сейчас и после

      Компания из пяти мальчишек пробежала мимо, и Юнги отошел в сторону, чтобы не столкнуться с ними. Их громкие голоса и топот ног распугали птиц, что умывались в грязной луже, и те, яростно хлопая крыльями и разбрызгивая воду вокруг, улетели прочь из переулка. Из-за угла послышался сигнал затормозившего автомобиля и ругань на смешанном языке.       Этот район считался промышленным и почти полностью, за исключением неспециализированных жилищных зданий, принадлежал корпорации Кимов. Если поднять голову, можно было увидеть большое количество строительных кранов и тянущиеся ввысь железобетонные конструкции — будущие металлургические и машиностроительные заводы, жилье для рабочего класса и торговые точки. Там, в этом темном и мертвом районе, почти не было никаких признаков жизни, кроме постоянно работающей техники. А совсем рядом с ним, буквально на окраине, располагались жилые дома и улочки, искрящиеся от света, заполненные магазинами, барами и игровыми комнатами. Эти кварталы совсем не походили на чрезвычайно оживленный центр города, где нельзя было протолкнуться от количества людей, где звуки музыки и рекламы не утихали ни на мгновение, но и они пестрили жизнью, пусть и более спокойной, не такой яркой.       Юнги нравились эти места и их необычная, устаревшая архитектура: старомодные геометрически причудливые конструкции ресторанов и кафе, подсвеченные арочные проходы между улицами, развалившиеся колонны и редкие, почерневшие от времени статуи в камне домов. Жилища нового типа имели совершенно иные формы и казались тяжелыми, громоздкими, хотя и более надежными. Но было в этой естественной старине нечто необыкновенное, непривычное, что невольно цепляло. Дороги были старыми, их покрывали трещины с едва пробивающейся зеленью и цветные сленговые надписи.       Местные редко обращали внимание на Юнги, даже если он был одет и выглядел по-другому. Его опрятный костюм и белое лицо никак не подходили к толпе, в которой у каждого от работы или наркотиков кожа посерела и сморщилась, а одежда была громоздкой и запакованной в бесцветные дождевики. Люди на рынках, замечая его, кричали громче и предлагали всевозможные товары, даже нелегальные — ни для кого, а уж тем более для торгашей не было секретом, что даже власти зачастую приобретали что-то запрещенное. Юнги в эти дела не лез. Ему не за чем были стимуляторы или оружие — первое не имело никакого смысла, а второе выдавалось начальством.       И все же приходил он не ради работы и не потому, что ему симпатизировал район. Всякий раз, когда он оказывался здесь, маршрут был одинаков и сиял в голове, словно неоновый указатель. Ему нужно было зайти в один из дворов, к пятидесятиэтажному дому, который ничем не отличался от десятков таких же, затем подняться на лифте до двадцать шестого этажа и, пройдя по коридору до конца, постучать в дверь квартиры номер семьсот двадцать. Ритуал был не столь част, но привычен, и даже чем-то нравился Юнги.       После этого на пороге показывался черноволосый юноша по имени Чимин. Как всегда заспанный, в одних шортах, с татуировками, рассыпанными по телу, и сдержанной, приветливой улыбкой. Он отходил в сторону, чтобы пропустить Юнги в небольшую чистую квартиру, где царил утренний полумрак, где скомканные простыни валялись на полу, а электронные часы показывали девять часов до полудня.       — Чай, кофе? — спросил Чимин, хотя и знал, что Юнги ничего такого не надо. А потом ухмыльнулся: — Может быть, тосола?       — Нет, спасибо, — ответил Юнги. Возможно, он хотел бы сказать что-то вроде «пошел ты» — так, как Чимин учил его, но не мог себе разрешить.       Все квартиры этого здания были одинаковой планировки: одна спальня и столовая-кухня, разделенные между собой стеной-перегородкой. Все окна, на балконе и в спальне, были завешаны поломанными жалюзи, на подоконниках лежали пачки сигарет и пепельницы, планшет с открытой новостной статьей, датируемой вчерашним днем, и пара пустых стаканов из-под чая с засохшими на дне листьями. Вдоль кирпичной стенки тянулось несколько длинных полок, где стояли книги, но их было столь мало, что полки казались скорее пустыми, чем заполненными. Чистая раковина поблескивала серебром металла, в зеркальной панели над столешницей и плитой можно было увидеть собственное отражение. На столе в кухне располагался большой компьютерный экран с клавиатурой и старого образца телефон, на котором мигала желтая лампочка. Балкон был заполнен коробками, в которых хранились документы со старой и новой работы, а также некоторые бесхозные запчасти и ненужная техника.       