сейчас и после

      «Онсай» сияла.       Юнги не видел ее блеска своими глазами, но вспышки света, мягкость и резкость теней, что плавали на чистой стене, уже были достаточно красивыми. Возможно, даже красивее, чем там, внизу, в зале со стеклянными полами, с неоном, протянутым вдоль стен, с голубой водой в плоских аквариумах, где голографические рыбы разных цветов медленно рассекали узоры водорослей. Музыка была ровной, но играла неистово, заглушала экстазные вопли и крики людей, что пришли забыть о реальности на несколько мгновений, но здесь, в пустой комнате, было почти тихо — лишь отголоски томных битов стучали о ровные углы.       Юнги и сам чувствовал себя рыбой в аквариуме. Он находился в воде, не доставая до дна, без возможности всплыть на поверхность. Застыл в прозрачной и слепой невесомости. Диван казался ему очень мягким, настолько, что как будто бы втягивал его тело внутрь, и чем дольше он сидел без движения, тем меньше ощущал самого себя. Нервный стук пальцев о твердую спинку был безотчетным, глаза следили за изломами света и тени на стене, слух улавливал колебания электронного ритма — отдельные его части работали сами по себе, в то время как разум находился далеко от этого тела, от этой комнаты, далеко от происходящего внизу.       «Онсай» была подходящей декорацией для трагических размышлений о завтрашнем дне. Как самая большая церберова голова Сеула, они расслабленно пили виски, подписывали бумаги и наслаждались густой похотью предвкушения — то есть давали фору головам поменьше, тем, кому нужно было собрать и зарядить оружие. Последний вечер жизни перед тем, как начнется настоящая война. Объявление уже было сделано, если, конечно, ублюдок Гуджон умел читать послания на телах. Иначе Юнги зря пачкал руки. Впрочем, он не мог даже пожалеть об этом как следует — в тот момент он находился в таком отчаянном гневе, что, вероятно, мог бы развесить все трупы прямо на Инчхонском мосту, словно гирлянды.       Но теперь не осталось ни злости, ни слез. Юнги сидел в своем клубе, связанный по рукам и ногам кислым горем и войной, которую развязал днем ранее. Войне предстояло начаться завтра, но он не чувствовал себя готовым — он ощущал лишь оцепенение, холод внутри. Он должен был дрожать от адреналина, волнительно метаться, вытряхивать из Намджуна последние сведения, и все же вместо этого он пялился в стену, как придурок, позволяя тонкой мембране усталости отделять себя от полного развала — или взрыва.       Этим утром, только продрав глаза, он был затоплен воспоминаниями — их поток хлынул ему в голову раньше, чем пришло осознание, какой ужасающий бардак он навел ночью среди уличных банд. Каждый памятный момент, связанный с Хосоком, был словно пережит им заново. Его разум разжевывал отрывистые фрагменты в течение нескольких часов, и в конце концов Юнги нашел себя на полу, дрожащим и плачущим, в луже собственной блевотины, разбуженный дребезжащим у кровати телефоном.       Хосок чертовски боялся своих первых имплантов. Когда они пришли в клинику по восстановлению на первую консультацию, Хосоку приходилось едва ли не проглатывать собственный страх — черт, он потел, как лошадь. А уже в хирургическом центре плакал. Зато сколько было смеха, когда связки в его левой ноге были заменены органическим эластичным волокном и хромота наконец исчезла. Он был так счастлив, что это делало счастливым и самого Юнги. Тогда, после излечения травмы, последствия которой они переживали в течение года, он с поразительной ясностью осознал, насколько сильна была связь между ними. Никогда прежде он не видел ни братьев, ни влюбленных, что испытывали бы подобную привязанность. Хосок был с ним с девяти лет. Именно он поднял Юнги на ноги после злополучной аварии, именно он сделал все, чтобы в конце концов у Юнги появились силы добыть чертовы лекарства для своего искусственного плечевого сустава. Они вместе пережили и безработицу, и Сеульский голод, и военный блэкаут. А теперь, спустя двадцать лет, находясь в небольшом мирном отрезке истории, в «передышке» между постоянными катастрофами, они пользовались кропотливо заработанной властью и свободной жизнью.       Пользовались, пока Хосок не был растащен по кускам головорезами какой-то жалкой бандитской суки. Суки, которой предстояло умереть завтра.       Война, что длится неделями, месяцами, годами, — это старое понятие. В новом веке Сеул, как и весь мир, воевал в течение нескольких часов. И конец был просто чьей-то смертью. Смертью банды, смертью страны — для тех и для других всего лишь день, а рассвет встречал победитель. Если бы победа значила хоть что-то, кроме дальнейшего выживания.       