еду, Чон наклоняет миску в другую сторону, заставляя кашу вернуться на своё место. Разочарованно выдохнув, парень всё же пробует, недоверчиво отпивая с края миски. Приторно-сладкий вкус обжигает язык, разлетается по всему рту, а после медленно стекает в горло. Тут же поморщившись, Чонсо звонким стуком ставит тарелку обратно, сразу же закричав недовольное «блять», и высовывает язык. Чонгук всем сердцем и душой ненавидит сахар. — Кто это готовил? Нахуя столько сахара? — не обращая внимания на уже привычную боль в висках, Чон гневно топает ногой по полу, непрерывно матерясь всеми существующими и несуществующими словами. Крепко жмурясь, он семенит из стороны в сторону, изредка врезаясь в холодные стены, за что те так же получают пару ласковых в свой адрес. В порыве злости ударяя себя по бедру, парень кричит уже от боли, что обрушилась на ничем не заслужившее это бедро громким шлепком. — Как же вы меня заебали, блять! — надрывая горло, неожиданно окрепший Чонгук не прекращает кричать. — Хоть покормите нормально, сволочи, — подбежав к двери, тот начинает нетерпеливо стучать по ней, вновь раздирая и так не до конца зажившие раны, от чего недовольно шипит. Спустя несколько минут он всё же отходит от двери и изнеможённо падает на кровать, что с жалобным скрипом прогнулась под мускулистым телом парня, грозя сломаться. Перевернувшись на спину, Чон начинает с интересом разглядывать пустой потолок, в своем сознании вырисовывая на нём достаточно забавные картинки. Проводя лучики вымышленному солнышку, тот постепенно успокаивается. Хотелось бы сейчас лежать под солнцем где-нибудь на пляже, наслаждаться сочными фруктами и непрерывно звонить Юнги, рассказывать, как ему хорошо, слыша на другом конце трубки такое родное, недовольное ворчание. Опомнившись, Чонгук глядит на лампочку, что слабым светом освещает небольшую комнату, постепенно осознавая, что до сих пор без малейшего понятия, где он. Ладонь поспешно шныряет в карман, в котором должен находится телефон. Пусто. Спохватившись, парень начинает рыскать по остальным карманам, в попытках найти хоть что-то, однако не находит ничего, кроме двух подушечек мятной жвачки, давно затерянных в самой глубине куртки. Вспомнив о самом главном, Чон судорожно тянется к правой ноге, стягивает с той носок, но и там его встречает лишь пустота. Разочарованно застонав, парень вновь опускается на ненавистный матрас, мысленно проклиная себя. Итак, сейчас он неизвестно где, без оружия, без денег и даже без телефона. Прикрывая глаза в попытках успокоиться, Чон слышит приближающиеся шаги, а после лязг ключей в замочной скважине. Мгновенно вскочив, Чонгук наблюдает за медленно открывающейся дверью, на другой стороне которой постепенно появляется лицо разгневанного полицейского. — Ты чего тут разорался? — мужчина окидывает вскочившего парня презрительным взглядом, крутя указательным пальцем у виска. Явно торопясь собраться, полицейский совсем не подумал о внешнем виде, одев лишь грязную футболку с пятном на спине, что очень выделялось на светлой ткани и до жути узкие джинсы, грозящие в любую секунду треснуть на далеко не самых худых ногах. Смачно сплюнув на пол, мужчина проходится взглядом по комнате, после снова переводя тот на парня. — Что-то не устраивает? — Не устраивает ли? — насмешливо улыбаясь, Чон изогнул бровь. — Вы даже еду готовить не умеете, — кивнув в сторону тарелки, тот садится на кровать. Где-то в глубине души здравый смысл кричит ему прекратить, проигнорировать издевательство, однако чувство гордости берет верх, и Чонгук вновь усмехается. — Это, — правой рукой показывает на тарелку, будто без этого жеста уже раскрасневшийся