сейчас и после

      Юнги оторвал взгляд от экрана и посмотрел на время. Синие цифры на стене показывали 12.58 после полудня. Это означало, что ему пора было уходить. Другие сотрудники лаборатории, как и всякий раз, только мельком взглянули на него, когда он закрывал программу моделирования. Они уже привыкли к его постоянным отлучкам и возвращениям.       Там, где находилось его рабочее место, а если точнее, то в производственном корпусе А, коридоры обычно были полны и многолюдны. Рабочие в халатах, кое-кто в защитных костюмах, ходили из отдела в отдел с планшетами в руках. В основном день здесь проходил в активности и продуктивности, учитывая, что рабочий процесс был непрерывным и сотрудников в этом корпусе требовалось гораздо больше, чем в других.       Обычная работа Юнги заключалась в том, чтобы тестировать препараты, поступающие из корпуса B, и контролировать своевременное поступление отчетов в системный корпус C. Ничего сложного, в основном — рутина. Иногда она прерывалась чем-нибудь вроде производственных неприятностей или неоднозначных результатов, затрудняющих исправление ошибок. Редко это бывало что-то серьезное.       Но вот уже три месяца как он делал и другую, более… нестандартную, в каком-то смысле, работу.       Три месяца назад, он отчетливо помнил тот день, на его пейджер пришло сообщение от Чхве, старшего должностного лица корпуса A. В сообщении был коротко изложен срочный приказ явиться в лабораторию номер пять специального экспериментального корпуса D, по требованию заведующего Ким Намджуна. Такие приказы не были для него странностью — то и дело возникала необходимость выполнить ту или иную работу в другом месте. Однако корпус D обладал определенной степенью секретности и действовал совершенно отдельно от каких-либо других корпусов в этом сегменте корпорации, и Юнги впервые столкнулся с тем, чтобы туда допустили кого-либо из сторонних сотрудников. За все время работы — а это около семи лет, не включая двухлетнюю стажировку, — он ни разу не слышал какой-либо информации о корпусе D, кроме всем известного стандартного протокола, где говорилось, что этот корпус определен для экспериментальных разработок. В принципе, довольно предсказуемый спектр задач: создание новинок для мирового рынка, прорывная медицина, нейробиологические исследования, генная инженерия и кое-что еще, если сильно обобщать. Ничего удивительного, что все изыскания сохранялись в тайне — при такой экономической системе, которая представляла собой твердую, но полную дыр структуру, в которой каждая мало-мальски значимая корпоративная задница пыталась укусить другую — что ж, ничего удивительного не было в том, что новейшие достижения были на вес золота.       Охранная система в корпусе D показалась Юнги крайне утомительной. Ему пришлось пройти три поста охраны, по одному на этаж, на каждом — по строгой идентификационной процедуре. Корпус также отличался от тех, в которых ранее был Юнги. Несмотря на внушительные размеры комплекса, на одном этаже было всего лишь около пяти лабораторий. Если корпус A в основном обладал открытой планировкой — сплошь окна и стекла для удобства наблюдений, а также приятные мелочи вроде живых растений и клумб вдоль стен, — то корпус D оказался более монолитным, с толстыми железными дверями и малым пространством для обзора. Он был лишен какой-либо обжитости, кроме беспорядочно разбросанных бумаг на столах и множества различных объемных схем и моделей, большая часть которых осталась для Юнги непонятной. Кроме того, коридоры корпуса были пусты, все ученые работали в пределах своих лабораторий и кабинетов.       Ким Намджун лично встретил его. Это был высокий худощавый человек, местами причудливо сложенный, но с приятным лицом и вполне доброжелательным отношением. Юнги не ожидал, что к нему проявят такую любезность, ни один руководитель не любил, когда в его работу влезали посторонние, даже если ситуация обязывала их пойти на это. Но Ким Намджун неторопливо проводил его до пятой лаборатории, а по дороге рассказал, в чем заключалась такая срочность вызова. История заставила Юнги слегка обеспокоиться и почувствовать дискомфортную пустоту в животе.       В конце концов, он никогда не сталкивался с тем, что происходило за стенами экспериментального корпуса. У него имелись некоторые неприятные ожидания, основанные на собственном опыте работы и в какой-то степени преувеличенные его воображением, потому как экспериментальная сторона науки никогда не была привлекательной и состояла по большей части из неудач, каждая из которых являлась всего лишь ступенькой к достижению цели. Но ничего конкретного он не предполагал. Поэтому слова, сказанные Ким Намджуном, быстро поколебали его спокойствие. По нескольким причинам.       — Дело в том, что нам пришлось сменить уже несколько сотрудников. Больше невозможно допускать к стандартным процедурам тех, чьи жизненно важные показатели зависят от имплантов без возможности отключения. Воздействие на органы приводит к серьезным травматическим последствиям. Вы — один из немногих здесь, кто в течение жизни не был подвержен обязательной трансплантации. Ваш нейроинтерфейс без каких-либо помех может быть отключен, но это не снизит качество деятельности.       Во-первых, очевидно, они уже лишились нескольких человек до того, как обратились к нему. Юнги не совсем точно понимал, насколько широка область «серьезных травматических последствий», но он хорошо знал, что случается с телом, когда внутри установлены некачественные и дешевые импланты, например, и уже этого было достаточно, чтобы дальнейшее вызывало острое отвращение.       Во-вторых, здешние ученые, вероятно, имели дело с чем-то очень серьезным — чрезмерно серьезным для компетенции Юнги.       Ким Намджун слегка поморщился в вежливом смущении.       — Прошу прощения за столь резкое начало. Позвольте мне объяснить. Я полагаю, вы помните прошлогодний скандал, связанный с «Триликой матерью». — Юнги согласно прожужжал. Вскрывшиеся подпольные опыты и оставшиеся после них изуродованные инвалиды стали общественным потрясением, настоящим взрывом, который по сей день поднимал множество этических споров, особенно в кругах ученых. Ким Намджун продолжил: — Проект «Атлант», о котором идет речь, непосредственно связан с обнаруженными после происшествия жертвами. Как вам известно, многие из них, те, кто еще подлежал восстановлению, были поставлены на учет в Центрах Здоровья. К сожалению, большая часть так и не прошла реабилитацию, но были и такие, кому это удалось. Единицы, правда. Разумеется, результаты не оглашались, да и к тому времени общественность забыла о жертвах, на передний план уже вышел знаменитый «Вопрос о морали», с которым так яро борются сейчас трансгуманисты. Не трудно представить, что произошло с жертвами в дальнейшем — их разобрали, кто успел. С находками нам повезло больше всего.       Прежде чем Юнги успел полностью осмыслить сказанное, Ким Намджун уже распахнул тяжелую раздвижную дверь после автоматического считывания биопрофиля. Он вежливо пропустил Юнги вперед. Лабораторное помещение, в котором они оказались, напоминало скорее офис, сравнительно небольшой. Четыре стола стояли в разных его частях, на каждом — по включенному голографическому экрану и небольшому хирургическому инструментарию: ножницы, ткани, шприцы, маленькие паяльники, платы и схемы, тускло мерцающие в холодном свете.       Четверо человек, сотрудников, как предположил Юнги, столпились у ближнего стола и рассматривали чертеж на настольной проекции. В плоском виде разглядеть его было трудно, но по продолговатой форме со множеством отростков в ней узнавалась часть нервной системы. Кроме этих людей в лаборатории, чуть поодаль от остальных, стоял еще один мужчина. Он сильно отличался своим внешним видом, в особенности гладкой и необычно скроенной черной формой. При нем также было качественное поясное обмундирование, не соответствующее дорогой одежде. Как не соответствовала ей и кобура с выглядывающей из петли рукояткой пистолета.       Все присутствующие отвлеклись, когда дверь лаборатории щелкнула.       — Пожалуйста, познакомьтесь с нашей командой, — сказал Ким Намджун и по очереди представил каждого.       В будущем Юнги предстояло провести с ними немало времени и узнать всех участников команды ближе. Среди них была молодая женщина по имени Сиди, ярая ненавистница корпоративной политики, вышедшая из лучшей медицинской академии страны. Ее внешний вид, аккуратный и ухоженный, сильно контрастировал с ворчливым характером и грубым языком. Тем не менее, она была очень деятельной натурой и действовала в своей работе, как на поле боя. Первым, что заметно бросалось в глаза при взгляде на нее, был аккуратный ровный шрам на левом глазу, начинающийся от брови и ровными углами обрамляющий скулу, — след от специального, не общего протезирования.       Самым опытным специалистом в команде был Ким Сокджин. Его стаж работы превышал пятнадцать лет, и начинал он с должности сортировщика в системном корпусе. Насколько Юнги успел понять, у Сокджина была большая и трудная история работы на корпорацию, связанная с фактами, которые, похоже, были известны только некоторым лицам, и Юнги в этот круг не входил. В этом вопросе Сокджин вел себя довольно открыто — он в целом представлял собой довольно эксцентричный и несколько эпатажный тип личности, — и не стеснялся грубо высказываться в адрес собственного начальства, но были и такие темы, для которых рот его держался закрытым. Чаще всего он предпочитал не обращать внимания на вещи, лежащие за пределами его внимания и интереса в определенный момент, поэтому на споры, которые часто заводила Сиди, он отвечал низкопробным юмором, чем до невозможности ее раздражал. Конечно же, такой человек непременно должен был привлекать к себе внимание всяческими способами — и прежде всего подачей своей внешности. Его лицо и тело служили для него предметом саморекламы: различные неоновые татуировки, переливчатые розовые и синие пряди в старомодной прическе, яркая одежда под медицинским халатом. Впрочем, когда ему напоминали о падающей телесной ценности в современном веке, о которой он полушутя высказывался лишь днем ранее, Ким Сокджин только отмахивался очередным пустословием. Никогда нельзя было сказать, были ли слова этого человека серьезны. Говорил ли он когда-нибудь в самом деле то, о чем думал?       