В голове продолжали плавать обрывки прошлого, перемешанные и меняющиеся с неясной периодичностью, но эмоциональную дорожку отключили. Поэтому Юнги просто смотрел в стену и в силуэтах, совершенно случайных и не имеющих смысла, видел пустой видеоряд из выражений лиц Хосока. Он думал, что это наверняка должно быть больно, вспоминал свой утренний приступ и то, как было херово пережить истину смерти своего лучшего друга и брата, но боль осталась позади. Было подозрение, что это из-за лекарств, которые он принял в дозе чуть большей, чем полагалось. Но лишь подозрение.       К черту, его голова напоминала огромный кусок льда.       Юнги приложил руку к шее и по внутреннему каналу связался с андроидом за дверью.       — Виски, — потребовал он, облизывая сухие губы. — Сейчас же.       Пить было не лучшей идеей, не в том случае, если еще до рассвета вам предстоит столкнуться с кучей бандитов и уличных самураев, единственная задача которых, помимо бесконтрольного разрушения, — достать вашу голову. Но Юнги хотел вернуться к жизни, иначе для чего ему вообще доживать до этого рассвета?       Через минуту ему поступил входящий сигнал, и, вызвав панель, он открыл стеклянную дверь. Та бесшумно открылась, и в комнату, к удивлению Юнги, вошел мальчик. Не андроид и не одна из его девочек, которые обычно ухаживали за ним, но юноша в том же полупрозрачном черном хаори. По складкам ткани ползли красные молнии, яркие линии подсвечивали рукава и пояс, и очертания тела, обернутые в легкую короткую ткань, неизбежно приковывали взгляд. Из-под низкого выреза хаори по коже струилась татуировка дракона с мордой, вгрызающейся в шею. Линии переливались красным и казались огненно-яркими в мягком синем освещении.       Однако ярче, чем татуировка, были глаза — насыщенные карие, с золотистыми извилистыми прожилками, что как будто бы сияли в темноте комнаты. Определенно импланты, и качественные. Припухшие веки были украшены густо размазанными тенями и тушью, но в остальном косметики на мальчике почти не было. Его симпатичное лицо с интересными, привлекательными чертами сильно обращало на себя внимание, и Юнги не мог поверить, что не помнил его.       — У тебя красивая татуировка, — сказал Юнги, свободно рассматривая линии на груди и горле.       Наклонившись, чтобы поставить виски на стол, мальчик вскинул на него глаза. Губы его разошлись в сладкой тонкой улыбке, в уголках которой таилась хитринка, дающая понять, что он точно знал, как хорошо выглядел. Черные волосы, спадавшие на лоб, придавали ему еще более соблазнительный вид.       — Спасибо, — ответил он, выпрямляясь. — Хотите, я покажу ее полностью?       Юнги кивнул. Тогда мальчик стянул рукава хаори до локтей, открывая грудь, и пояс повис на тазовых костях. Татуировка растянулась от горла, которое дракон со свирепостью обхватывал зубами, и до самого таза, где его ребристый хвост скручивался узлами. Это было красиво, как дракон медленно змеился, как его чешуя постоянно перемещалась, как он словно бы рычал в безумстве ярости. Оттенки красного становились коричневыми или оранжевыми, цвета перетекали из одного в другой. Юнги много раз видел подобную технику татуировок, но по большей части все они были яркими и безвкусными, а вот эта… эта привлекла его внимание. И мальчик, который носил ее, тоже. Иначе невозможно, ибо, судя по тому, с какой соблазнительной уверенностью он показывал свое тело, он получал много внимания.       — Вам нравится? — поинтересовался он.       Юнги сдержанно фыркнул и взял свой стакан.       — Тебе действительно необходимо спрашивать?       Пока он глотал виски, расцветающий жаром в его желудке, мальчик сунул руки в хаори и потуже затянул пояс на талии. Он был невысокого роста, но с длинными мускулистыми ногами — линии мышц на икрах и бедрах казались настоящим искусством древности, когда человеческая красота была центром мироздания и вселенная существовала ради нее лишь одной. Возможно, это была часть его программы работы с клиентами — но, черт возьми, Юнги действительно не видел надобности задавать уточняющие вопросы. Мальчик мог использовать свое тело, как оружие более опасное, чем то, у которого множество заточенных лезвий и стопроцентная смертоносность.       Юнги продолжал отстраненно разглядывать его, заинтересованный каждой деталью. Было что-то приятное в том, чтобы просто впитывать чужую красоту, сильную и выразительную. Мальчику, похоже, нравилось это, потому как его работа была выполнена, а руки — пусты, и все же он продолжал стоять на месте, чуть согнув одну ногу и наклонив голову. Его лицо выражало томность и расслабленность, а глаза были с тем же вниманием прикованы к Юнги. Когда Юнги заметил это, он беззлобно вернул:       — Тебе нравится?       Мальчик улыбнулся.       — Да, — промурлыкал он и плавно скользнул на диван рядом, прижавшись к бедру Юнги. — Но одним видом не насытиться.       