от злости полицейский не поймет, о чём идёт речь, — Отвратительно. Зря. Очень зря. Чонгук понимает, что только что подписал себе смертный приговор. Грубить полицейскому, да ещё и по всей видимости находясь в его доме — одна из самых глупых идей, которые Чон когда-либо воплощал в жизнь. Первой было попадание сюда, естественно. Поэтому сидя в метре от уже полностью разгневанного мужчины, он мысленно начинает отсчёт. И не ошибается. — Да как ты… — захлебываясь в собственной слюне, которая так некстати полилась из открывшегося рта, медленно стекая по линии подбородка прямо на пол, мужчина закричал так громко, что лампочка, державшаяся лишь на одном проводе угрожающе затряслась, будто предупреждая, что больше не выдержит. Глаза, будто кровью налитые, с явной ненавистью смотрят в сторону парня, будто пытаясь прожечь в том дыру, а может, и всего Чонгука целиком. Особенно тогда, когда вместо испуга на лице парня был виден лишь смех, засевший где-то глубоко в горле и отвращение, направленное не только на миску с овсяной кашей, но и на самого мужчину, что так и не смог вымолвить не слова. Вместо этого он грубо схватил Чонгука, поставив на ноги, а после с громким таким стуком впечатал в стену. — Что же вы за полицейский такой, раз поднимаете руки на… — оборвавшая предложение пощёчина проходится прямо по левой щеке, оставляя после себя жгучий, красный след. — Своих клиентов, — заканчивает Чонгук, осторожно потирая болящее место, — Зачем же вы так. Сказать что полицейский ошарашен — ничего не сказать. Клиентов? — Клиентов? — озвучивая свои мысли, мужчина с явным непониманием смотрит на парня, который, увидев реакцию, вновь улыбается. Улыбка эта не из приятных — она не похожа на ту, что расцветает на губах искренними радостью или счастьем, нет. С таким выражением лица Чонгук обычно слушает последние слова своих незапланированных жертв, после чего, понимающе кивнув, сворачивает тем шеи. Чон не любит убивать, однако сейчас это желание растекается в нём намного больше обычного, заставляя парня испугаться самого себя — он никогда не хотел таким становится. Поэтому лишь слегка кивнув, тот вновь расплывается в устрашающей, нужно признать, улыбке. — Именно. Разве вы не получите деньги за то, что посадите меня? — старательно жестикулируя, парень вдруг обрывается, поднимает указательный парень и слишком уж наигранно удивляется. — Однако почему мы не в полицейском участке, и даже, — тот делает паузу, вероятно намереваясь сказать что-то очень важное, — Не в тюрьме? Мужчину как током прошибло. От осознания того, что этот парень возможно всё понял, его невольно бросает в дрожь. Привези он Чонгука в полицейский участок, того бы сразу же признали виновным, и, особо не заморачиваясь, отправили в тюрьму. Но это не то, что нужно Ким Сончжону. Не для этого он так усердно работал все эти годы. Прятать у себя дома человека, у которого на совести по меньшей мере около сотни убийств – такое же преступление. Однако он никогда не был честным полицейским, поэтому для него не составляло труда для начала выпытать у преступника нужную ему информацию, а затем сдать настоящим, честным полицейским. А может, справится саму. Особенно с тем человеком, из-за которого на тебя свалился прожорливый «сын», несущий за собой одни проблемы. Он никогда не любил тратить деньги, но ещё больше не любил Ким Тэхёна, что так резко ворвался в его жизнь, не имея с собой ничего, кроме органов. С того самого дня его жизнь стремительно покатилась вниз, неся за собой не только денежные убытки, но и понижение на работе, ведь до дрожи в коленках честный Тэхён рассказал его коллегам о неизвестном мужчине, которого