Больше всего Юнги симпатизировал двум другим ученым. Один из них, Чон Хосок, был довольно приятным и простым в общении. Он отвечал на вопросы и следил за тем, чтобы Юнги не совершил ошибку на чужой территории. Работа в корпусе D во многом отличалась от свободного распорядка корпуса A, где он, будучи в течение нескольких лет руководителем отдела, уже чувствовал себя вполне удобно. Экспериментальный корпус отличался своей изолированностью, фиксированностью даже самой мельчайшей информации, вплоть до использования пробирок, и обязательной техникой безопасности, которая включала в себя также регулировку нейроинтерфейса в работе с системой. В корпусе A Юнги мог в любой момент подключиться к сети и достать необходимые материалы, но в корпусе D на то требовалось специальное разрешение. Оно выдавалось быстро, после короткой проверки в течение самое большее двух минут, и все же. Поэтому Юнги ценил добровольное сотрудничество Чон Хосока, который, к тому же, был совсем не конфронтационным, как Сиди или Ким Сокджин, каждый в своей манере.       Другой, Чон Чонгук, был самым молодым сотрудником, наверное, за все время, что Юнги работал в корпорации. Он сам в возрасте Чонгука еще только проходил стажировку и имел отвратительный бейдж, где слово «стажер» было написано крупнее, чем его собственное имя. Но еще более удивительно было видеть такое юное лицо в экспериментальном корпусе. Несмотря на его возраст, коллеги обращались к нему как к равному, хотя и часто иронично отзывались о его «гениальности». Чон Чонгук был молчалив, но не холоден, а скорее скромен по натуре.       Работа Юнги не была трудной. До некоторых пор его участие в проекте можно было назвать несущественным, незаметным — просто человек, который собирал анализы, вводил препараты и совершал быстрые осмотры. Его знакомство со всеми названными людьми было довольно коротким, и он не стремился узнать их, построить какие-то отношения. Последующие события вынудили его проводить с ними гораздо больше времени, и он просто собирал о них наблюдения. На всякий случай.       С Ким Тэхеном, впрочем, он виделся не так часто.       — Это агент Ким из подразделения связи, — представил Ким Намджун, указывая на молчаливого человека. — Он наблюдает за ходом проекта от имени нашего руководства и финансирования. Пожалуйста, если у него возникнут к вам какие-либо вопросы или требования, не отказывайте ему. Это наша прямая обязанность — поддерживать отчетность.       Юнги ожидал, что он, как и другие сотрудники, поздоровается или, по крайней мере, подаст знак вежливости вроде кивка. Однако Ким Тэхен продолжал стоять у стены, крепко переплетя руки на груди, едва ли не излучая вокруг себя энергетику какой-то неестественности и чрезмерной строгости. Юнги он не понравился сразу. Его черты лица были мягкими, но неподвижными, а глаза — большими и внимательными. Черноволосый и смуглый, он явно ухаживал за собой, хотя и не так, как Ким Сокджин, а скорее поддерживая некую эстетику картин из прошлого столетия. Весь он казался каким-то персонажем, хотя и намного более естественным, чем те, кто старательно выравнивал кожу пластикой.       Как и сказал Ким Намджун, этот человек появлялся в лаборатории не часто; может быть, раз или два в неделю. Иногда уже после того, как Юнги окончил свою работу. Так называемые «агенты связи» не были большим явлением. Юнги видел их прежде и в корпусе A, но ни один из тех не выглядел и близко похожим на Ким Тэхена. Эта форма и способ держать себя говорили о серьезном статусе. Впрочем, Юнги не заботился об этом до некоторого момента.       Ким Намджун пригласил его подойти ближе, и Юнги встал рядом с группой специалистов возле стола, на котором раскинулась подробная система спинного мозга. Нельзя было мгновенно не обнаружить ее странность — количество спинномозговых нервов не соответствовало норме, создавая густую разветвленную систему, явно искусственного происхождения; да и сама структура довольно сильно отличалась от того, что привык видеть Юнги. Определенно результат трансплантации, только смешанной, и это вызывало вопросы. В теле человека такое не могло прижиться.       — Мне не хотелось бы нагружать вас этой информацией, — Ким Намджун изобразил виноватую улыбку. — К тому же, она имеет конфиденциальность высшего уровня. Но ознакомление с деталями необходимо для вашей работы. Я постараюсь кратко ввести вас в курс дела, остальные вопросы вы можете задать по ходу дела.       От Ким Сокджина послышался тяжелый вздох. Намджун бросил в его сторону предупреждающий взгляд и вернулся к объяснению.       — Как я уже говорил, нам удалось достать некоторые образцы после опытов «Триликой Матери». Большая часть ушла в обособленный отдел исследовательского корпуса, но не так давно один из них был передан нам вместе со всей информацией.       Юнги отметил про себя, что до того момента не подозревал о наличии «обособленного отдела» в исследовательском корпусе, но и слишком удивлен он не был. Это имело смысл и натолкнуло на мысль о существовании «обособленного отдела» и в производственном корпусе A.       — Это и есть проект «Атлант». — Ким Намджун жестом указал на развернутую перед ними схему. — В подполье сфера… исследований, если вы позволите, была довольно широка, чего и следует ожидать от любой маргинальной организации. Эксперименты охватывали различные области — от простого имплантирования и «черного рынка» до экстремальных попыток настоящей, серьезной генной инженерии. Именно поэтому большинство образцов не выжили, так или иначе. Но тот, что оказался у нас, он действительно особенный случай.       — Хватит называть его так, — неожиданно вмешалась женщина, Сиди. Юнги взглянул на нее и увидел, что ее выражение было чистым и спокойным, в отличие от языка тела, выражающего некоторую закрытость. Ким Намджун слегка виновато нахмурился.       — Да, прошу прощения. — Он обратился к Юнги. — Сиди предпочитает называть наш образец пациентом. У нее высшая степень по нейробиологии и впечатляющий стаж работы в «Гентек», поэтому даже здесь она ощущает себя врачом больше, чем ученым.       Сиди раздраженно фыркнула и взглянула на Юнги.       — Человек, который сидит там, — она указала куда-то Юнги за спину, — все еще в здравом уме и прекрасно понимает, что с ним делают. Так что, когда войдешь к нему, ты должен помнить об этом.       Юнги на самом деле не считал, что для этого требовались какие-либо предупреждения. Был некоторый корпоративный кодекс, который ему приходилось соблюдать при работе с испытуемыми, но собственно неприязни или желания причинить им вред он никогда не чувствовал.       Обернувшись в направлении, куда ранее указала Сиди, он впервые обратил внимание на большой темный экран, гораздо крупнее, чем стандартное лабораторное окно. Предположительно, где-то рядом находилась и скрытая дверь. Только тогда Юнги отчетливо осознал, что находился совсем близко с засекреченным объектом прямо в глубинах корпуса D.       — Она права, — сказал Ким Сокджин, человек с яркими волосами и улыбкой, которая, как потом стало известно, являлась частью его сарказма. — Помни, что там человек и что он может поджарить тебя, как тост, в любую секунду.       — Должен сказать, — ответил Юнги, — я все еще не совсем понимаю.       Ким Намджун кивнул с тонкой и не особенно веселой улыбкой, видимо, поколебленный не слишком дружелюбным вмешательством своих коллег.       — Конечно, вернемся к главному вопросу. Я уже упоминал о том, насколько подпольные опыты не соответствуют Стандарту безопасности. Те, кто по каким-либо причинам оказался на столах «Триликой Матери», были подвержены самым разным операциям, и порою один человек мог стать испытуемым сразу для нескольких разработок. Человек, которого передали нам, оказался как раз такой амальгамой.       У Юнги похолодело внизу живота. Он мог только представить, насколько серьезными были последствия для этих бедных людей, насильно подвергшихся экспериментам. В условиях отсутствия стерильности, с второсортными мастерами, инструментами не первого качества, с небезопасной техникой, без надлежащего ухода… Самый настоящий кошмар любого человека, в особенности понимающего все последствия медэксперта.       — Значит, он выжил и сохранил свою психику? — облизнув пересохшие губы, спросил Юнги.       — Смешно, — заметил Ким Сокджин. — Говоря «в здравом уме», моя коллега имела в виду неповрежденную способность осмыслять и рефлексировать, но целостность психики? Едва ли. — Сиди закатила глаза, даже не взглянув на него. — Его внешние сигналы совершенно здоровы, ну, может быть, в какой-то, хм, значительной мере преувеличены, но это вполне ожидаемо в условиях, в которых он оказался. Но судя по отчетам психиатров из B, кроме нездоровых реакций и некоторых психосоматических отклонений, у него также серьезные нарушения памяти и стандартных способностей типа распознавания символов. К сожалению, это только на бумаге.       — В каком смысле? Вы не можете проверить это?       — А он не разговаривает, — произнес черноволосый молодой человек, Чон Хосок. Все это время он молчаливо прислушивался к разговору, но вмешался, вероятно, потому что лучше всех знал, о чем шла речь. Его энтузиазм подчеркивался живой жестикуляцией. — То есть, нет никаких причин не доверять исследовательскому корпусу, но в то же время все, что у нас есть, — это отчеты и снимки, а этого мало. Пока что мы можем проверить только его реакции на стресс вроде увеличения температуры, звуковых сигналов и прочего, но он не вступает в контакт, когда мы пытаемся с ним взаимодействовать, хотя, очевидно, и понимает, что и зачем мы делаем. На самом деле на данный момент это не так уж важно для проекта, — Чон Хосок чуть нахмурился, — но я полагаю, что в будущем это вызовет ступор, если ничего не изменится.       Ким Намджун прервал их, мягко вскинув руки.       — Я думаю, что для Мин Юнги это слишком много. Простите, — сказал он Юнги с сожалением на лице, — я не имею ничего против, если вы будете знать, для чего вы здесь, но в то же время данная информация никак не повлияет на вашу работу.       — Ну, если только уважаемый Мин Юнги не захочет поучаствовать в веселье, — пожал плечами Ким Сокджин.       — Так в чем же заключается моя задача? — спросил Юнги. Он уже был достаточно взволнован тем, что узнал. Хотя Ким Намджун и говорил так, словно ему поручат что-то довольно простое, он не мог быть уверен в этом — не с тем уровнем, который имел этот проект.       — О, всего лишь самые стандартные процедуры, — заверил тот. — В связи с особым состоянием образца необходимо ежедневно делать ему несколько инъекций, без которых его тело и разум начнут, скажем так, отторжение на разных уровнях. Подробнее с этим вы можете ознакомиться в документах, которые я приготовил для вас. Они… — он оглянулся и наклонился через стол, чтобы достать планшет, — уже здесь.       Юнги взял протянутый планшет и быстро проглядел содержание страниц. Обезболивающие, анксиолитики, различные энтактогены, вакцина для приживления и адаптации имплантов. Слишком много препаратов для человеческого организма. Впечатляющим казалось то, как систематично был рассчитан процесс применения каждого из них, с учетом дозирования, времени действия, побочных эффектов. Глядя на полный список, складывалось впечатление, что с такой широкой картиной болезни тот, кто в них нуждался, мог развалиться на кусочки в любую секунду.       Пока Юнги тщательно изучал медицинскую карту и длинные заметки, видимо, сделанные кем-то из корпуса B, группа ученых обменивалась мнениями чуть поодаль. Он несколько раз слышал свое имя, но, когда обратил должное внимание, тема разговора перешла на что-то иное. Агент связи продолжал хранить молчание, пристально глядя на объемную схему на столе, оставленную без внимания.       Закончив с документами, Юнги прокашлялся и спросил:       — Итак, когда я приступаю?       — Сейчас, — легко, с энтузиазмом ответил Намджун. — Это займет не больше десяти минут. Ваша задача состоит лишь в том, чтобы выполнить указанные процедуры и зафиксировать реакции. Чонгук, пожалуйста, будь добр.       Юнги слегка удивился, когда вперед вышел самый молчаливый и молодой участник команды. Он держал руки в карманах своего халата и не поднимал хмуро опущенной головы, даже когда слабо кивнул в сторону стола с лабораторными инструментами. Там же стоял тяжелый металлический шкаф с лекарственными препаратами, который открылся только после ввода пароля. Когда Юнги подошел ближе, юноша перечислил ему необходимые названия и указал на полки, где он мог найти их.       — У вас есть какие-то жизнеобеспечивающие импланты? — поинтересовался у него Юнги, пока наполнял шприцы. Он старался быть вежливым, пускай и немного смущался ощутимой разницы в возрасте.       Чон Чонгук озадаченно взглянул на него сквозь густую челку.       — Нет, — ответил он молодым и приятным голосом, напоминающим о прекрасном времени юношества. — А что?       — О, прошу прощения. Просто я подумал, почему кому-то понадобилось вводить в этот проект дополнительное лицо, если вы прекрасно разбираетесь в том, что необходимо делать.       С другого конца комнаты послышался смешок Ким Сокджина.       — Да он просто трусит войти туда и сделать свою работу. Зато по эту сторону двери крутится, как белка в колесе.       Чон Чонгук отвернулся, выглядя смущенным и недовольным. В это время остальные оживили экран и наблюдали за происходящим по ту сторону стены. Взглянув на изображение с камеры, Юнги на мгновение замер. Это было чистое светлое помещение, с цветными стенами и удобной кроватью в углу. Но вместо того, чтобы вглядываться в детали, Юнги обратил внимание на фигуру, что сидела на полу, свернувшись калачиком. Это была такая болезненная, замкнутая позиция, что он невольно ощутил в себе волну сочувствия.       — Что с ним? — на всякий случай спросил он. Чон Хосок был единственным, кто обернулся к нему.       — Он здоров, не переживай. Просто иногда ему больно сидеть иначе. — На вопросительный взгляд он пояснил: — Со временем, без соответствующих лекарств, тело становится слишком чувствительным. Да и ты сам видел чертовщину с его спинным мозгом. Это очень большая нагрузка, в особенности для позвоночника и головы. Так что этим, — Чон Хосок кивнул на пробирки в руках Юнги, — мы пытаемся облегчить его жизнь.       Со смешанными чувствами Юнги вернулся к работе. Чем больше он слышал, тем сильнее это поражало его, и он уже не был так уверен, действительно ли ему было все равно, какую работу выполнять. Впрочем, он хорошо понимал, что лишился выбора, когда шагнул в корпус D.       Он сделал несколько уточнений по поводу дозировки и частоты применения некоторых препаратов, а также, из чистого любопытства, поинтересовался, действительно ли при таком графике использовании удалось избежать столкновения эффектов и опасности усиленного воздействия на организм. Однако ответы он получил короткие и довольно смазанные. Когда он взял в руки поднос со шприцами, у всех словно бы пропало желание говорить о чем-либо, в особенности о проекте.       — Вы отключили свой интерфейс? Это очень важно, — предупредил Ким Намджун.       Юнги кивнул. Он сделал это еще перед тем, как начал работу. Непривычная пустота и ясность, почти некомфортные, сменили обыкновенное гудение сети в его голове. Он не мог связаться ни с одной системой, пропала даже возможность узнать время. Такая слепота внушала легкий страх.       Ким Намджун приложил ладонь к панели возле экрана, и через секунду дверь, слитая со стеной, отъехала в сторону. Юнги неторопливым шагом вошел в комнату и огляделся. Там было довольно… живо. Разнообразие красок, которое он заметил ранее, оказалось бесшовным голографическим пейзажем, бесследно прикрывающим ровные углы и создающим больший визуальный объем для довольно тесного помещения. В углу стоял круглый письменный стол, а на нем — настоящая реликвия — лежала бумажная тетрадь. Однако ни ею, ни маленьким огрызком грифельного карандаша — очередной раритет, — очевидно, ни разу не пользовались.       Взгляд Юнги упал на фигуру в углу, и он почувствовал, как проникается желанием выйти прочь. Это был мальчик, молодой, наверное, близкий по возрасту к Чон Чонгуку. У него были сухие и торчащие в разные стороны волосы непонятного, какого-то мышиного цвета. Припухшие глаза с глубокими темными пятнами медленно моргали над прижатыми к лицу коленками.       Не желая рисковать, Юнги поставил поднос на стол и взял первый шприц.       — Здравствуй, — сказал он, медленно присаживаясь на корточки рядом с мальчиком. Тот внимательно смотрел на него. — Я новый ассистент и должен провести обычные процедуры. Пожалуйста, повернись ко мне спиной.       Вместо того, чтобы выполнить просьбу, мальчик потянулся к нему одной рукой. Юнги напрягся от прикосновения к своему запястью, но оно не несло никакой видимой угрозы, поэтому он позволил дрожащим пальцам сомкнуться вокруг его руки. Через несколько молчаливых секунд подвижные глаза мальчика застыли, а плечи беспомощно опустились. Юнги вздохнул и мягко подтолкнул его, заставляя повернуться спиной, и мальчик слабо подчинился.       Закатав вверх рубашку, Юнги остолбенел. Он своими глазами видел то неестественное, извращенное изображение спинного мозга и даже имел некоторые ожидания того, с какими уродствами ему придется столкнуться. Но все выглядело совершенно иначе, нежели он себе представлял. Линия позвоночника была полностью заменена гибкой металлической конструкцией из множества ячеистых пластин, скрепленных между собой и пронизанных сетью тонких проводников, которые отходили от позвоночника и исчезали под кожей. Невооруженным глазом было заметно, что приживление этого импланта проходило крайне тяжело и болезненно. Искривления плоти и бугры шрамов окружали его, сообщая о серьезных повреждениях мышц. Учитывая, что вся система, несомненно, была связана с головным мозгом, Юнги был поражен удачливости того, кто проводил операцию. Это могло обернуться страшной и мучительной смертью. Теперь он понимал, что имел в виду Ким Намджун, когда говорил об «особом случае».       Не задерживаясь, Юнги осторожно ощупал место для ввода иглы и сделал укол. Мальчик послушно сидел и не шевелился.       — Ты можешь повернуться обратно, — сказал Юнги, когда отошел поменять шприц.       Вернувшись, он взял руку мальчика и осмотрел аккуратные точки на его коже. Их было немного, некоторые уже почти зажили. Найдя чистый и гладкий участок, Юнги мягко надавил на кожу и ввел иглу. Затем нажал на поршень, и маленькое количество светло-голубого вещества проникло в вену. Мальчик, как он заметил, не издал ни звука, и единственным признаком, что лекарство действительно возымело какой-то эффект, был тяжелый подъем груди в медленном вдохе.       Юнги поспешно убрал оба шприца и снова присел рядом с мальчиком.       — Как ты себя чувствуешь? — В ответ лишь молчание. — Я назову несколько симптомов, кивни или моргни, если чувствуешь их. Головокружение, тошнота, пелена на глазах. Онемение, слабость. Потеря ориентации, дереализация. Острая боль в мышцах.       Он продолжил перечислять и получил два моргания, но был почти уверен в том, что они никак не касались его вопросов. Закончив, он забрал поднос и кивнул мальчику на прощание. Дверь перед ним открылась, выпуская его наружу, и густая тишина висела до тех пор, пока она с щелчком не закрылась за его спиной.       — Вы в порядке? — тут же спросил Ким Намджун с легким волнением в голосе. — Никаких странных ощущений, жара? Боль?       В отличие от мальчика Юнги любезно ответил на вопросы.       — Никакой ощутимой разницы. Думаю, что со мной все в порядке.       — Ах, это было такое шоу, — со смехом произнес Ким Сокджин. — Его лицо, когда ваш мозг остался внутри черепушки, а не потек из ушей, стоит того, чтобы каждую неделю менять сотрудников.       Юнги не нашел это забавным. Как и остальные присутствующие, но, судя по их довольно сухой реакции, они уже привыкли к цинизму своего коллеги.       — Итак, что же это на самом деле такое? — спросил он, оглядев их, собравшихся в небольшой круг. Он также отметил, что агент связи сдвинулся с места. На этот раз тот стоял возле экрана, наблюдая за человеком внутри комнаты.       — Проект «Атлант», — с простой серьезностью сказала Сиди. — Человек, мозг которого связан с широко функциональным компьютером настолько, что любая эмоциональная реакция способна породить механическое воздействие на окружающую среду. И нет, это не какой-то нейроинтерфейс в наших мозгах. Нейроинтерфейс просто связывает тебя с сетью и имеет некоторые дополнительные возможности вроде базы данных. А эта штука обладает достаточной мощностью, чтобы распотрошить даже самый защищенный софт вместе с железом, используя тело в качестве проводника. А мозг управляет всем этим цирком.       Ким Сокджин подхватил:       — И таким образом мы имеем психически нестабильного подростка — прости, Гук, — которого месяцами пытали в подпольях «Триликой Матери» и который реагирует на внешний мир либо ступором, либо желанием убить очередного ассистента. Короче говоря, работа не сахар, и двигаемся мы очень медленно.       — Мы осторожны, — возразил Чон Хосок. — Потому что иначе нельзя. Мы едва удерживаем его в живых, и если слишком сильно надавим или, наоборот, где-то недоглядим, то он обречен. Это необходимость, а не прихоть.       — Это лишь начальный этап проекта, — объяснил Ким Намджун, обращаясь к Юнги. — Образец попал к нам не так давно, две недели назад. На данный момент мы пытаемся изучить его, насколько это возможно, и дать ему немного времени. Не знаю точно, как с ним обращались в исследовательском корпусе, но мы стараемся оказывать как можно меньше давления.       — Скажи прямо — ослабляем его бдительность, — остро заметила Сиди. — Потому что этим мы и занимаемся. За нагромождением твоих эвфемизмов ничего толком не ясно.       Ким Намджун вздохнул и вымученно улыбнулся.       — Мин Юнги, у вас есть какие-нибудь вопросы?       Тогда Юнги еще некоторое время потратил на изучение документов и попытки соединить между собой множество диагнозов, поставленных различными специалистами. Более всего его заинтересовала потеря памяти — итог не особенно удивительный после пережитых операций, но Юнги больше любопытствовал о том, было ли это вызвано намеренным вмешательством или стало следствием защитных механизмов мозга. Он обнаружил некоторые непрямые повреждения левого полушария, как результат — отсутствие способности к запоминанию и распознаванию символов, трудность в связывании мест, событий и дат, а также некоторые проблемы с произношением слов. Информация поглотила его с головой, и он не заметил, как прошел целый час, пока Ким Намджун не заверил его, что все эти документы он сможет прочесть позже. Тогда Юнги понял, что, вероятно, мешал им работать.       Ему пришлось вернуться в корпус A, чтобы продолжить свою стандартную работу, однако весь последующий день прошел в довольно смешанных, неясных чувствах. Он много думал о проекте «Атлант», воскрешал в памяти лицо мальчика и болезненный вид позвоночного импланта. Его разочарованное лицо, когда он понял, что не сумел воздействовать на Юнги своим прикосновением. Дрожь бежала по спине Юнги при мысли, что он был настолько близок к смерти и мог бы стать одной из тех экспериментальных жертв, которые эта группа ученых из лаборатории D, по всей видимости, использовала ради наглядного изучения способностей проекта «Атлант».       Отчетливо он понимал лишь то, что с удовольствием отказался бы от своей новой обязанности. Имей Юнги достаточно хладнокровия для опытов над живыми людьми, то не торчал бы в производственном корпусе в отделе прогрессивной медицины. Здесь он должен был тестировать новые таблетки, гели, вакцины, некоторые виды серьезных препаратов для мышц и суставов и в целом лекарственные средства, создаваемые для улучшения состояния организма. Его работа подразумевала определенный процент экспериментальности, но она вовсе не предполагала летального исхода. Даже животные на его хирургическом столе живо возвращались обратно в клетки.       Юнги не имел права докладывать о своей сторонней работе кому-либо из коллег или даже начальству, которое определенно было проинформировано о его занятости кем-то сверху. Так, в тринадцать часов следующего дня он беспрепятственно покинул свое рабочее место и отправился в корпус D, где его вновь ожидала тройная био-идентификация. Неожиданно, на этот раз возникла дополнительная задержка для выписки специального пропуска. Данные его профиля, что хранились в общей системе корпорации, даже не регистрировались в здешней системе, потому как доступ все равно был разрешен только в одну, пятую лабораторию.       Там находилось лишь двое — Чон Чонгук и Сиди, остальные столы пустовали. На главном экране была изображена та же картина, что и днем ранее, но мальчик изменил свое положение. Он не сидел на полу, а медленно ходил от стены к стене. Судя по аудиоплееру в верхнем углу экрана, внутри играла какая-то музыка.       Чон Чонгук снова любезно проконсультировал его насчет препаратов, и три шприца легли на поднос, прежде чем Сиди открыла перед ним дверь. Музыка стихла мгновением раньше, и мальчик уже стоял на месте, держась за стену и пристально глядя на Юнги.       Это было довольно рискованное положение. Когда Юнги входил внутрь, ему не давали никакого, даже самого безопасного оружия для защиты. А это значило, что в случае опасности он остался бы в комнате, и кто знает, вышел бы он оттуда или нет. Внешне этот мальчик не проявлял намеков на агрессию или аффективный припадок, но сама возможность быть раненым в запертом помещении, без надежного способа выбраться наружу, пробуждала внутри зудящий страх.       — Привет, — обратился к нему Юнги, ставя поднос на все тот же стол. Он взял шприц и медленно направился к мальчику. Тот не отпрянул, но заметно съежился. — Не волнуйся. Я всего лишь сделаю укол, как и вчера. Это уменьшит боль.       Мальчик послушно повернулся спиной, и Юнги поднял его футболку до шеи, обнажая уже знакомый имплант и неприятные шрамы. Прежде чем сделать укол, он слегка ощупал кожу вокруг металла, спрашивая:       — Это больно?       Ответа не последовало, но реакция была спокойная, поэтому Юнги решил, что его раны не требовали никаких дополнительных вмешательств, о которых он мог бы беспокоиться. Сделав первый укол, он вернулся к столу за вторым шприцем. Мальчик продолжал стоять спиной, но уже стянул штаны с одной ягодицы, как будто знал наперед все действия Юнги. По-видимому, за последние две недели он уже хорошо запомнил все свои процедуры.       Закончив со вторым уколом, Юнги перешел к третьему. Он осмотрел руки мальчика и взял ту, на которой не было свежих следов.       — Вот и все. Теперь я назову некоторые симптомы, и, если какие-нибудь из них у тебя есть, кивни или моргни мне, хорошо? — Ответа не последовало, взгляд мальчика был рассеянным и направленным в стену за плечом Юнги. Однако он сохранял равновесие, его конечности оставались спокойными и расслабленными, поэтому Юнги предположил, что он был в порядке. — Головокружение. Тошнота. Онемение. Боль. Проблемы с дыханием. Неприятные, болезненные или тяжелые ощущения в области спины…       В результате — одно медленное моргание, ни одного кивка.       Юнги подхватил со стола поднос с использованными шприцами и сказал на прощание:       — Будет полезно провести несколько часов лежа. Я так понял, что твой матрас сделан специально для удобства твоей спины, поэтому стоит больше времени уделять отдыху, а не перенапрягать мышцы и кости. — Немного подумав, он добавил: — Я приду завтра. Прости, я не знаю твоего имени. К следующему разу постараюсь выяснить.       Он углядел очевидное замешательство и удивление, показавшееся в чертах мальчика, прежде чем дверь перед ним открылась и он вошел в лабораторию.       Перед уходом Юнги прибрал все инструменты и спросил у Сиди:       — Как его зовут? Ни в одном файле я не нашел его настоящего имени.       Сиди поджала губы.       — Плохо искал. — Через пару мгновений тишины она снова заговорила. — На последней странице есть копия лабораторного листа из «Триликой Матери». Там указано имя, но мы не используем его ни в одном из отчетов. Я думаю, большая часть из нас даже не знает, кто он такой на самом деле.       — А вы знаете? — спросил Юнги.       — Кто-то должен, — не глядя на него, ответила Сиди. — Я взяла на себя такую ответственность.       Юнги попрощался с ней.       После недели выполнения своей новой обязанности он пришел к выводу, что, в целом, ему повезло. Работа не отнимала много времени. В самой лаборатории он обыкновенно проводил не больше получаса, примерно столько же у него уходило на дорогу туда и обратно. Это занимало совсем немного от его обыкновенного двенадцатичасового рабочего дня. Вопреки ожиданиям худшего, он так ни разу и не столкнулся лицом к лицу со своими первоначальными опасениями. Его коллеги оказались своеобразными людьми, каждый из которых был слегка себе на уме. Он не привык иметь дела с такими свободными от трудового этикета сотрудниками, но нашел, что это гораздо проще, особенно когда он не был в роли начальника. К тому же, они не проявляли никакой жестокости по отношению к «образцу». Их профессиональное отношение к этому человеку оправдывалось их статусом и обязанностями, но, к их чести, в своей работе они не допускали негуманных или очевидно грубых мер.       Новые коллеги также помогали Юнги в его работе, хотя он довольно быстро понял порядок применения препаратов и уже через несколько дней практики не нуждался базовых указаниях. Как и говорил Ким Намджун, его задача была очень проста, и он выполнял роль обыкновенного ассистента. Правда, подобный выбор со стороны начальства все еще озадачивал его: несомненно, в корпусе D должны были найтись сотрудники без жизнеобеспечивающих имплантов, и в чем тогда заключалась необходимость запрашивать сотрудника из другого корпуса? Впрочем, он не беспокоился об этом, пока выполнял самую простую работу.       