Юнги невесело ухмыльнулся. В любой другой день — может быть, но сегодня он не чувствовал себя тем, кто сможет быть отзывчивым партнером. Кроме того, что смерть лучшего друга вряд ли повышала либидо, лекарства притупляли любое вожделение за исключением искусственного. Так что мальчику следовало действительно сильно любить свою работу, чтобы они продвинулись дальше приятной экспозиции.       — Я уже вижу «нет» в твоем лице, — сказал мальчик, перейдя на более простую речь. — В чем дело?       Он не был расстроен, но определенно был любопытен. Вопрос прозвучал смело, но в то же время и достаточно деликатно, чтобы не нарушать некоторые границы.       — Ничего особенного, — ответил Юнги и допил виски. — Всего лишь умер кое-кто.       — Значит, слухи не врут? — серьезно спросил мальчик.       — А каковы слухи? — в свою очередь поинтересовался Юнги.       — Босс мертв.       — Да, так и есть. Босс мертв.       Юнги даже не сумел заставить себя опустить этот гребаный стакан на стол сильнее, чем полагалось. Это был тихий стук, соприкосновение стекла со стеклом. Всего лишь досада. Он ощущал, как плотная пелена апатии натягивалась на его тело снизу. Черт подери, он был странным ублюдком и желал вновь неистовствовать, вновь драть горло в криках и тошноте. Вместо этого он захлебывался бессмысленностью всего, что ожидало его впереди. Война? К черту ее. Он мог бы убить Гуджона, не вставая с долбанного дивана.       — Сука, — пробормотал он, глядя на стену, где буйство голубого света поражало воображение. Взгляд его опустился на стакан, что стоял на краю стола. «Брось его», — приказал он себе, но не смог пошевелить рукой. — Сука.       Неожиданно настойчивыми пальцами его ухватили за подбородок, и через мгновение он смотрел в красивое лицо мальчика. В карих глазах что-то шевелилось, и Юнги почти невольно стал выискивать название выпускающей глазные импланты корпорации, хотя и знал, что их выжигали под нижним веком.       — О чем ты думаешь? — спросил мальчик.       Юнги много о чем думал. В его голове сталкивались целые айсберги непонятых истин, таких как смерть и смирение. Мыльные пузыри, которые он пускал, лопнули все до единого, и красота мира тут же померкла. Он и представить себе не мог, что после смерти жизнь продолжала идти вперед. Он и Хосок вместе карабкались наверх с упрямством шакалов, а теперь здесь, наверху, не могли найти лекарства от смерти. Умирали жалко, как насекомые, которым суждено прожить лишь сезон. Это было так чертовски грустно, особенно когда ты — единственное насекомое в своем роде, которое делало счастливым… одно другое насекомое.       Юнги пил бокалы с памятью онемевшим ртом. Трагедия лишила его голоса, лишила злобы и даже слез. Он был как кусок металла в виде человека, с трубками и пружинами, он работал, но в доме было пусто.       — О том, как поджарю мозги ублюдку, который убил его, — ответил Юнги. — Устрою очередную сеульскую катастрофу, на которую будет наплевать всем, даже мне. Я не знаю, что делать. Этому сукину сыну просто не следовало умирать. Тогда все было бы в порядке.       Что это за кислота на языке?       — Тише, милый, — мальчик приблизился и подарил ему мягкий поцелуй. У него были теплые губы, горячее дыхание и нежность, которая пьянила. — Посмотри на себя, ты такой особенный, такой чувственный. Мы лишь деформированная плоть на железных костях, мы одарены губительным разумом, который заставляет нас познавать тщетность жизни, но даже в новом веке смерть неминуема. Ты можешь умереть завтра. Я могу умереть завтра. Забудь ненадолго о будущем. Пока что я здесь, ты здесь — поэтому закрой глаза и… чувствуй.       Юнги чувствовал. Жаркие прикосновения губ, влажно скользящих по его губам; нога, переброшенная через его ноги, и соблазнительная тяжесть на коленях; задравшееся хаори на гладком бедре; затопленная пустота внутри. А еще он хорошо ощутил несколько плавных, но лишних движений. Он резко перехватил руку, что приближалась к его шее, и попытался вывернуть ее, одновременно используя вторую, чтобы ударить по плечевому суставу, но мальчик оказался быстрее и ловчее. Он блокировал удар локтем и с размаху врезал ему по переносице собственным лбом, отчего Юнги на мгновение ослеп. Этого мгновения хватило мальчику, чтобы прижать его горло к дивану и воткнуть в вену шприц.       — Гуджон? — прохрипел Юнги, наблюдая за его холодным, неподвижным лицом.       Мальчик посмотрел ему в глаза.       — Кое-кто другой, — ответил он и приказал: — Спи, Мин Юнги.              Очнулся Юнги в полном раздрае, с кружащейся головой и сухостью на языке. Красный свет неприятно раздражал зрение, а лицо его лучшего друга было таким же веселым, как и прежде. Хосок, улыбаясь, наблюдал за ним, и, как только Юнги пришел в себя и уставился на него, словно на привидение, он сказал:       — Надеюсь, ты рад видеть меня больше, чем обычно.       — Сука, — ошеломленный, без голоса ответил Юнги.