тот допрашивал практически каждый день. Чуть не лишившись головы в тот день, парень понял, что для того чтобы жить, нужно выбросить свою честность и правильность куда подальше и закрыть глаза на всё происходящее. Дважды повторять не нужно – так он и сделал. — Вопросы тут задаю я, — всеми силами пытаясь скрыть от Чонгука волнение, полицейский зашипел. Пряча за спиной дрожащие руки, тот осторожно отошёл на два шага, а после, всё же опомнившись, продолжил. — И никакой ты мне не клиент, — стараясь смотреть куда угодно, но на на лицо парня, отводит взгляд, разглядывая идеально белую стену. — Господин полицейский, — медленно отходя от стены, Чонгук приближается к мужчине, остановившись в шаге от того. Кажется, они поменялись ролями. — Что-то подсказывает мне, что и вы играете не по правилам, — вмиг поменявшись в лице, тихим шепотом добавил то, что полицейский так боялся услышать. Он боится. Чонгук понимает это по его растерянному взгляду, по дрожащим рукам, которые мужчине всё же не удалось скрыть даже за широкой спиной, а главное — былая уверенность в его тоне испарилась, будто её никогда и не было. Загадочно улыбаясь, парень кладёт свою руку на плечо полицейского, заставляя посмотреть на себя. Тот смотрит на него с некой неуверенностью, что потом сменяется на… Жалость? Чон ожидал чего угодно, но точно не того, что мужчина со всей силы ударит его в живот, от неожиданности заставив парня мгновенно упасть, от резкой боли прижав коленки к груди. Доставая небольшую рацию из заднего кармана штанов, он шепчет тихое «сюда», после чего возвращает ту на предназначенное для неё место. Не успев среагировать, парень вновь получает ногой теперь уже по лицу, после чего мучительно шипит, закусывает нижнюю губу в попытках сдержать крик и пытается подняться. Обеими руками схватив ноги мужчины, Чонгук тянет те на себя, заставляя полицейского упасть на колени, тут же вскочив тому на спину и с силой вцепившись руками в шею. Со всей силы сжимая её, Чонгук укладывает указательные и средние пальцы рук напротив друг друга, готовясь сделать заключающее для мужчины движение, как за спиной раздаются поспешные шаги, а по голове бьют чем-то очень тяжёлым. Не выдержав, Чон вновь падает прямо на холодный пол, чувствуя, что сейчас снова отключится. Ему смешно. Он, Чон-непобедимый-Чонгук, уже второй раз отключается в руках у врага. Он, Чон-самый-сильный-Чонгук не смог одолеть какого-то жалкого полицейского и оставил того в живых. Он, Чон-самый-смелый-Чонгук сейчас трусливо лежит на полу, не в силах даже пошевелить рукой. Стыдно. Но ведь так устроен человек, и не отключиться от удара стальной битой было бы максимально сложно, поэтому парень всё-таки опускает веки и мгновенно засыпает, успев услышать лишь недовольное кряхтение полицейского и беспокойный шепот где-то справа.

***

— Тэхён? — напуганный мальчишка лет десяти стоит в пяти метрах от окна, держа в руках только что сорванные яблоки и ошарашенно таращась на старшего, что испуганно сжался при упоминании своего имени. Парень медленно поворачивается, тут же встречаясь глазами с не менее встревоженными младшего и облегчённо выдыхает, ведь напротив него стоит не отец. Возможно, получится договориться. — Давай так, — опуская взгляд на спелые яблоки, что им запретили трогать под любым предлогом, Тэхён неуверенно улыбается, пытаясь внушить доверие младшему брату, которого видел лишь пару раз, — Ты... — Мы оба ослепли на это утро, — Ким младший с надеждой смотрит на парня, медленно убирая руки с запретным плодом за спину. Получив от того одобрительный кивок, тот благодарно улыбается, и, крикнув радостное «Сонхо, я иду» убегает, оставляя