Мальчика из лаборатории звали Пак Чимин, и его возраст составлял полные двадцать два года. В документах, как и говорила Сиди, Юнги обнаружил только один файл, посвященный его настоящей личности, а не проекту «Атлант», и это было маленькое, почти не информативное досье со времен самых первых опытов «Триликой Матери». Оно содержало его старую фотографию примерно двухлетней давности, и Юнги с нелегким сердцем отметил, насколько более здоровым выглядел юноша из досье в отличие от того, кто находился в лаборатории. Конечно, на фотографии уже можно было заметить следы неухоженности и измождения, и все же то, во что превратился этот мальчик по прибытии в корпус D, ясно отражало его близкое к смерти состояние. Раньше его волосы были длиннее, кожа чуть темнее, а лицо — немного полнее. Когда Юнги виделся с ним, все выглядело совсем наоборот: болезненная бледность, коротко остриженные ломкие волосы, худое лицо и фигура с мягкими мышцами. Насколько Юнги знал из информации в документах, тонус его тела поддерживался искусственно и с помощью специальных легких тренировок, которые, похоже, были довольно болезненными и всегда требовали дополнительных анальгетиков. Все это выглядело так, будто тело уже не могло выдерживать постоянного истощения и постепенно шло к смерти, даже несмотря на все те вещества, которые ему постоянно вкалывали. В перспективе, если бы в лабораториях B и D не разработали подходящего препарата, должны были произойти две вещи: отказ органов и отказ моторных нейронов, который привел бы его в конечном итоге к полной телесной атрофии. Вопрос состоял лишь в том, что случится прежде. Юнги надеялся на первое, но со всей мозговой стимуляцией, какую этот мальчик получал, надежды казались ему мало осуществимыми.       Его коллеги находили довольно забавным то, как он обращался с Пак Чимином, но такова была работа Юнги, и он выполнял ее. В корпусе A ему нечасто приходилось иметь дело с людьми, но, когда такое случалось, он старался сохранять вежливость и спокойствие. Если подопечный волновался или находился в тревожном состоянии, Юнги чувствовал раздражение, а ему не нравилось работать раздраженным. Поэтому чем комфортнее чувствовал себя человек, тем легче было и самому Юнги. И конечно же, он не мог себе представить, как это было возможно — войти в комнату к мальчику с иглой в руках и хладнокровными настойчивыми прикосновениями заставить его подчиняться. Сумасшествие, кроме очевидного непрофессионализма.       В процессе работы он мало общался с другими участниками проекта, но Чон Хосок был достаточно любезен, чтобы поинтересоваться у него о рабочем процессе в корпусе A. За пару лет руководства отделом Юнги привык почти ко всему, с чем приходилось сталкиваться, и всякая неожиданность уже была для него обыденностью. Рискованные ситуации случались крайне редко — ничего такого, из-за чего он мог потерять свою должность или быть уволенным. Да и рассказчиком он был довольно примитивным, поэтому разговоры шли не особенно гладко. Но он оценил попытку Чон Хосока проявить отзывчивость и готовность помочь.       Как-то раз Юнги поинтересовался, какова была его медицинская специальность, и в конце концов разговор перешел к его исследованиям в области проекта.       — Ты знаешь, как работает механизм стресса? — спросил в ответ Хосок, пока Юнги с помощью инструментов смешивал жидкости. — При длительном воздействии возможно два исхода. Первый подразумевает, что давление, психическое или соматическое, должно ослабнуть, и тогда у организма срабатывают восстановительные функции. Если же давление продолжается, то организму не остается ничего, кроме как приспособиться. А теперь представь, что боль не ослабевает никогда. Организму раз за разом приходится приспосабливаться с помощью различных средств. Почему, ты думаешь, мы каждый день тычем в наш объект иголками? Без наркотиков он уже не справится, а мы не можем потерять его — ни его тело, ни его разум, потому что оба они так или иначе связаны с этой штукой в его спине. Конечно же, он разваливается на кусочки после всего кошмара, который сотворила с ним «Триликая Матерь».       — И сколько ты ему дашь?       — Если ничего не поменяется, то, может быть, год-два. — Он улыбнулся без особого веселья. — Но, знаешь, как ученый, заинтересованный в этом проекте, я не должен выстраивать такие рамки. Мы активно работаем над подходящим лекарством для него. А пока что продолжай разговаривать с ним, как с ребенком, и возможно, однажды он тебе ответит.       Хосок рассмеялся над этой идеей и вернулся к своей работе. Юнги же провел все необходимые процедуры, не получил никакого отклика и вернулся в корпус A.       Через две недели, уже наизусть знающий все необходимые препараты и расписание инъекций, он в очередной раз вошел в изолированную лабораторную комнату и, поздоровавшись, поставил поднос с шприцем на маленький стол. По обыкновению, Юнги ожидал, что Пак Чимин еще до того, как прозвучит просьба, повернется к нему спиной, но тот все так же сидел на кровати и неуверенно смотрел на него.       Юнги мог поклясться, что у него на мгновение остановилось сердце, когда мальчик чуть приоткрыл рот. Однако он так ничего и не произнес. Сделав глубокий вдох, Юнги шагнул к нему…       — П-привет.       …И замер на месте. Тихо и едва различимо из-за косноязычия, но Юнги услышал ответное приветствие. Сперва он растерялся, не зная, как реагировать. Его интерфейс был полностью отключен, и связаться с кем-либо из команды не было возможности. Поэтому он облизнул пересохшие губы и слегка улыбнулся.       — Да, привет. Еще раз. Как ты себя чувствуешь?       Вместо того, чтобы сказать что-то, Пак Чимин кивнул головой и уставился в пол. Сохраняя спокойствие, Юнги сказал:       — Сегодня это просто витамины. Ты можешь не вставать, а просто лечь на живот, если так будет удобнее.       Пак Чимин послушно лег и спустил штаны с ягодицы. Юнги сделал укол и вернул шприц на поднос.       — Это все, Чимин. Я вернусь завтра.       Мальчик так и остался лежать и не взглянул на него, когда он выходил из комнаты.       В лаборатории стояла тишина. Все выглядели в какой-то мере удивленными, пока Ким Сокджин не произнес с плоским весельем:       — Ну что ж, вот и прогресс, я полагаю.       Юнги попросили на некоторое время задержаться в корпусе D. Пока Сиди изучала и фиксировала график жизненных показателей — стандартная процедура после каждой сессии уколов, — Чон Чонгук с помощью интерфейса связывался с начальством для короткого отчета. Вскоре после этого в лабораторию явился Ким Намджун. Как и всегда, его медицинский халат был отлично выглажен, весь внешний вид говорил о тщательной аккуратности, однако он не мог скрыть легкого волнения в поведении, когда просил включить запись прошедшего сеанса.       Запись шла всего полторы минуты, но наибольший интерес представляли первые тридцать секунд. В остальном реакции были стандартные — отстраненность и молчание.       — И как это было? — спросил Ким Намджун после нескольких просмотров. Он повернулся в кресле и с практичным любопытством взглянул на Юнги.       — Прошу прощения? — ответил Юнги, не совсем поняв вопроса.       — Лично вы заметили что-нибудь необычное, примечательное? Поймите, это первый раз, когда он заговорил, и я был бы рад услышать детали от непосредственного свидетеля.       — Ничего, кроме того, что вы могли видеть сами. Он не сразу заговорил. Я не знаю точно, из-за его травмы или от несмелости, вероятно, и то и другое. У него нет проблем со слухом или с осмысленным восприятием речи, но при этом своя собственная логика реакции. Не думаю, что это какое-то отклонение, скорее, снова, смущение.       Ким Намджун посмотрел на Сиди в другом конце комнаты.       — Сиди, что-нибудь?       — Пульс подскочил до ста тридцати. На этом все.       После недолгого обдумывания Ким Намджун сказал Юнги:       — Похоже, ваш подход был достаточно… ласковым, чтобы немного поломать его защиту. Думаю, ваше дальнейшее внимание пойдет ему на пользу.       Формулировка неприятно смутила Юнги. Он ощутил всю пресность прозвучавших слов на собственном языке.       — Что это значит?       — Всего лишь продолжайте делать то, что вы делаете, — мягко улыбнулся Ким Намджун. — Спрашивайте, как его самочувствие, относитесь к нему, как к любому другому человеку. Попытайтесь завоевать его доверие.       — Зачем я должен завоевывать его доверие? — нахмурился Юнги. — Если вы думаете, что я позволю вам использовать себя как какой-то инструмент манипуляции, тогда мне стоит сейчас же подать запрос на отстранение.       Ким Намджун приподнял руки в качестве успокаивающего жеста, но это лишь заставило Юнги почувствовать большее раздражение.       — Я полностью понимаю вашу позицию, — примирительно сказал он. — Послушайте, я не намерен, как вы выразились, использовать вас. Я лишь вижу, что это может благотворно повлиять на состояние нашего объекта. А нам нужно продержать его здоровым как можно дольше. Разумеется, я не буду просить у вас чего-то сверх ваших компетенций. Просто поймите, что теперь, когда вы получили от него реакцию, ваши дальнейшие действия будут иметь очень большое значение. Это ответственность.       — Я понимаю, — сухо ответил Юнги.       — Если в следующий раз вы каким-либо образом проявите меньше внимания или он усмотрит в вашем поведении негативные сигналы, это значительно ухудшит все его развитие. А это уже моя ответственность, и она точно так же серьезна, как и ваша. От нас всех, — он оглядел присутствующих, — очень многое зависит. Как руководитель, я обязан отвечать за проект и по возможности предупреждать все неблагоприятные последствия. Этим я и занимаюсь сейчас.       — Я вас прекрасно понял, — коротко сказал Юнги. Ким Намджун медленно вздохнул.       — Хорошо. В таком случае мы увидимся с вами завтра в то же время.       Он кивнул остальным и покинул лабораторию. Когда дверь за ним закрылась, Ким Сокджин традиционно оказался тем, кто прервал натянутое молчание.       — А мы ведь смеялись у тебя за спиной, — он покачал головой. — Самое время принести извинения, я полагаю?       Так Юнги и пришел к тому, что его обыкновенная работа обрела неожиданную специфичность. Он дал себе установку держаться, как и прежде, нейтральной вежливости, потому как осознавал всю рискованность своего нового положения. Но все оказалось гораздо сложнее. Со временем Пак Чимин начал проявлять больше активного внимания к действиям Юнги, но по-прежнему испытывал затруднения с речью. Похоже, ему было трудно разговаривать, не только из-за длительного речевого перерыва, но и из-за сложности подобрать правильные слова. Поэтому он старался использовать только однозначные слова: «привет», «пока», «здесь», «ты» и некоторые другие в зависимости от обстоятельств. Но по большей части он сохранял общение через кивки.       