Юнги ничего не высчитывал, когда приходил сюда. Иногда ему этого хотелось. Они с Чимином познакомились совершенно случайно и подружились неожиданно — Юнги впервые понял, что может иметь друзей при том, кем он был и чем занимался. Для Чимина разницы особо не было. Он относился к Юнги так же, как к любому другому человеку. Они, если сопоставить, оказывались полными противоположностями — от самой природы и до вида деятельности, тем не менее ничто из этого не стало преградой для того особенного, что зарождалось между ними. По крайней мере так Юнги называл это — «особенное». Ничего подобного прежде он не имел и считал такие отношения необыкновенными.       С первого взгляда Чимин казался обычным парнем, молодым и едва окончившим десятилетнее обучение, однако на самом деле он бросил учебу еще будучи подростком и работал танцором в баре, где толкал контрабанду имплантов. Подпольная сеть «Тошиба», принадлежащая одному из главарей-якудза, была широко распространена в Сеуле и за его пределами. Она являлась одной из важнейших структур общества, уничтожив которую пришлось бы по кусочкам собирать всю систему, — настолько глубоко она проникла в самые основы. Импланты, черные клиники, контрабанда, сборки — все это имела «Тошиба». Чимин принадлежал к ней, к одной ее крохотной, но важной части. В отличие от Юнги, Чимин мог бы убить его рано или поздно — это не было бы своеобразным объявлением войны с властью, корпоративные машины для того и были созданы, чтобы не терять людей. Но Чимин этого не сделал — наоборот, зная о нем все, он впустил Юнги в свой дом.       Его жизнь была преступной, но личность — нет. Он не поддерживал антикорпоративную пропаганду, не ненавидел тех, кто стоял выше и каждый день мечтал избавиться от него и ему подобных. Он увлекался чтением, фотографией и боевыми искусствами, а еще пением и танцами — и во всем этом был действительно хорош. Он много улыбался, и Юнги думал, что он действительно получал удовольствие от жизни. Чимин был хорошим человеком — так он думал, поэтому, забывая о статусе и обязанностях, доверял ему.       — Я пришел поговорить о твоей работе, — сказал Юнги.       Он не просчитывал ничего, когда приходил к Чимину. Но не на этот раз.       Чимин чуть помедлил задумчиво, затем кивнул на один из кухонных стульев, приглашая тем самым к разговору. Сам он прислонился спиной к книжным полкам, и его рука плавным, привычным движением поднялась и достала сверху пачку сигарет с зажигалкой. Его тело было стройным и поджарым, на руках и ногах отчетливо проступали мышцы. Всякое движение выходило гладким и уверенным, словно Чимин знал в своем теле каждую мышцу и то, как она движется. Наблюдать за ним было интересно - никто из тех, кого Юнги довелось видеть, не был на него похож. Намджун, например, несмотря на спокойствие характера, обладал удивительно резкой походкой, отрывистой жестикуляцией и торопливой речью. Сокджин, когда шел, слегка проседал вниз и шаркал ногами по полу. По большей части как агенты охраны, так и работники лабораторий были экономны в своих движениях, так как всегда много торопились, либо были сосредоточены.       Тело Чимина было телом танцора, и Чимин владел им искусно, как послушным инструментом — каждое движение было хорошо подчинено его воле, которая знала, что должно быть изображено.       — Я слушаю, — сказал Чимин, выдыхая из легких густой дым с ароматом яблока. Хоть его грудь размеренно, неторопливо вздымалась, читающееся в позе напряжение и участившийся пульс говорили о том, что он был слегка взволнован.       — До меня дошли слухи о крупной сделке Тошибы в Инчхоне. И я знаю, что Чонгук послал тебя.       Большая часть действий Тошибы не была засекречена для лица того уровня, которым обладал Юнги. По нескольким причинам: во-первых, Тошибе не за чем было шифроваться и прятаться — хоть они и находились вне закона как такового, существовал негласный принцип неприкосновенности, поддерживаемый с обеих сторон и обеим же сторонам выгодный; во-вторых, Юнги принадлежал к сети крупнейшей корпорации Сеула, а его современные программы позволяли проникать в любые системы и отслеживать множество ситуаций в реальном времени, и такие технологии от Тошибы были в значительной степени далеки.       — Да, это так, — подтвердил Чимин, стряхивая пепел в пустую коробку из-под собы. — И?       — Откажись.       Чимин приподнял бровь.       — Прости?       — Я попросил — откажись. На этой неделе состоится национальная похвальная церемония. Будут проводиться жесткие досмотры в метро и на выездных границах, все люди, багаж и машины будут сканироваться с помощью дроидов. Тебе не выбраться из города с банком чип-трипов в кейсе.       Чимин в последний раз затянулся и потушил недокуренную сигарету. Внешне он не выглядел впечатленным или обеспокоенным, но Юнги точно установил учащение его пульса. Сизая дымка с кисловатым ароматом неподвижно окружила воздух вокруг них.       — Что ж, вау, — улыбнулся Чимин, складывая руки на груди. Это движение также вышло неповторимо изящным. — Спасибо, что пришел предупредить меня об этом. Правда, я ценю твою поддержку. Но я в курсе и насчет церемонии, и насчет досмотров. В этом-то и суть — быть пойманным.       — Зачем? — спросил Юнги.       — Я только отвлекающий маневр. У меня не будет чип-трипов, только искусственная бомба в кармане.       У Юнги лишь секунда ушла на примерное построение плана.       — Это очень опасно, Чимин. Даже если бомба будет ненастоящая, тебя обвинят в попытке террористического преступления и заключат в Содэмун.       Содэмун никогда не считался тюрьмой в полном смысле этого слова. Крупных преступников, осужденных пожизненно, ссылали в тюрьму Анян. Тех, кого государство подвергало экспериментам, либо же, как оно называлось, «перевоспитанию», «коррекции», — тех отправляли в Содэмун. Оттуда люди также не выходили никогда. Либо вместо них выходил кто-то другой, имеющий право называть себя гражданином.       Чимин выразительно пожал плечами, сохраняя расслабленный вид.       — В Содэмун я проведу не больше месяца. Если повезет, мой срок составит всего пару недель. Думаешь, Чонгук целенаправленно ссылает меня на обработку мозгов? Он обо всем позаботился, Юнги. К тому же, — неожиданно грубо заговорил он, и его темный взгляд остро блеснул, — ты думаешь, я сам хочу влезать в это? Я не смогу отказаться, даже если захочу.       Юнги нахмурил брови, случайно повторяя жест, который часто видел у Чимина и Намджуна, когда они были чем-то озабочены.       — Почему?       — Потому что меня убьют, — весомо произнес Чимин, глядя на него, как на идиота. — Моя работа предполагает такие рейды. Увы. Здесь по состоянию здоровья не отпросишься.       — Если твою угрозу сочтут серьезной, тебя могут убить на месте.       Чимин фыркнул от смеха. Юнги нравилось видеть его радостным, смеющимся, но в тот момент он не совсем понимал, чем было вызвано такое веселье.       — Я не боюсь.       — Тебе стоило бы.       На некоторое время между ними повисла тишина. Золотистые полосы света медленно ползли по стене и едва задевали бедра Чимина, словно пронзая его золотыми стрелами. Юнги, видевший для себя единственный интерес в том, чтобы наблюдать за ним, отчетливо видел, как постепенно менялось его настроение. Это проявлялось в деталях: в том, как выступили его желваки, в сжавшихся линией губах, в небольшой морщинке между бровей. Все больше плохих эмоций можно было различить в его лице.       Что стало причиной таких перемен, Юнги с точностью определить не мог, поэтому лишь терпеливо ждал какого-либо ответа. В какой-то момент Чимин оторвался от книжных полок и легкой походкой приблизился. Юнги почувствовал, как маленькие пальцы Чимина касались его подбородка.       — Скажи мне вот что, Юнги. Почему ты веришь Намджуну?       Голос его звучал тихо.       — Он использует тебя, как щит и как оружие, вот и все. Он ставит на тебе эксперимент, потому что для него ты просто научный интерес. Необычный виток развития. Ты же умный, Юнги, можешь мгновенно понять, кто тебе врет, а кто говорит правду. Так почему?       Юнги был увлечен, разглядывая его темно-карие глаза без всяких вкраплений. Они казались чистыми, даже прозрачными. Практической пользы в этом не было, но у Юнги всегда был особый интерес к тому, чтобы узнавать о Чимине что-то: начиная тем, какую одежду он выбирал, и заканчивая перечнем его болезней. В свою очередь, он также делился тем, что Чимина интересовало в нем.       — Я не использую эту функцию рядом с Намджуном, — ответил он.       Чимин поджал губы, словно недовольный ответом, хотя Юнги лишь сказал ему правду.       — Если тебе придется решать, я или Намджун, кого ты выберешь?       В его голосе были нежные нотки просьбы, идентифицировать причину которых казалось затруднительным. Он хотел правды, лжи? Быть может, за этим вопросом скрывалось нечто большее, принадлежащее контексту, либо вычленяемое между строк?       — Я выберу Намджуна, — стандартно произнес Юнги.       