дрожащего от холода парня наедине со своими мыслями. Тэхёну не верится, что избежать наказания удалось таким лёгким способом, но он, определенно, рад. И ему вовсе не обидно от того, что у него даже не поинтересовались, что он, обутый в домашние тапочки, забыл на улице в минусовую погоду. Совсем нет. Вспомнив, для чего он покинул столь желанную аллею, Ким торопливо засеменил к окну, попутно дыша на замёрзшие кулачки, что совсем не согрелись в кармане старой толстовки. Дойдя до окна, он осторожно толкает то во внутреннюю сторону, привычно просовывая вторую руку в открывшееся пространство. Однако в этот раз ладонь упирается в до безобразия прозрачное стекло, что Тэхён протирает каждую свободную секунду, ведь более увлекательного занятия, чем смотреть на улетающих вместе с летним теплом и радостью птиц, он себе не нашел. Отец категорически против любой работы и даже старшей школы, ведь «мышь должна сидеть тихо, а не соваться к нормальным людям». Поэтому уже три года Ким просто сидит дома, каждый день помогая по хозяйству, выслушивая бесконечные упрёки и издевательства от отца и кажется, медленно сходя с ума. Непонимающе нажимая на стекло и, к своему ужасу, убеждаясь в том, что окно действительно заперто, парень нервно сглатывает. Приподнимаясь на носочках, тот заглядывает в свою комнату, где дверь чуть ли не распахнута, а из замочной скважины той торчит серебряный ключик. Мысленно хлопая себя по лбу, Тэхён опускается на корточки, после чего начинает беспокойно теребить забавные помпоны на своей обуви. Выцветшие от времени зелёные тапочки уже пропитались осенней влажностью, которая вынуждает кожу пальцев на ногах сморщится, а сами пальцы посинеть от холода. Парень резко поднимает голову, услышав где-то вдалеке женский голос, что с каждой секундой неумолимо приближался, заставляя юношу ещё больше пригнуться, в надежде, что его не найдут. Конечно же, нет. — Говорю же тебе, он не глуп. Наверняка прячется где-то на заднем дворе, — невысокая брюнетка медленно шла по протоптанной дорожке сада, сопровождая неторопливые шаги недовольным бормотанием в трубку телефона. Наткнувшись на спрятавшегося юношу, та пропела тихое «нашёлся» и окончив вызов, не спеша подошла к Тэхёну. Улыбнувшись, та присела на корточки, уставившись на испуганного парня. — Вот ты где. Ким чувствует себя маленьким котёнком, которого окружили огромные стаи собак, намереваясь сейчас же наброситься и разорвать миниатюрное тельце в клочки. Наверное, женщина сидящая напротив — страшнее всех бешеных дворняг вместе взятых. Ким Джинён на вид миленькая и правильная, а в реальности же — воплощение самого дьявола. Если отец унижал Тэхёна в открытую, даже не пытаясь выражаться порядочно, то мачеха тщательно выискивала фразы, что смогут задеть за больное. Ким предпочёл бы в очередной раз быть избитым отцовским ремнём, нежели провести даже минуту в обществе этой жестокой дамочки. И сейчас, смотря в глаза, в которых читается что-то между насмешкой и фальшивым сочувствием, парень уже успевает пожалеть, что решился на вылазку именно сегодня. Когда с уст женщины слетает первое «Кто тебя воспитал таким непослушным? Кем была твоя мать?» Тэхён решает, что лучшим решением будет просто сдаться отцу. Да, его снова тщательно отлупят, но ведь он уже не маленький, потерпит. Поэтому юноша медленно поднимается на затёкшие от неудобного положения ноги, и, бросив на женщину взгляд, пропитанный обидой и ненавистью, что он так долго копил в своём сердце, срывается на бег, покидая шокированную мачеху, оставляя ей лишь непонимающе глядеть вслед убегающей фигуре, которая скоро скрывается за углом. Такого она явно не ожидала.