Отстраненность постепенно, с каждым днем по чуть-чуть, сменялась осознанностью. Это был медленный процесс, но Юнги старался всячески поощрять его через благодарность и похвалу. Он не был слишком настойчив, потому что мог вызвать совершенно обратную реакцию — страх, но понемногу стремился дать Пак Чимину достаточно смелости и уверенности для расширения их контакта.       — Меня зовут Мин Юнги, — сказал он как-то раз, сам не понимая до конца, зачем. — Я знаю твое имя. Думаю, это будет справедливо, если ты узнаешь мое.       Пак Чимин не ответил, но взглянул на него с трогательным удивлением. Позже, когда Юнги последовательно перечислял симптомы, вместо словесного ответа, кивка или моргания мальчик дотронулся до своего затылка.       — Тут, — произнес он. — Боль.       Юнги заменил его руку своей и мягко ощупал указанное место.       — Можешь описать, как болит?       Пак Чимин напряженно поморщился и приоткрыл рот.       — Э-э… гудит.       — Лекарства не помогают?       — Много всего, — расплывчато ответил Чимин и слегка дернул плечом. — Вокруг.       Юнги слегка призадумался и оглядел комнату. Взгляд его упал в верхний угол, где, как он знал, находилась крошечная камера наблюдения.       — Ты имеешь в виду электричество? — спросил он.       Чимин удивленно поднял на него взгляд, полный неуверенности и какой-то тревоги.       — Не волнуйся, — постарался успокоить его Юнги. — Не знаю, позволят ли мне внести изменения в твою рецептуру, но я постараюсь что-нибудь придумать, хорошо? Может быть, подойдут даже стандартные таблетки, от них не должно быть никакого вреда.       Юнги опустил руку, и Чимин медленно потянулся, взяв его за пальцы. Он попытался что-то сказать, но воздух застрял у него в груди. В конце концов, он выдавил со слезами на глазах:       — С-спасибо.       — Все в порядке. Если еще что-то будет болеть, скажи мне. Я вернусь завтра.       Чуть позже, убирая на место все инструменты, Юнги услышал влажные всхлипы и рыдания. Он обернулся и взглянул на экран. Пак Чимин лежал на кровати и плакал, вытирая кулаками глаза. Сердце Юнги сжалось от этой картины, и он вдруг обнаружил свое тело онемевшим от чего-то, близкого к страху. Сиди сидела возле экрана, уткнувшись лбом в раскрытую ладонь. Чон Чонгук застыл возле своего стола, глядя в стену, его лицо казалось очень бледным рядом с черными волосами. Неожиданно звук прекратился — Ким Сокджин нажал на кнопку на приборной панели.       — Так что там насчет таблеток?       С разрешения Ким Намджуна Юнги внес некоторые незначительные коррективы в список препаратов. Конечно, он не обладал той же квалификацией, что и составители программы, но старался работать в соответствии с тем, о чем сообщал ему Чимин. Вскоре он уже консультировался с некоторыми учеными из корпуса B, составляя новый, слегка измененный график, согласованный с указаниями специалистов. Когда по истечении нескольких дней Юнги спросил, чувствовал ли он теперь «гудение», Чимин ответил, что оно никогда не исчезало до конца, но ему стало гораздо легче переносить это. Он выглядел таким благодарным и тронутым заботой, что Юнги не мог не почувствовать капельку счастья.       — Они прислали другого, — сказал как-то Чимин. Это было в конце третьей недели.       Юнги не успел даже поставить поднос со шприцами и таблетками на стол. Он озадаченно посмотрел на мальчика.       — Извини, я не совсем понимаю.       — Они, эти… люди, там. — Чимин бросил быстрый взгляд на камеру. Еще до того, как он закончил свое отрывчатое объяснение, Юнги понял, что произошло. — Пришел другой человек, не ты. У него была… — он тщательно пытался вспомнить слово, но вместо него изобразил колющее движение рукой.       Юнги поднял шприц с подноса.       — Вот это? — подсказал он. — Шприц?       Чимин кивнул несколько раз. Когда Юнги подошел ближе, он развернулся и поднял футболку, оголяя спину.       — Этот человек делал что-нибудь плохое? — спросил Юнги, делая укол.       Он ясно осознавал свою незначительную роль в проекте «Атлант». Она ограничивалась обыкновенными медицинскими процедурами, а остальное он делал исключительно из желания облегчить жизнь страдающему мальчику. И все же обходиться с его усилиями так несправедливо — это отозвалось в Юнги смешанными чувствами ошеломления и злости.       — Нет. Я напугал его.       — Чем? В тебе же нет ничего страшного, Чимин.       Чимин повернул голову.       — Я кричал. Поэтому он ушел.       Юнги убрал шприц и опустил футболку вниз.       — Ты испугался? — тихо спросил он.       Чимин поджал губы, и Юнги понял, что он не ответит на этот вопрос. Не потому, что не хотел, а потому что испытывал трудности выразить свои чувства вслух. Вместо того, чтобы возвращаться к неприятной теме, Юнги поменял шприц и стал задавать стандартные вопросы о самочувствии. Когда он вернулся в лабораторию, то встретился лицом к лицу с Ким Сокджином, у которого на губах уже держалась легкая улыбка.       — Прежде чем ты начнешь петь песню…       Юнги в ответ приподнял бровь и прошел мимо него, чтобы вернуть поднос на место и убрать за собой.       — Я не собирался.       — Неужели? Значит, твой «режим папы» работает только там?       — Нет смысла выражать недовольство, если ты и так знаешь, что я недоволен, — пробормотал Юнги.       — Вообще-то это был приказ Намджуна, — вмешалась Сиди, стоя с кружкой кофе над своим рабочим столом. — И у него был свой резон.       — Да, он хотел проверить, насколько мягким становится образец, — объяснил Ким Сокджин. — Уже достаточно для того, чтобы расширить семью, или пока у нас только один родитель? Эксперимент оказался неудачным. Но как по мне, ничего неожиданного. Разумеется, все это время вырабатывалась психологическая привязанность. Кроме того, что теперь все его доверие сосредоточено только на тебе, недоверие по отношению к другим обострилось.       — Может быть, Ким Намджун в этом и хотел удостовериться, — ответил Юнги. — В том, что у мальчика сформировалась достаточная привязанность.       Сиди подняла глаза от своего компьютера. Ким Сокджин, на удивление, ничего не ответил. Это было для него необычно. Юнги оглядел их, похоже, серьезно задумавшихся, и пожал плечами.       — Не знаю, что у него в голове, но я не стану посредником или исполнителем, особенно когда расчет сделан на то, что я не пойму своей роли в этом. Если от меня потребуют нечестной работы, я ухожу, и мне все равно, сколько прошений я должен подать.       Никто ему не ответил. Да и не было в этом нужды. Он хорошо знал, что ни одно его прошение не будет одобрено с той информацией, которой он владел. Однако Юнги не собирался отступать.       Его положение было очень шатким. Содействовать лаборатории означало идти наперекор своим принципам, но в то же время в этом и заключалась его обязанность. Между тем, приоритетом для него выступал Пак Чимин — все его старания были направлены на обеспечение мальчика должной программой поддержки здоровья. Ким Намджун мог видеть в этом стремление угодить руководству, содействовать проекту или показать свою полезность как сотрудника, но Юнги работал только на Чимина.       Невозможно было не заметить, как с каждым днем Пак Чимин открывался все больше. Он никогда не оказывал сопротивления, не стеснялся говорить, даже несмотря на смущение из-за проблем с речью.       — Я помню Бинки, — произнес он однажды, заставив Юнги удивленно поднять глаза.       — Кто такой Бинки?       К тому времени он уже понял, что желание говорить для Чимина было гораздо сильнее, чем желание молчать. Его молчаливость объяснялась несколькими факторами: страх, недоверие и примитивная неспособность объяснить собственные мысли. Поэтому, когда он не отвечал на вопросы, Юнги с легкостью понимал, что в таких случаях тема слишком эмоциональна для него, слишком обширна, чтобы пытаться описать ее простыми словами.       — Это он. — Чимин быстрыми жестами изобразил прямоугольник. — Ак… вариум. Он живет в аквариуме.       — Это рыба? — предположил Юнги. Он чувствовал легкое волнение предвкушения, как и всякий раз, когда узнавал о Чимине что-то новое.       Тот замотал головой и, чуть помедлив, сказал:       — Геккон.       — Геккон по имени Бинки? — Юнги слегка улыбнулся. — Это здорово. Я видел много домашних гекконов и игуан. Они все очень красивые, особенно те, что выведены искусственно, с разной расцветкой. Какого цвета Бинки?       Голос Чимина дрожал, когда он ответил:       — З-зеленый.       Это стало первым показателем того, насколько высоко поднялось доверие мальчика. Вещи, о которых он рассказывал, постепенно выходили за пределы лабораторных стен: домашний питомец, затем погода, после — еда. Это были крупицы информации из прошлой жизни, настолько маленькие и редкие, что связать их между собой не представлялось возможным. Сначала Юнги весьма поощрял такие разговоры, но чем больше Чимин открывался, тем полнее Юнги осознавал серьезность своей ошибки. Это не были только он и Чимин. За ними постоянно следили. И если мальчик не задумывался об этом, то Юнги понимал, что каждый факт о проекте «Атлант» записывался по ту сторону стены.       Оставить все как есть он не мог. Существовал большой процент вероятности, что рано или поздно, ничего не предпринимая, он лишь усугубит ситуацию и сделает свою позицию еще более уязвимой.       — Это ведь ты заходил к Чимину, не так ли? — вежливо поинтересовался он у Чон Чонгука.       — Намджун сказал мне сделать это, и я сделал, — сухо ответил тот. В его тоне прозвучала явная защита, поэтому Юнги смягчил голос.       — Послушай, я не собираюсь читать лекции или злиться. Это было бы несправедливо, ты ведь просто выполняешь свою работу.       Чон Чонгук бросил на него несмелый взгляд и снова отвернулся.       — Я не знаю, как ты это делаешь, — он вздохнул и отложил планшет со стилусом.       — Что я делаю? — спросил Юнги.       — Просто заходишь туда и… Как я мог вообще подойти к нему, если он кричал во все горло и выглядел так, будто отключится от страха? Я просто застыл в дверях, не зная, что делать, и сжимая этот гребаный поднос. Он не был таким, даже когда ты вошел туда в первый раз.       