сейчас и после

      Необычно было смотреть на мир вот так: заглядывать в лица людям, что шли навстречу, толкаться плечами, пробираясь по тесной улице, видеть так близко громадные колонны сияющих стеклянных зданий, которые казались монолитными и несокрушимыми. Долго, однако, прогулка не продлилась — копы мелькали в толпе, спешно пробираясь к нему. Юнги попытался скрыться — немного повилял меж улиц, а в конце сделал вид, что запаниковал, и забежал в какой-то переулок, где его и взяли. Если бы знающие его люди могли сказать об этом что-нибудь, то они бы заверили, что он не особо-то и старался уйти от них. И оказались бы правы.       Именно поэтому он находился в маленькой пустой комнате, имеющей лишь один выход и одно непробиваемое окно с титановым напылением, через которое умники из АТ наблюдали, как он пускал слюну на металлический стол. Доза напряжения, полученная перед отключкой, казалось, превратила его мозги в фарш. По крайней мере, так он чувствовал себя, когда очнулся, — дезориентированным, безучастным и крайне несоображающим. В глаза бил яркий свет, исходящий от люминесцентных ламп по периметру комнаты. Волосы прилипли ко лбу, и Юнги, поморщившись, ощутил, как растрескалась корочка засохшей крови на виске.       Он сфокусировал зрение и осмотрел комнату. Двое парней в форме стояли по углам, держа в руках по пневматическому пистолету с кетамином. Убойное оружие было запрятано в чехлы на поясе — судя по всему, убивать Мин Юнги никто не собирался. Перед столом, возвышаясь над Юнги, стоял старый приятель — Чон Чонгук, в той же форме АТ, с серебристыми нашивками командора на груди. Дослужился.       — Как самочувствие? — спросил он.       — Хочешь знать? — едва шевеля языком, уточнил Юнги. — Хреново. — Немного подумав, он рассмеялся. — Было очень горячо.       Чонгук не выглядел особо сопереживающим. На его лице с мягким от природы выражением читались строгость и сдержанность. Оно так и говорило: «Если хочешь вести себя, как клоун, то пожалуйста, но только ты один». По его хорошо сложенной, крепкой фигуре становилось понятно, как он вырос, каким сильным стал за те пять лет, что они не виделись. Либо виделись через экран, когда Чонгук толкал антиреволюционные речи, а Юнги дрых перед телевизором в убежище после очередного преступления против СКБ. Случались и обратные встречи: как в тот раз, когда Юнги засветил свое лицо, прикрытое банданой, прямо в камеру разведывательного дрона, после чего вся страна увидела в новостях его глаза. А глаза у него были узнаваемыми.       Так или иначе, Чонгук, представший перед ним в комнате допроса, был уже другим человеком. Не тем мальчиком, которому Юнги приносил еду, о котором заботился. Это был командор АТ, гребаный ублюдок, что выпустил пулю Чимину в лоб. А мальчик умер.       Чонгук пододвинул к нему электронную папку.       — Здесь подробно, вплоть до фотографий, перечислены все твои преступления. Изучи их внимательно и подумай, готов ли ты оказать добровольную поддержку или хочешь пройти всю процедуру, предусмотренную законодательством.       Придав своему виду ироничной задумчивости, Юнги ответил:       — Даже не знаю, возможно, я бы предпочел третий вариант? Как насчет «послать допросителя на хер»?       — И все же взгляни на список, — нисколько не тронутый, сказал Чонгук. — Нам нужен хакер. Не ты.       — Я в курсе. Но только, вот же незадача, хакера я никакого не знаю.       И незнание было к лучшему. Юнги много раз общался с ним, с этим парнем, который называл себя «Ви», но никакой информацией о нем не владел. В основном с ним работал Чимин. Ви ломал и переписывал изнутри матрицу, создавал вирусных червей, программы для кражи данных, программы-фантомы и локальные бомбы, а большая часть всей его подсети была покрыта черным льдом. Это очевидно был лучший из лучших, и он в одиночку противостоял всей ораве СКБ, что глохла у компьютеров в башне министерства.       С тех пор, как Чимин погиб, он почти не выходил на связь.       — Может быть, и не знаешь, — кивнул Чонгук. — Но мы знаем. Нужно просто получить от тебя подтверждение. Добровольно это будет гораздо легче.       Юнги без удивления приподнял брови.       — Неужели.       — Мы так или иначе получим эту информацию. Никому не нужно, чтобы ты вредил себе. Прежде всего это в твоих интересах.       — Хватит заливать, Чонгук, — Юнги устало наклонил голову. — У вас есть только один метод допроса. После того, как этот милый разговор закончится, ты отведешь меня в другую, менее приятную комнату. Там меня подключат к машине и досконально изучат мой мозг, после чего я превращусь в овощ и не смогу даже подобрать свою челюсть. Я видел, что случалось с людьми после таких процедур, и знаю, как оно бывает.       — Так случается лишь с теми, кто отказывается сотрудничать.       — Сотрудничество — звучит слишком сказочно для ребят, которые не умеют слушать ничего, кроме того, что хотят услышать. Или кроме того, что им нужно услышать по протоколу. Именно за этим такие люди, как я, и существуют.       — Я узнаю эти слова. Такими речами ты кормил меня в детстве. Меня и других.       Юнги не удержался от смеха.       — Я тебя просто кормил. Знаешь, едой. Поэтому ты стоишь передо мной сейчас, такой здоровый и красивый. Вон, мышцы нарастил. А был тощим мальчишкой.       — Это попытка надавить на мою совесть? — приподнял бровь Чонгук.       — Нет, — с улыбкой ответил Юнги. — Людям, у которых есть совесть, не нужно давить на нее, понимаешь? Для того, чтобы испытывать вину или сострадание, им не нужны упреки. А ты просто… — он разочарованно покачал головой, теряя всю насмешку. — Ты просто потерянный человек, Чонгук. Уже все.       Некоторое время Чонгук смотрел на него, словно раздумывая, после чего с прежним невозмутимым видом вздохнул.       — Я знаю, что у тебя есть поводы злиться на меня, — голосом чуть более мягким произнес он. — Мне правда жаль, Юнги. Я не желал Чимину смерти, как не желаю смерти тебе или кому-либо еще. Я делаю свою работу. То, что считаю правильным.       Юнги торопливо опустил глаза. Боль, что со временем становилась лишь сильнее, и ярость, и черная, как грозовая туча, ненависть — все это обожгло его изнутри так сильно, что вспышки можно было углядеть в зрачках. Если бы Чонгук увидел его взгляд, он бы понял все. Юнги не мог этого допустить. Чудовищным усилием воли заставив себя успокоиться, он посмотрел на Чонгука и произнес:       — Мне жаль тебя.       Ложь.       — Ты давно потерял контроль над своими действиями. Сейчас начнешь затирать мне о том, что всегда хотел для людей лишь лучшего, старался ради блага других. И я тебе поверю, потому что я видел это. Когда тебе было пятнадцать. Но пятнадцать уже позади, и ты натворил слишком много дерьма с тех пор.       Чонгук смотрел на него прямо, не перебивал и не шевелился — замер статуей. Будто отключился, как андроид, чтобы переждать самую скучную часть мероприятия и не засорять память лишним текстом. Юнги ощущал себя единственным живым человеком в комнате. Отчаяние разрасталось в нем с каждым произнесенным словом — от четкого осознания, что его не услышат, и от великой нужды вопреки этому высказать, наконец, все человеку, в котором от Чонгука осталось лишь лицо.       — Чимин был братом тебе. Как и я. Но ты поставил общество выше нас — сделал то, против чего мы боролись всю жизнь. Сейчас ты один. Никого у тебя нет.       Юнги невесело рассмеялся, и этот смех осел кривой улыбкой на его губах.       — Знаешь что? Я даже понимаю, почему они тебя приняли. Такими людьми, как мы с тобой, очень легко управлять. Просто дай им то, во что они поверят, и они порвут за это глотки. Мы способны на любовь, привязанность… чувства, которыми легко воспользоваться. Это то, что ваш идеал, ваш закон убивает в других. Ты мертв, Чонгук. Но это был, нахер, твой собственный выбор.       За этими словами комнату накрыла тяжелая тишина. Спустя несколько секунд Чонгук открыл рот и заговорил размеренно, уверенным тоном, словно зачитывал рекомендацию из инструкции:       — Твоя точка зрения слишком узка. Обвиняя меня в злодействе, ты совсем не думаешь о том, что настоящим злодейством все это время были вы сами. Вандализм, терроризм, кражи и взломы государственных объектов, поджоги, бесконечная череда разрушений, которые уже очень долго не дают людям чувствовать себя в безопасности. Знаешь, почему Чимин мертв? Потому что он был убийцей. Он был опасен.       Юнги сжал челюсти.       — А еще, — ровно продолжил Чонгук, — в его спинном мозге был незаконный интерфейс для проникновения в сеть. Чимин умер бы рано или поздно просто потому, что постоянно его использовал. Это мучительная смерть, и тебе пришлось бы ее наблюдать, не находя себе места от бессилия. Пуля в лоб была милосердием.       — Как ты смеешь, — Юнги вскочил со стула. Охрана из АТ наставила на него транквилизаторные пистолеты, но ему было уже все равно. — Как ты, черт тебя дери, смеешь говорить, что был милосерден, лишив жизни человека, который до самого конца доверял тебе?       — Если бы не я выстрелил, — Чонгук смотрел ему в глаза, не мигая, — тогда в его смерти был бы виноват ты. Потому что он все делал только ради тебя. Ты можешь винить меня, но должен знать, кто из нас двоих его убийца.       Бессильная злость сковала тело Юнги. Она нарастала, становилась все сильнее, пока он не выдержал — занес кулак и со всей дури ударил по столу, чтобы ощутить боль и прийти в себя. Лицо Чимина, рухнувшего наземь с красной дырой во лбу, всплыло в памяти — это было мгновение, навсегда ставшее его личной пыткой. Чонгук знал об этом и умело этим пользовался. Слова, искренние или нет, были для него лишь инструментами давления, лишения воли — это то, чему его обучили на службе АТ.       Ну а если он действительно верил в них, тогда… Юнги было мерзко даже подумать о том, насколько плохо Чонгук знал Чимина, знал их всех. Быть может, он изначально не был частью их семьи — потому что был устроен по-другому. Думал по-другому. Искал того, кому сможет подчиниться, а не того, кто поможет ему выбраться из-под гнета несправедливого закона.       Быть может, вина лежала на Юнги — брошенные дети не верили в любовь и добро; эти чувства воспринимались ими как обман, хитрость, в то время как палка, бьющая по спине, казалась самым честным признанием. Дети неслись под палку, желая учиться ее правилам и оставаться на ее стороне, потому что такой урок преподала им жизнь. Возможно, Юнги не стоило любить Чонгука так сильно — ведь, похоже, ответной любви он так и не заслужил. Ни он, ни кто-либо еще. Чонгук просто был лишен способности любить, если милосердием он считал убийство человека, которого когда-то называл братом.       — Я знаю, что ты делаешь, Чон Чонгук, — тихим, сухим голосом произнес Юнги. Его собственная любовь к Чонгуку обливалась последней кровью и окончательно умирала. — Ты играешь. Точно так же, как ты играл хорошего друга, затем хорошего товарища, а сейчас хорошего человека. Все, что ты делаешь и говоришь, — ложь, и ты наивен, если думаешь, что после стольких предательств, после всего того кошмара, который ты сотворил с моей жизнью, ты сможешь меня обмануть.       Чонгук мельком глянул в угол комнаты — туда, где располагалась камера, затем вернул свой взгляд на Юнги.       — Я буду честен с тобой, чтобы тебя успокоить. Те чувства, о которых ты говоришь, я их понимаю. И знаю очень хорошо, — заверил он. — Но они отличаются от твоих. Твоя цель в том, чтобы всегда идти против ветра, и лишь потому, что ты — одиночка, а есть — большинство. Ты борешься, чтобы бороться. Хосок, Чимин, Намджун… все они были бы сейчас со мной, а не с тобой, если бы ты не потянул их в это бессмысленное сражение. Они бы приняли общество таким, какое оно есть, а не придумывали себе врагов. Во мне есть любовь — мне противны страдания, я хочу, чтобы каждый из моих друзей жил в спокойствии и безопасности. Но, если они предпочитают бороться, значит они умрут, потому что борьба причиняет боль. Как тебе причинила боль смерть Чимина.       Юнги почувствовал покалывание в шее — это был сигнал. Он бессильно рассмеялся и утер слезящиеся глаза. Намджун не подвел — и хорошо. Значит, Юнги все-таки был прав. А Чонгук, может, и не был мертв. Но и жив тоже не был.       — Ты, нахер, ничего не знаешь о любви. Только то, что об этом тебе рассказала ваша гребаная система. Вторить кому-то всегда легче, чем говорить от себя. Единственный, кто мог бы тобой гордиться, Чонгук, это твой бог. Но машины этого не умеют.       Он медленно поднялся со стула, протянул руку и ухватился за наплечные ремни на груди Чонгука. Тот особо не сопротивлялся — даже наклонился ближе, вовсе не выражая страха. Браслеты, что сковывали Юнги по запястьям, опасно загорелись красным, готовые подарить его телу разряд прекрасной боли.       — Значит, знаешь мои чувства? — негромко произнес Юнги, глядя прямо ему в глаза. Тот, кто убил любовь его жизни, тот, кто был ему семьей, — уже давно всего лишь винтик в большом механизме, пожирающем человеческое начало. — Тогда ты все поймешь сейчас, Чон Чонгук. Поймешь, что меня волнует только одно благо — мое собственное. Потому что больше у меня никого нет.       Его начали оттаскивать, но Юнги вцепился крепко — он не собирался отпускать Чонгука с миром. Не на этот раз.       — С тех, пор, как Чимина не стало, у меня в жизни была только одна цель. И она исполнится прямо сейчас. Ничто тебе не поможет — тебя даже по кусочкам собрать не смогут.       Завизжала сигнализация. Голос из динамика объявил: «Бомба!» Последнее, что увидел Юнги, — ужас в широко раскрытых глазах Чонгука.