***

Шлепок. Тэхён прикусывает губу в попытке сдержать рвущийся наружу болезненный крик, заменяя тот на еле слышное «Айщ», больше похожее на предсмертный писк раздавленной мыши. На глазах уже давно выступили слезы, что с каждой секундой медленно стекают по щекам, стягивая кожу неприятной плёнкой. Разъярённый отец грубо проходится ремнем по дрожащему телу, оставляя на нём красные, а местами уже даже синие следы, не обращая внимания не на них, не на тихие всхлипы юноши, что тому всё же не удалось подавить. Ловко перевернув ремень к руке, мужчина бьёт уже железной частью ремня по худым рукам, заставляя парня от неожиданности вскрикнуть и с глухим стуком упасть прямо на дорогущий ковёр, что семья Ким приобрела на каком-то аукционе за круглую сумму денег. Моля о пощаде, Тэхён медленно ползет вперёд, надеясь как можно быстрее избавиться от этих мук, однако получает лишь очередной удар по оголённой заднице. Ему уже не столько больно, сколько противно от осознания того, что он должен раздеваться перед совершенно чужим человеком, который использует его лишь тогда, когда самому нужно. А ещё ужаснее то, что он не в силах изменить абсолютно ничего. Сил ему не хватит даже чтоб в буквальном смысле встать на ноги, не говоря уже о каком-то протесте в сторону отца. Поэтому он лишь жмурится, шепча отчаянное «скоро всё закончится» и мысленно гладя себя по голове. Всё будет хорошо.

***

Это уже начинает надоедать. Открывая глаза, Чонгук готовится увидеть очередную белую комнату, похожую на палату в психбольнице, или, может, до жути тёмный подвал, кишащий серыми крысами и насквозь пропахший одиночеством. Да всё что угодно, но не это. Парень лежит, руками и ногами прикованный к железному столу, холод которого с каждой секундой проникает всё глубже, замораживая всё тепло, которое каким-то магическим способом до сих пор держится в изнеможённом теле. У одной из стен стоит шкаф с прозрачными дверцами, так и кричащих «посмотри в меня», чтобы после зло ухмыляться, смотря на нотки ужаса, мелькающие по всему лицу смотрящего. Всё что парню удается рассмотреть — набор ножей и кусачки, вселяющие страх одним лишь своим видом. Чон отчаянно пытается двигать всеми конечностями, до каждого сантиметра зафиксированными в прикреплённых к столу наручниках, тихо хрипя из-за нечеловеческой усталости. Старательно жмуря глаза, парень пытается забыть всё только что увиденное, закончить этот кошмар как можно скорее, проснуться, увидев перед собой обычную комнату, в проёме двери которой стоит разозлённый, но одновременно жутко милый Мин, кричащий какой Чонгук лентяй и что пора сматываться, пока ещё не поздно. Но вместо этого железные двери открываются, впуская в помещение счастливого полицейского, в руке которого та самая тарелка с овсяной кашей. На этот раз на нём надета полицейская форма с до блеска вычищенными черными туфлями, а на поясе подвешен пистолет и не менее сверкающие наручники. Он оглядывает парня, улыбаясь во все тридцать два жёлтоватых зуба, после чего, радостно кивая самому себе, подходит к старательно «спящему» Чонгуку и с силой ударяет свободной рукой по шее парня, на что тот реагирует глухим кашлем. Никак не ожидавший такого Чон медленно открывает глаза, всеми силами пытаясь сохранить самообладание, однако вместо этого лишь с нескрываемым страхом глядит на мужчину. — Чего уставился? — последний кивает на тарелку, что нашла себе место на краю стола, — Ешь. Чонгук с недоверием косится на тарелку, после чего вновь переводит взгляд на полицейского, губы которого всё ещё растянуты в страшной улыбке. Парень непонимающе хмурит брови, когда его рот насильно открывают и вливают липкую и до жути сладкую кашу, что противно оседает на вкусовых рецепторах чем-то до жути отвратительным и определённо несъедобным. Не успев среагировать, Чон давится холодной массой, безуспешно пытается выплюнуть, что из-за лежачего положения выходит крайне сложно. Лишь маленькие струйки