Все так, как и говорил Ким Сокджин. Психологическая привязанность, сосредоточение доверия на одной фигуре и обострение недоверия по отношению ко всем остальным. Юнги отложил последний шприц на поднос и пододвинул его к Чон Чонгуку, чьи глаза расширились от удивления.       — На этот раз я пойду с тобой. Не разговаривай с ним, не делай никаких резких движений.       — Я не могу, — Чонгук покачал головой и понизил голос. — Когда я вижу его, я просто… чувствую такую жалость, что едва могу держать шприц в руке. Я знаю, что это неправильно, но ничего не могу с собой поделать.       Юнги знал, что Чон Чонгук был хорошим специалистом, достойным своей должности в такой крупной корпорации. Он все еще не был похож на Ким Сокджина, Сиди или даже Чон Хосока, потому что врожденная гениальность не могла компенсировать отсутствие длительного опыта, каким обладали все они. Юнги уже не помнил тех лет, когда сам боялся иглы в руке, но он мог понять нерешительность Чонгука. Трудно было не испытывать жалости и сочувствия к жертве жестокого эксперимента, чья жизнь проходила в неволе, состояла из постоянной боли и зависимости.       — Ты же знаешь, что мы пытаемся помочь ему, — сказал Юнги. — И никто больше этого делать не будет. В каждом шприце находится то, что позволит ему спать, есть и двигаться без мучений. Я работаю только ради этого. Если однажды ты не сможешь сделать то, о чем тебя просят, это закончится страданиями для Пак Чимина.       Позже он пожалел о своих словах. Впервые он отчетливо подумал: «Что я делаю?» — в тот момент, когда утирал слезы со щек Чимина. Мальчик сидел напротив Юнги, его руки дрожали, крепко сжимая поднятую футболку, пока Чон Чонгук стоял позади него и заканчивал последний укол. Его взгляд был рассеян и направлен куда-то вниз, а в глазах безостановочно скапливалась влага. Сердце Юнги болезненно сжималось, не только от слез Чимина, но и от осознания, что именно он стал причиной этих слез. Вероятно, мальчик понимал поступок Юнги как предательство.       Чонгук не мог этого видеть, но он слышал, как Юнги тихо шептал «не плачь» и «никто не причинит тебе боль», и его нахмуренные брови показывали, как сильно он нервничал. Когда процедура была окончена, вместо того, чтобы уйти, Юнги остался с Чимином. Реакция ступора была ему знакома, потому что именно так Чимин вел себя во время их первых встреч — это был его стандартный механизм защиты. Юнги не хотел, чтобы мальчик остался один, когда его сознание прояснится, поэтому оказывал ему молчаливую поддержку своим присутствием.       Весь остальной день прошел для него невыносимо тягостно. Юнги ощущал себя неповоротливым, его мысли находились далеко от рабочего плана и любой обязанности. Той ночью ему едва удалось уснуть из-за невыносимых размышлений о том, что он ошибся и поступил неправильно. Чувство вины истощало его.       «Чего я пытаюсь добиться? — думал он, глядя в потолок своей спальни. Белые полосы света, проникавшие сквозь жалюзи, причудливо изгибались в углах комнаты. — Нет никакого пути назад, нет никакого отступления. Я пристрастен, и этого уже не изменить».       На следующий день Юнги пришел один, и мальчик не поприветствовал его, как обычно. По всем признакам он находился в здравом уме и живо осознавал окружающее, но он не произнес ни слова, даже когда Юнги привычно перечислял симптомы.       — Ты злишься? — спросил он, поднимая штаны мальчика обратно на поясницу. В ответ Чимин отрицательно покачал головой. — Я знаю, что поступил неправильно. Мне следовало прежде всего спросить, готов ли ты встретиться с кем-то еще.       Чимин осторожно взглянул на него.       — Пока у меня есть такая возможность, — твердо заверил Юнги, — я буду делать то, что лучше для тебя, и только с твоего позволения. Хорошо? Поэтому, пожалуйста, прими мои извинения.       Несколько секунд прошли в тишине, но затем Чимин медленно кивнул. Он снова плакал, поджав дрожащие губы, но при этом выглядел таким недоверчивым и благодарным, что Юнги не мог удержать мягкой улыбки. Он протянул руку и смахнул капли с лица Чимина, приговаривая:       — Все хорошо, теперь все будет в порядке. Я постараюсь больше не расстраивать тебя.       После этого в их взаимодействии наступила некоторая стабильность. Юнги приходил к нему, делал свою работу, немного разговаривал и на прощание просил, чтобы Чимин сообщал ему обо всех неприятных и болезненных ощущениях. В свою очередь, Чимин снова понемногу открылся ему, когда почувствовал отсутствие угрозы. Казалось, мальчик не держал обиды, но был не в настроении говорить так много и свободно, как прежде. Юнги продолжал делать все для его блага, и если Чимину нужно было время, то он готов был дать столько, сколько потребуется.       Через неделю он получил входящий звонок на свой интерфейс. Сигнал ударил его прямо в мозг и вырвал из крепкого сна в час пополуночи. Это была Сиди, и она без всяких приветствий или объяснений потребовала его срочной явки в лабораторию. На фоне беспокойно перемешалось несколько других голосов. Юнги спешно принялся натягивать одежду и вместо чистки зубов съел специальную мятную пластину из ящика прикроватного столика. Не было нужны задаваться лишними вопросами, когда очевидным было одно — что-то произошло с Пак Чимином. Потому что иначе о присутствии Юнги не зашло бы и речи.       Той ночью он понял, что все произошедшее ранее не вело к лучшему, а было лишь наклонной дорогой к худшему.       Судя по тому, что охрана пропустила его без обязательной биометрической проверки, ситуация возникла действительно чрезвычайная. Настенные лампы в коридорах светили едва ли достаточно, чтобы подсвечивать катафотовые наклейки с аварийными указателями, и только в лаборатории свет горел как надо, оголяя всю суету, которая происходила внутри.       Первое, что нашел взгляд Юнги, это экран. Картинка на нем оставалась неподвижной и была заполнена зелеными и черными цветами ночной съемки. В очертаниях едва узнавались острые углы комнаты, стол, кровать и фигура на полу. Даже издалека Юнги заметил, что тело, свернутое калачиком на боку, сильно дрожало. От этого зрелища у него похолодела кровь.       Возле приборной панели сидела Сиди и проверяла системные данные. Консоль перед ней то включалась, то выключалась, данные постоянно добавлялись, и строчки белого текста скользили вниз с необыкновенной быстротой. Ким Сокджин стоял возле ее кресла и разговаривал с кем-то по внутренней связи. В его голосе звучал особенно сильный яд, вероятно, из-за беспокойной ситуации, в которой все они оказались.       Ким Намджун вместе с Сиди разгребал несколько цифровых папок. Его длинные руки проворно двигались по стеклянной панели, и голограммы сменялись одна другой. Насколько сумел заметить Юнги, мельком бросив взгляд, это были в основном документы.       В другом конце комнаты суетился над чем-то Чон Хосок. Шкаф с лекарствами был распахнут, сверкая внутренностями, и металлический лязг чего-то маленького и тонкого доносился из того угла.       Ближе всего к Юнги находился Чон Чонгук. Он сидел на стуле за своим рабочим столом в положении, точно отражающем состояние отчаяния: спина сгорблена, пальцы запутались в черных волосах, одна пятка ритмично стучала по полу. К нему-то Юнги и рванулся в первую очередь.       — Что происходит? — потребовал он, крепко сжимая плечо Чонгука. Тот резко поднял голову, и в его глазах Юнги увидел настоящий страх.       — Он заставил меня, — влажным голосом сказал Чонгук. — Он меня заставил, Юнги.       — Заставил что, Чонгук? Отвечай мне.       В тот момент все заметили его присутствие. Ким Намджун, оставив документы, метнулся к нему и подтащил за рукав водолазки ближе к экрану. Юнги не успел возмутиться, прежде чем оказался лицом к лицу с цветной диаграммой. Несколько цветов светились на ней, из них красный был самым ужасающим.       — У образца произошел аффект, — твердо и торопливо принялся объяснять Ким Намджун. — Бурная эмоциональная реакция сопровождалась также сильным выбросом энергии, который повредил некоторое техническое обеспечение в пределах корпуса D. Мы все еще решаем этот вопрос. Образец сейчас в состоянии истощения, мы следим за его показателями, но вы должны быть с ним. Сейчас.       — Но что…       — Никаких вопросов прямо сейчас, Мин, — отчеканил Ким Намджун, и у Юнги не осталось иного выбора, кроме повиновения.       В комнате стояла кромешная темнота. Вероятно, они либо решили отключить внутреннее освещение, либо не могли восстановить его. Юнги знал наизусть комнату и расположение вещей внутри, а потому осторожно направился в ту сторону, где, предположительно, свернулся Чимин.       — Чимин? Это Юнги, — негромко произнес он. — Ты меня слышишь?       В ответ не раздалось ничего внятного. Только едва уловимые звуки тела, сотрясающегося крупной дрожью. Прислушиваясь, Юнги медленно шел в их сторону. Он бесполезно вытянул руки перед собой, даже не думая о том, как, должно быть, бестолково выглядел. Сердце в его груди волнительно колотилось, а где-то рядом лежал беспомощный ребенок, и Юнги не мог думать ни о чем, кроме него и того, как доберется до него. Сделав еще несколько шагов, он опустился на четвереньки и стал осторожно ощупывать пространство перед собой. Через некоторое время его рука наткнулась на голую лодыжку.       Раздался громкий крик, и Юнги неожиданно ощутил сильный пинок в бедро. Тело рядом с ним продолжало истерично извиваться, панические вопли уже звенели в ушах, когда Юнги, пробиваясь сквозь удары, старался обхватить Чимина руками и ногами.       — Это Юнги, — без конца повторял он как можно более ровным тоном. — Это Юнги, Чимин. Это Юнги.       Через несколько секунд Чимин прекратил драться, и все сопротивление ушло из него. Он ощущался твердым от напряжения, и Юнги продолжил успокаивающе шептать возле его уха.       — Все хорошо, Чимин. Теперь все в порядке. Тебе больше ничего не угрожает, нет никакой опасности. Я здесь, я пришел помочь тебе.       Вскоре Чимин уже громко рыдал, криво свернувшись в его руках. Юнги сел, прислонившись спиной к стене, и прижал его к себе. Каждое движение по его телу ощущалось свободным и широким. Темнота усилила осязательную способность организма, и Юнги чувствовал потребность успокаивать через прикосновения. Он погладил Чимина по волосам, скользнул по шее, сжал плечо, желая дать твердое ощущение присутствия.       