Чимин опустился ниже и соединил их лица, прижавшись губами к его губам. Это было краткое, но мягкое движение, от которого осталось быстро остывающее тепло и немного влаги. Насколько Юнги знал, оно называлось «поцелуй» — по крайней мере именно так сказал ему Намджун, когда Юнги спросил его, чем занимались он и Джин за стеклянными дверями лаборатории. Точного значения этого слова Юнги не знал, но, исходя из собранной информации, предполагал, что это был один из способов выражения чувств, только более интимный, чем слова.       Выбрать какую-либо реакцию из перечня имеющихся было сложно, поэтому Юнги остановился на нейтральном, но искреннем «спасибо». Раньше Чимин никогда не обращался с ним подобным образом, и, возможно, это означало новую ступень доверия в их отношениях. Если так, то это был важный этап, ведь кроме Чимина Юнги больше не имел друзей.       — Зачем? — все же спросил он, в ответ на что Чимин рассмеялся и легко хлопнул его по щеке.       — Не знаю, я уже давно хотел. Это странно?       — Думаю, что да.       Чимин рассмеялся сильнее, но этот смех звучал не совсем так, как в других случаях, если он, например, забавлялся над шуткой или над реакцией Юнги на что-нибудь необычное. Он отстранился, сел на соседний стул, и в то же время раздался легкий стук — это его голая пятка отбивала ритмичную дробь по полу.       — Хочешь, чтобы я извинился?       — Нет, — ответил Юнги, озадаченный таким его состоянием. Убедившись, что Чимин не собирался больше ничего добавить, он вернулся к теме, с которой пришел: — Ты должен убедить Чонгука не посылать тебя. Пусть это будет кто-то другой. Придумай что-нибудь, чтобы не подвергать себя опасности.       — Я же сказал, что не могу.       — Чимин…       — Кстати, — Чимин вскочил с места и направился в спальню. Юнги молча наблюдал за ним. — У меня есть кое-что для тебя. Подожди, — раздался его голос из-за стены.       Очень скоро Чимин вернулся и протянул Юнги некую вещь. Это был маленький плоский прямоугольник, покрытый прозрачной защиткой, в котором Юнги узнал обыкновенную карту памяти. Судя по всему, она была дорогостоящая и купленная на чистом рынке — с большим количеством места для данных и крошечным логотипом «Ханва» на уголке.       — Что на ней? — спросил Юнги, поднимая взгляд.       — Кое-какая ерунда, — махнул рукой Чимин. — Посмотри, как появится свободное время. Если, конечно, захочешь. Как я уже сказал, на ней нет ничего важного.       — Я посмотрю, — пообещал Юнги, убирая карту во внутренний карман пиджака. В этот момент поступил вызов по внутреннему каналу. — Еще раз подумай над тем, что я тебе сказал, Чимин. Позаботься о себе.       Он поднялся со стула и вежливо поклонился на прощание.                            Кабинет Намджуна располагался на семидесятом этаже лабораторий. Он представлял собой светлое, просторное помещение с рельефным окном, через которое можно было увидеть простершийся до самых лысых гор Сеул — поблескивающий металлом серый город, что напоминал собой объемную диаграмму. Громадные голографические вывески, динамично сменяющие друг друга надписи, интерактивная реклама — лишь это пестрое движение света делало столицу живой. То, что происходило внутри нее, оставалось тайной для наблюдателя у этого окна.       Намджун, одетый в строгий бежевый костюм, сидел за широким застекленным столом и изучал заметки к собственным схемам. Когда Юнги вошел, он улыбнулся через прозрачный экран и вернулся к работе. В ожидании, когда он закончит, Юнги присел на кресло в углу комнаты, где и пребывал обычно, если не был занят работой.       — Где ты был? — поинтересовался Намджун, листая страницу за страницей. Сложные чертежи механизмов сменяли друг друга, скользя под его длинными пальцами и растворяясь в воздухе, как разноцветная пыль. Юнги нравился голос Намджуна, приятный, размеренный, лишенный излишней мягкости или чрезмерной твердости. Он всегда был учтиво вежлив и ненавязчив, что Юнги классифицировал как проявление доброжелательности с его стороны.       — У друга, — отозвался Юнги.       Он не лгал, но и не раскрывал всех подробностей. Намджун давал ему широкую свободу воли: он мог пойти куда хотел и когда хотел, если не находился на тот момент при исполнении своих обязанностей; также он имел право высказываться в некоторых вопросах и не разглашать информацию, если считал нужным. Кроме того ему было позволено иметь то, что называлось личным пространством, — это понятие включало те аспекты внерабочей жизни, которыми Юнги не обязан был делиться с кем-либо, в том числе и с Намджуном. При посещении жилого района он всегда предусмотрительно отключал систему отслеживания, встроенную в процессор. Намджун редко сверялся с ней, он уважительно относился к границам чужого личного пространства, тем самым показывая и обучая, как действовали правила приличия, — но, так или иначе, Юнги избегал риска.       — Ты часто наведываешься к нему. Похоже, этот друг много значит для тебя, — заметил Намджун.       — Это так.       — Хорошо. Пока я занят, не хочешь ли ты что-нибудь почитать? Советую ознакомиться с «Четвертой формой материи». С моей точки зрения, феерический абсурд фантастики, не подкрепленный твердыми аргументами.       — Уже ищу публикацию в сети.       Намджун отвлекся от цветного голографического полотна и посмотрел на него с заметным осуждением.       — Попробуй хоть раз подержать в руках настоящую книгу, Юнги. Она стоит на полке. Хотя, думаю, полезнее было бы сдать ее на переработку, чем хранить у себя.       Одна из стен кабинета была полностью заставлена книжными шкафами, на которых теснились цветные томики в твердых переплетах. В плане хранения и передачи информации планшеты обладали гораздо большим преимуществом, однако Намджуну было свойственно некое уважение к предметам прошлого века, несмотря на статус одного из самых передовых ученых своего времени. Это была одна из черт в нем, которые у Юнги вызывали интерес: такая тяга была ему неясна из очевидных причин — учитывая природу его происхождения, некоторые понятия человечества оставались для него сухой теорией. Впрочем, если брать во внимание, что печатная литература выходила лишь по особому заказу и в современном мире являлась скорее предметом коллекционирования, чем необходимостью, Намджун тем более выделялся среди других своим пристрастием к чтению по старому образцу.       Юнги, сопровождаемый внимательным взглядом Намджуна, подошел к крайнему шкафу и, быстро обнаружив названную книгу, вытянул ее из плотного ряда. Переплет был слегка шершавым, выполненным из плотной ткани. Сам книжный блок сверкал идеально белыми чистыми страницами, что говорило о новизне печати. Юнги взглянул на Намджуна. Тот улыбнулся ему и вернулся к редактированию многочисленных записей.       В следующие минуты Юнги был занят тем, что бегал глазами по строчкам книги. Принципиальной разницы между чтением со страниц и чтением с планшета для него не было. Книга лишь иначе ощущалась в руках, но эти различия не влияли на сам процесс. Вскоре Юнги отстранился от чтения. Вместо этого он просматривал утренний разговор с Чимином. Запись остановилась на моменте, когда Чимин наклонился к нему, чтобы поцеловать. Юнги всматривался в его глаза, в прямые ресницы и бледные веснушки около носа.       — Итак, — произнес Намджун, когда отложил дела в сторону. Он развернул кресло и с дружелюбной улыбкой взглянул на Юнги. — Я надеюсь, ты хорошо провел время. На сегодня у нас много работы. Ты помнишь расписание?       — Да, — отозвался Юнги, откладывая книгу на маленький журнальный столик. — Демонстрация последних военных протезов для представителя из Комитета назначена на двенадцать. В три состоится отчетная конференция с руководством. Сразу затем вам необходимо быть в лабораториях. После прибудет исполнительный директор из Центра здоровья, чтобы договориться о поставках новейших лекарственных препаратов «Ханва Клиникс».       Намджун вздохнул, и его улыбка исчезла.       — Что ж, если к полуночи мы будем живы — все нам нипочем, верно?       Решив, что на этом разговор закончился и им следовало приступить к работе, Юнги поднялся с места, однако Намджун попросил:       — Подойди ко мне, пожалуйста.       Встав рядом, он наблюдал за тем, как Намджун поднялся с кресла и положил руки ему на плечи.       — Ты не хочешь пройти диагностику? Я вижу, ты сегодня немного рассеян.       — Сбоя в параметрах системы не происходило. Все работает правильно, — ответил Юнги, находя замечание неточным: рассеянность никак не могла быть ему присуща, а если бы и была, то в чем она проявилась? Намджун, тем не менее, легким прикосновением повернул его голову и заглянул под ухо — туда, где скрывался небольшой интерфейс.       — Могу я посмотреть последние команды? Всего лишь проверю последовательность кода.       — Да, — разрешил Юнги.       Намджун вытянул из запястья тонкий проводник и подключил штекер к разъему в интерфейсе. На одно короткое мгновение Юнги ощутил нечто странное — он охарактеризовал это как беспокойство за сохранность своих личных данных, — но оно исчезло бесследно, и он рассудил, что ничего не было. Все важные данные, касавшиеся Чимина, были зашифрованы лично им самим. Намждун мог бы обойти шифр, но на это понадобилось бы время и более подробное обследование. К тому же, Намджун создал его и заботился о нем, всегда придерживался своих слов, выполнял обещания и неизменно спрашивал разрешение, если собирался преступить некоторые границы. Для Юнги он являлся примером того, каким должен быть человек.       — Все действительно в порядке, — после короткой операции произнес Намджун, убирая провод в гнездо, скрытое в запястье левой руки. — Тебя ничто не тревожит?       — Нет никаких причин для этого, — ответил Юнги. — Кроме вашей безопасности.       Намджун улыбнулся.       — Спасибо, Юнги. Ну что же, идем?              Голова голографического врага разлетелась на мириады крошечных пикселей, подобно фейерверку. Этот был последним. Тренировочная программа подошла к концу, огласив количество убитых, после чего рассыпавшиеся на кусочки враги исчезли, и специальная стеклянная комната, предназначенная для тестирований, полностью опустела, не считая лишь стоявшего посреди нее человека. Один из представителей комитета — судя по выправке и навыкам, действующий боец, — оценивающе взглянул на протезированную руку, сжал и разжал кулак несколько раз. В сочленениях локтя и кисти еще зияла искусственная мускулатура, по поверхности были протянуты провода. Конструкция руки уже подвергалась первым экспериментам, но еще не была готова полностью — вероятно, потому, что на данном этапе никто не запрашивал официального представления.       Юнги, стоя в углу комнаты, наблюдал за двумя фигурами: Намджуна и заместителя главы Комитета, всего покрытого синей форменной тканью, со светящимися полосами на военной куртке. Оба они стояли рядом с пультом управления комнатой и обсуждали возможность проведения еще одного тестирования. Сокджин, одетый в белый халат и нейтральную рабочую одежду, находился от них чуть поодаль и листал документы на своем планшете. Изредка его взгляд поднимался и будто бы вскользь проходил по двум беседующим. Он был внимателен и очевидно прислушивался к разговору.       На экране светилась развернутая модель военного протеза. Она имела несколько дополнительных функций по сравнению с предыдущей и небрежно называлась Намджуном «швейцаркой». Поскольку она имела больше боевое назначение, нежели обыкновенное, ее вид во многом не соответствовал виду обыкновенной руки, какая была, например, у Юнги. Сразу можно было сказать, что протез являлся инструментом. Юнги же был сделан как подражание человеку, у него было человеческое лицо и специальный скин, способный имитировать человеческую кожу. Он был старой моделью, однако, принадлежа Намджуну, никогда не устаревал внутренне. Современных андроидов перестали делать похожими на людей около двадцати лет назад — теперь они больше напоминали некие футуристические рейв-модели, безлицые, либо с одинаковыми чертами, но со множеством различающихся деталей в зависимости от рода деятельности или принадлежности: прически, одежда, цвет кожи и изображения на ней, яркие или пустые глаза. Общее между ними было одно — индикаторные полосы на шеях. Некоторые из них — лишь единицы по своему количеству — напоминали Юнги, в других же был довольно ограниченный, узконаправленный протокол действий, тем не менее они говорили и вели себя во многом как уравновешенные, спокойные люди.       Если андроидов можно было сравнивать с людьми, то людей с андроидами — нет. Последние обладали сложной биологической системой, в которой все сосуществовало в общей связи, и систему эту воссоздать механически не представлялось возможным. Люди умели производить высокоразвитый искусственный интеллект, который лишь основывался на модели человеческого мозга — какой они себе ее представляли, — но который не был ею в полной мере. И никогда не смог бы стать.       Человеческий мир Юнги изучал с двух сторон: с внешней и внутренней. Он следил за людьми, за их поведением, за интересно сложившимися ситуациями, в которые они попадали, и за тем, как они из этих ситуаций выходили. Он следил за городскими камерами, за мировыми новостями, читал некоторые книги. Но кроме того была еще внутренняя сторона, где находились двое самых близких для него людей — Чимин и Намджун. С точки зрения человеческой культуры, Намджун мог рассматриваться как «авторитет», либо же «отец» в некоторых значениях. Он учил Юнги разнообразию жизни, разнообразию характеров, таким определениям как «правильно», «неправильно», «добро», «зло», «любовь», «ненависть», «долг», «чувство» — и прочим, которые всегда были важны для сознания человека. Несмотря на то, что Юнги ни в чем