светло-коричневой каши текут по подбородку, падают на дорогую куртку, растекаясь по черной ткани грязными пятнами. На глазах рефлекторно выступают слёзы, почти сразу же испаряясь на горячих от напряжения щеках. Проглотив ненавистную овсянку, парень крепко сжимает обе челюсти, гневно уставившись на буквально смеющегося полицейского, в чьем взгляде нет ни капли человечности или даже сожаления. Если на людях мужчина пытался хоть как-то сдерживаться, вести себя максимально спокойно и сдержанно, то тут, в комнате с нагнетающим страх и волнение шкафом, он превращается в настоящего монстра, способного даже убить человека ради собственной выгоды. — И так, — полицейский переводит взгляд на полупустую миску, — Перекусил, а теперь продолжим. Из заднего кармана брюк он достает складной ножик, ловко раскрывает все восемь лезвий одним лишь движением большого пальца, а свободную руку не спеша кладёт на горло парня, слегка надавливает на то, и, почувствовав чужое напряжение, так же медленно отстраняется. Мужчина проводит одним из лезвий по щеке Чона, оставляя на той лёгкий, едва заметный, но существующий порез. На царапинке выступают капельки крови, что потом превратятся в тонкую корочку, тщательно защищающую ранку, не давая ничему плохому проникнуть внутрь, сломить физически абсолютно здорового, но морально уже давно мёртвого парня, дать прожить тому ещё немного, помогая слепо следовать за лучами надежды, что иногда мелькают на тёмном пути, который матушка-жизнь сама выбрала для Чонгука, решив забрать отца. Парень тихо шипит, злобно смотря на мужчину, что словно не видит в своём занятии ничего странного и продолжает разукрашивать бледное лицо Чона неглубокими царапинами. Полицейский нездоро́во улыбается, проводя последнюю линию на лбу юноши, а затем убирает ножик обратно в карман, непринуждённо разводя освободившимися руками. — Мне продолжить, — полицейский проводит указательным пальцем по кровоточащим ранкам, тем самым вызывая жгучую боль на всём лице, — Или ты наконец хоть что-нибудь скажешь? Мужчина медленно подходит к шкафу, параллельно бубня что-то понятное лишь ему, открывает стеклянные дверцы, вынуждая те негромко скрипнуть и достаёт небольшие кусачки, в очередной раз улыбаясь собственным мыслям. Чонгук поднимает голову, беспокойно смотря на чёрный затылок, что медленно двигается, противоположной частью головы разглядывая нечто железное, скрытое за широкой спиной полицейского. Когда тот поворачивается, к своему великому ужасу парень разглядывает у него в руках настоящие хирургические кусачки, которые доктора используют для рассечения костей. Пару раз нажав на рукоятки, показав полную исправность предмета, полицейский не спеша подходит к железному столу. С непоколебимой улыбкой он зажимает небольшой участок кожи на тыльной стороне ладони, и, под негромкий, но не менее болезненный крик парня вырывает ту до такой степени, что в уже не безобидной ране виднеется мясо. Бордовая, как дорогое вино, что Чонгук так и не попробовал, кровь стала обильно вытекать из открытого участка, заставляя парня зажмуриться. От своей руки ведь не убежишь, оставляя ту позади и постепенно забывая, как самый страшный кошмар. Чон пытается сосредоточится на своём сбитом дыхании, что получается крайне плохо и медленно открывает глаза. Тёмно-красная жидкость пугает даже больше улыбающегося мужчины, про которого Чон уже успел позабыть, испуганно пялясь на свою ладонь. Разорванная кожа до жути жжёт, и, будь на месте Чонгука кто-то другой, он бы определённо уже взвыл от нечеловеческих мук, однако у брюнета будто разом отключились все эмоции и чувства. Лишь страх, непонятным образом сковывающий всё тело, одна лишь паника от вида крови и ощущения той на своей собственной ладони, только желание как можно скорее заснуть, и, быть может, никогда не просыпаться. — Сынок, гляди, — мужчина в соломенной шляпе машет руками, зовя к себе маленького Чонгука, — Прямо в яблочко. Подбежав к тушке мёртвого кролика, что подобно тряпке распластался на траве, мальчишка испуганно прикрывает глаза небольшими ладошками, выглядывая сквозь маленькие пальцы и тут же прячась назад. — Папа, убери, — Голос Чона задрожал, заставив отца недоумённо исказить бровь, — Там же кровь. Мужчина послушно прячет мёртвое тело подальше в кусты, после опустившись на корточки перед испуганным Чонгуком, успокаивающе гладя того по спине. Неуверенно открывая глаза, мальчик берет отца за руки, сразу же обнаружив там подозрительно пугающую жидкость и начинает плакать. — Ну ты чего, — непонимающе глядя на сына, мужчина вытирает запачканные руки о подол длинной рубашки. Он даже не мог предположить, что реакция сына, который «я самый смелый» и «что бы не случилось, я спасу тебя, пап» будет именно такой. — Успокойся, — кладёт уже чистые руки на плечи парня, — Настоящие мужчины не плачут. Не плачут. Болезненная пощёчина по и так ноющей щеке заставляет парня мгновенно прийти в чувство, вновь пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме левой руки. Чонгук с неким раздражением рассматривает уже успевшее надоесть лицо полицейского, который, не найдя стула, нагло усаживается прямо на его онемевшие ноги. Мужчина разворачивается так, чтоб мог не поворачивая головы видеть лицо парня, а улыбка тут же превращается в абсолютно прямую линию, что делает мужчину ещё более пугающим. — Чон Чонгук, — полицейский тщательно выговаривает каждый слог, особенно акцентируя фамилию, — Думаю, вы уже догадались, что мне нужно. — Никак нет, сэр, — собрав все силы в кулак, парень максимально непонимающе захлопал ресницами, заставляя глаза сидящего напротив тут же вспыхнуть гневом. — Если ты сейчас же не сдашь мне всю информацию про тебя и твоего дружка, — лицо мужчины исказил гнев, заставляя густые брови почти вплотную сойтись над переносицей, — Я убью тебя, сукин сын. — Убивай, — «мне всё равно» остаётся неозвученным. В край разозлённый мужчина выхватывает пистолет, прочно зафиксированный на поясе и подаётся вперёд, приставляя тот прямо к виску парня. Последний профессионально изображает спокойствие, что ещё больше злит уже и так разгневанного полицейского. Взбесившись, мужчина нажимает на курок, готовясь лицезреть прекрасную картину, однако раздаётся лишь негромкий щелчок пустого оружия. Чонгук облегчённо выдыхает, прежде чем на его голову обрушиваются несколько ударов стволом того самого пистолета, после чего следует серия ударов прямиком в живот, вынуждая Чона до боли в глазах жмуриться, пытаясь в очередной раз не упасть в обморок. Через минуту он, к своему удивлению чувствует как ослабевают хватки наручников, а после и вовсе пропадают, оставив после себя лишь красные следы и никчёмную, по сравнению с остальной, боль. Отказываясь открывать глаза, Чонгук лишь осторожно слушает громкие ругательства полицейского и отдалённый голос кого-то неизвестного. Парня что есть силы пинают в бок, скидывая прямо на пол, после чего проходятся по ослабевшей спине и оставляют лежать на холодном полу в абсолютной неизвестности. Услышав громкий хлопок двери парень открывает глаза, ошарашенно разглядывая пустую комнату. Был бы он хоть капельку сильнее, может, и поднялся бы, однако сил не было даже на что, чтобы просто пошевелить ногой. Он вновь прикрывает веки, отчаянно пытаясь оставаться в сознании, но внезапно открывшаяся дверь и «ты меня понял» полицейского за ней так или иначе вынуждают Чона открыть глаза. У двери стоит в буквальном смысле дрожащий парень, чье лицо полностью скрыто в темноте. Чонгук закатывает глаза — каких-либо гостей ему сейчас хотелось в последнюю очередь. Он удручённо выдыхает, решив всячески игнорировать появление незнакомца. Ему вовсе не составит труда поспать запертым в комнате с абсолютно неизвестным человеком. Легко. — И так сойдёт, — шепчет Чонгук, изнеможённо прикрывая глаза. Уж что-то, а сон ему необходим в первую очередь. С остальными проблемами он разберётся чуть позже.