не походил на него, Намджун относился к нему, как к равному, — что уже не являлось общепринятым и порицалось в иных кругах. Намджун вел долгие вечерние беседы о человеческой натуре, когда был уставшим и сидел, едва не в полудреме, в своем кабинете, освещенном лишь ослепительно сияющими огнями, похожими на улыбающиеся, танцующие и соблазнительные сверхновые, которые разрывались прямо перед панорамным стеклом. Он вел монологи, но каждый из них неизменно был обращен к Юнги. Сам Юнги, не отвечая, внимал его речам и запоминал их, вносил на свою карту, чтобы при удобном случае восстановить запись и изучить подробнее, сопоставить некоторые факты и прийти к выводам. Многие задачки, которые подкидывал ему Намджун, были трудными и, казалось, не имели логического решения, либо имели множество возможных вариантов, выбрать из которых один мог лишь такой же человек, но никак не Юнги. Это, тем не менее, не лишало его своеобразного интереса к человеческим мыслям и историям.       Вторым и последним важным человеком для него являлся Чимин. Он отличался от Намджуна всем — внешним видом, родом деятельности, направленностью мысли, мировоззрением, прошлым и будущим. Чимин рос без семьи и стал обыкновенным преступником, который жил на средства, ему не принадлежащие. Намджун имел статус первого ума в стране, разделял владение корпорацией «Ханва» и мог приобрести все что угодно, в том числе жизни других людей. Намджун всегда выглядел аккуратно, ухоженно, его кожа была чистой, а волосы имели ровный цвет, чего нельзя было сказать о Чимине, чьи застиранные вещи не знали утюга, а лоб — косметических средств. В отличие от Намджуна, выступающего за жизнь, Чимин всегда ожидал неуклонной для человека смерти, показывал себя пессимистом в вопросах, которые Намджуном оценивались положительно. Возможно, в этом и заключалась суть контраста между их жизнью: размеренность Намджуна и постоянное движение Чимина. Спокойные беседы сменялись абсурдными и порою даже ироничными ситуациями, из которых лишь благодаря рационализму Юнги и смелости Чимина им удавалось выйти без каких-либо потерь. В этой жизни, которую Юнги вел рядом с Чимином, он повидал различных людей и познакомился с чужими судьбами. Среди этого круговорота он порою находил подтверждение словам Намджуна, а порою обнаруживал их неправоту. В особенности это касалось самого Чимина. Раз за разом Чимин, его поступки и поведение опровергали все то, что когда-то было доказано на разных примерах Намджуном. «Сам думай, — говорил Чимин, тыкая пальцем Юнги в грудь, — и не давай этому Намджуну думать за тебя, понятно?» Он частенько говорил подобные вещи, как если бы не знал, что Юнги не был человеком, — но он знал и все равно продолжал говорить. «Ты можешь носить одежду, которая тебе нравится», «почему ты не требуешь себе выходные?», «попроси у Намджуна зарплату, ведь ты трудишься на него, как любой другой человек трудится на своего начальника».       Чимин сам был как сверхновая, поющая, игривая, движущаяся по небу стремительно и плавно — ярко взрывающаяся прямо перед глазами, до искр, до ослепления, до искривления пространства. Юнги всегда много размышлял о нем и однажды понял — даже если бы из его тела забрали какую-то деталь, то едва ли он ощутил бы это, но, если бы из его памяти исчез Чимин, вместе с ним стерлась бы внушительных размеров часть его системы, а остальная пошла бы сбоями.       — Нет, я не позволю вам использовать моего робота в качестве теста, — прозвучал голос Намджуна.       Он хмуро смотрел на заместителя, и Юнги ясно видел напряжение в его теле. Сокджин сохранял спокойствие, его взгляд переходил с Намджуна на Юнги и обратно. Идея очевидно не казалась ему дурной, однако решения принимал Намджун.       — Мой человек не собирается вредить ему, — со странной, смешанной интонацией ответил заместитель. Прочесть его голос Юнги не смог, но лицо его выражало недоумение. — Всего лишь хотелось бы испробовать протез на более устойчивом объекте. Ваш андроид-телохранитель наверняка имеет высокие боевые и тактические навыки. Разве вам следует беспокоиться? К тому же, разве вы не можете собрать его заново в любое время? — поднятая бровь явилась кульминацией его скептицизма и настойчивости, с которой он решил добиться своего, а прежний отказ Намджуна, похоже, лишь подогрел его намерение.       Намджун провел несколько секунд в раздумьях, после чего обратился Юнги.       — Пожалуйста, сделай это для нас.       Юнги направился ко входу в программную комнату, но Намджун, неожиданно метнувшись, придержал его за плечо.       — Сними пиджак, — сказал он. — Чтобы тебе ничего не мешало.       Когда Юнги снял и отдал ему пиджак, Намджун продолжил:       — Постарайся не дать нанести себе повреждений, но в то же время сделай так, чтобы мы смогли продемонстрировать возможности протеза.       Юнги кивнул и подошел к двери. Прежде чем та закрылась, он поймал острый взгляд Сокджина. Их с Намджуном руки были соединены, словно они обхватывали некий предмет. Какой именно, Юнги так и не сумел разглядеть.       (— Запись от двадцать пятого июля, — распорядился Намджун.       Механизированное тело, покрытое полупрозрачной защитной пленкой, не двигалось. Лицевой щиток был разобран, открывая тем самым доступ к головным механизмам, и от человеческого облика Юнги остались лишь неподвижные губы и открытый левый глаз.       — Нет доступа.       Намджун снял очки и раздраженно потер переносицу. С тех пор, как Джин взломал защищенную запись на обнаруженной карте памяти, он предпринимал несколько попыток узнать у Юнги, что за человек был на ней, откуда он вообще взялся и что именно Юнги так тщательно скрывал все время. Судя по тому, что удалось выяснить из записи, у Юнги были секреты, причем секреты гораздо большие, чем могли бы быть у обычной машины. Намджуну казалось, будто по его лавке все это время топтался огромный слон, а он отказывался замечать это.       Все попытки оказались бесполезны, тогда Намджун изъял его память и отдал Джину на проверку. Как оказалось, все данные были зашифрованы, и ни один из шифров не был знаком ни Джину, ни самому Намджуну. Этот шифр изобрел Юнги — акт творчества, в который трудно было поверить. То, что он защищал, очевидно имело для него ценность настолько высокую, что доступа не имел не только Намджун, но и установленный им «отцовский код». Юнги взломал сам себя, и это было… поразительно. Именно поэтому Намджун так сильно не хотел его утилизировать. Однако Джин был прав — это не более чем игра в Бога, которая в будущем не приведет ни к чему хорошему. Какими бы потрясающими ни были перспективы, Намджун не в праве брать на себя подобную ответственность — никто не в праве. Мир не должен становиться свидетелем таких событий.       — Почему, Юнги? — Намджун склонился над ним и в очередной раз вгляделся в детали его лица, в конструкцию, которую разработал самостоятельно. — Почему ты утаил от меня свои секреты? Разве я не делал все для тебя? Не любил тебя, не заботился? Не заслужил твоего доверия?..       — Намджун… — раздалось из металлических глубин Юнги, и карий глаз стремительно крутанулся в сторону, уставившись прямо на Намджуна.       — Ты не оставил мне выбора, понимаешь? Я больше не могу доверять тебе. Ты нарушил правила.       Рука Юнги быстро поднялась.       — Что происходит? — спросил он, вцепившись в локоть Намджуна.       — Это мой последний приказ, Юнги: расскажи обо всем.       Карий глаз некоторое время неподвижно смотрел на него, а затем Юнги сказал голосом, совершенно не похожим на его прежний, — одновременно и более искусственным, и более чувственным:       — Нет доступа.       Намджун наклонился к нему ближе, и стеклянный взгляд проследил за его движением.       — Я отключу тебя, а потом вскрою твою память любым способом. Ты ничего от меня не утаил.       Он обернулся к стеклу и махнул Джину рукой, чтобы тот изымал заблокированные данные и крушил всю систему. Через несколько секунд рука Юнги соскользнула и повисла, голая и серая. Намджун накрыл его лицо защитной пленкой и покинул лабораторную комнату.       Уже вечером, вернувшись домой и отужинав, они расслабленно смотрели новости. Джин, лежа на подушках, с любопытством смотрел в экран, а Намджун изучал шифр в своем ноутбуке. Он уже думал о том, что завтра наймет профессионального хакера для взлома столь многоуровневой защиты, когда Джин издал удивленный вздох.       — Это не тот мальчик, которого мы видели на записи? — спросил он.       Намджун поднял глаза и уставился в телевизор. Сообщалось о террористическом подрыве в метро — некий молодой человек по имени Пак Чимин, двадцать два года, нес на своем теле бомбу, которая разрушила один из тоннелей и погребла под камнем около ста пятидесяти человек. Приводилась запись очевидцев, транслируемая в интернет прямо перед этим, а также цветная фотография из личных документов. На ней был изображен хмурый человек с бесстрастным лицом, в котором с трудом узнавался тот самый юноша, что на камеру признавался в любви машине и смущенно улыбался, прощаясь и скрашивая это прощание шутками.       — Надо же, — произнес Намджун.)