В какой-то момент слезы перешли в частые всхлипывания, а после и эти звуки растворились в темноте и тишине. Когда у Юнги появилась возможность передохнуть от тревоги, он заметил, что у него затекла спина, а тело Чимина в его объятиях ощущалось тяжелым и горячим. Мальчик все еще подрагивал, но, казалось, больше не плакал.       — Здесь так темно, что я даже не могу увидеть, успокоился ли ты, — сказал Юнги, вздыхая.       Чимин пошевелился, и он почувствовал на своей шее прикосновение. Тут же волна паники пронзила тело Юнги. Его столь поспешно отправили в комнату, что он даже не сообразил отключить свой интерфейс, который привычно и незаметно гудел в затылке. С прикосновением Чимина это гудение усилилось, и вдруг его ночное зрение, о котором он и не помнил, активировалось. Все вокруг осветилось разными оттенками зеленого, и комната обрела четкость и яркость.       Ошеломленно моргнув несколько раз, чтобы привыкнуть к картинке, Юнги опустил взгляд. Чимин смотрел на него опухшими глазами, его щеки, нос и губы раскраснелись от слез. Он выглядел таким живым, что Юнги испытал сильнейший прилив нежности и прижал его ближе к себе.       — Что у тебя болит? — спросил он тихо. — Я принесу тебе лекарства.       Чимин от этих слов только сильнее сжался, и Юнги поспешил заверить его:       — Я никуда не уйду. Я буду здесь столько, сколько ты захочешь. Просто дай мне знать, что тебе не больно.       На этот раз Юнги своими глазами увидел, как Чимин протянул руку и прижал пальцы к его затылку. Мгновением позже различные области в его теле вспыхнули неожиданной и яркой болью. Юнги невольно стиснул челюсти, потеряв дыхание. Это длилось всего секунду, но мозг продолжал пережевывать остаточные ощущения, и боль растянулась как будто бы на минуты.       Придя в себя, он глубоко задышал, но густой ком в горле не давал воздуху пройти в легкие. Глаза пекло от слез.       — Мне так жаль, — выдавил он, со всей нежностью обнимая Чимина.       Тот слабо сжал его руку.       — Тебе лучше лечь на кровать. Может быть, от этого станет немного легче. — На это Чимин отрицательно помотал головой. — Ну пожалуйста. Я просто хочу помочь тебе. Хорошо?       Немного помедлив, Чимин кивнул. Тогда Юнги осторожно перекинул его руку через свои плечи и обхватил его за талию, чтобы довести до кровати. Он осторожно уложил Чимина на специальный матрас и присел рядом, продолжая успокаивающе держать его руку. Некоторое время он наблюдал за тем, как мальчик моргал в потолок, пока глаза не закрылись, захваченные сонливостью. С помощью интерфейса Юнги проверил его дыхание, ровное и неглубокое.       Посидев рядом еще немного, он поднялся на ноги и аккуратно высвободил свою руку из мягкой хватки. Когда он подошел к двери, та, словно ожидая его, открылась, впуская внутрь свет из лаборатории. Прежде чем выйти, Юнги полностью отключил весь интерфейс, оставляя себя слепым и глухим к сети.       Ноги без его ведома донесли его до ближайшего стула, куда он буквально свалился, сразу же согнувшись пополам от сильнейшей эмоциональной боли, какую когда-либо испытывал. Голова кружилась, слезы капали на пол, рыдания едва держались в груди. Он не знал, как возможно с этим бороться, поэтому просто ждал момента, когда станет легче.       В лаборатории висела густая тишина. Когда Юнги, наконец, оторвал голову от колен, он увидел, что все молчаливо вместе с ним пережидали эту вспышку.       — Какого хрена произошло? — спросил он дрожащим и низким голосом.       Ким Намджун, как он заметил, приподнял брови.       — Простите?       — Кумуляция, — ответила Сиди. Она выглядела усталой и раздраженной, обычно тщательно собранные волосы были растрепаны и неряшливо скреплены заколкой. Под небрежно наброшенным на плечи халатом на ней сидела простая одежда, джинсы и выцветшая футболка. — Мы считали, что можем подавить его стресс всей этой химией, но…       Все вздрогнули, когда Ким Сокджин хлопнул своим планшетом по столешнице.       — Серьезно? — спросил он, оглядывая каждого присутствующего, кроме Юнги. — Так и будем ходить вокруг да около?       — Сокджин… — начал было Ким Намджун, но тот указал на него пальцем, сверкая глазами.       — Нет. Прости, босс, но на этот раз нет.       Он посмотрел на Юнги, который сидел на стуле и с хмурым видом наблюдал за происходящим.       — Вот как было дело, Мин Юнги. Ты помнишь тех любезных людей из B, которые работают над волшебной вакциной для нашего проекта? Вчера они передали ее нам со всеми полагающимися указаниями.       Глаза Юнги раскрылись шире.       — Что… Но…       — А потом, — настойчиво продолжил Ким Сокджин, — позвонил босс и сказал, чтобы мы испробовали ее. Ну да, прямо тогда, в двенадцать ночи. Мы стали говорить боссу, что лучше будет подождать до завтра, когда Мин Юнги снова порадует нас своим присутствием, потому что никто, кроме него, не сможет сделать этого. Но босс был неумолим.       Ким Намджун устало вздохнул.       — Чонгуку пришлось пойти туда и применить эту вакцину. И это, как ты понял, не закончилось хорошо. Я только мельком успел посмотреть, какого хрена эти ученые там намешали, и все должно было быть в порядке. Я бы не позволил этому случиться, если бы не был уверен, — он говорил настойчиво, словно убеждал самого себя. — Но штука была явно болезненная. Образец, он… — Ким Сокджин досадливо потер лоб и упрямо покачал головой. — Неважно. Не самое приятное зрелище. Потом он просто… взорвался.       Пружина, что скручивалась внутри Юнги все это время, выстрелила. Он вскочил со стула и в два шага добрался до Намджуна. Остальные тут же среагировали, но не раньше, чем Юнги успел хорошенько встряхнуть его.       — Я не знаю, какого черта ты пытаешься добиться, — прорычал он, кипя от гнева, — но если собираешься продолжать, то можешь просто, нахер, убить его! Без этих долбаных мучений!       Юнги позволил Хосоку и Сокджину оттащить себя подальше и грубо стряхнул с себя их руки. Ким Намджун поправил свой халат и взглянул на него со спокойной собранностью.       — Во-первых, вы должны понимать, что я, как и мои подчиненные, выполняю приказы. О готовности вакцины мое начальство узнало гораздо раньше меня, и вместе с ней я получил соответствующие указания. И в отличие от моих коллег, — он бросил взгляд на Ким Сокджина, — я успел тщательно ознакомиться со всей информацией, в том числе с прогнозами и мерами предосторожности. Лекарство не могло стать причиной летального исхода, и эта… вспышка также не нанесла ему критических повреждений. Ее следовало ожидать рано или поздно — это периодическая реакция, необходимая его сознанию.       — Не нанесла повреждений?! — заорал Юнги, ударив кулаком по столу. Это заставило всех присутствующих вздрогнуть. Хосок и Сокджин одновременно отшатнулись от него. — Да ты хоть на секунду можешь себе представить, какое это испытание для его тела?       — Так что же, нам, может быть, убить его? — вызывающе спросил Ким Намджун. Не только Юнги, но и остальные взглянули на него с потрясением. — Нет? Тогда, черт вас дери, позвольте мне делать все, чтобы держать его в живых.       Прежде чем Юнги успел открыть рот, он продолжил:       — Во-вторых, если позволите заметить, вы — не часть проекта «Атлант». Ваше присутствие здесь объясняется недостатком у нас подходящего персонала, и я не имею права привлекать вас, стороннее лицо, к исследованиям вне вашего уровня доступа.       Ким Сокджин недоверчиво пробормотал:       — Ты отлично выбираешь, какими из своих прав лучше всего воспользоваться.       — И насколько я помню, — продолжил Ким Намджун, не обратив внимания на этот комментарий, — вы, Мин Юнги, упорно утверждали, что не позволите вовлечь себя в нашу работу. Что вы не принадлежите к нашему исследованию и выполняете только то, что от вас требуется. Со своей стороны, я не вижу причин настаивать на обратном и вмешивать вас в то, чего вы хотите избежать.       Ярость постепенно покидала тело Юнги и сменялась тяжелым ощущением усталости и сожаления. Чем больше Ким Намджун говорил, тем яснее перед ним становилась картина: почему все произошло, почему именно в таком порядке, а главное — какова цель.       — Тогда по какой причине я сейчас здесь? — бросил он уже без прежнего запала. Сделав пару шагов, он снова сел в кресло и откинулся назад.       — Потому что я посчитал ваше присутствие допустимым и полезным, — Ким Намджун скупо улыбнулся. — Вы можете потребовать дополнительную плату за эти часы, а также компенсацию за поздний вызов. Впрочем, вы имели полное право отказаться, если бы хотели; разумеется, я не стал бы настаивать.       — Ты сукин сын, — ответил Юнги. Его пятка отбивала нервный ритм по полу. — Все это, чтобы я забрал свои слова назад? Хорошо, я забираю. Но знай, что ни хрена я так просто не стану частью этого проекта.       — Конечно, — снисходительно ответил Ким Намджун. — Я полагаю, мы можем дать вам возможность выдвинуть свои условия.       — Мне нужен свободный доступ ко всей информации о Пак Чимине. И об «Атланте». Все, что открыто для других, я хочу это видеть. И я отказываюсь становиться постоянной частью команды. Также я не намерен совершать какие-либо действия, если не убежден, что они идут на пользу Чимину, а не во вред.       — Это вполне справедливые условия для вас. Мы сможем обсудить это завтра. До тех пор, если видите в том необходимость, свяжитесь со своим адвокатом.       — Отлично. Я ухожу, — сказал Юнги, поднимаясь на ноги.       Он прошел через лабораторию, не взглянув ни на кого из своих коллег. Перед самой дверью голос Ким Намджуна заставил его обернуться.       — Завтра в обычное время. Добро пожаловать, Мин Юнги.       Дорога домой окончательно утомила его. Он сел в машину лишь слегка раздраженный, больше усталый, но на протяжении поездки последняя, отчаянная ярость взбурлила в нем, и на остановке он несколько раз ударил по панели своей машины, слишком поглощенный эмоциями, чтобы трезво оценивать свои действия. Он знал, что злость никуда не уйдет и будет копиться внутри, если он не найдет причину подавить ее. Поэтому, передвигаясь в ночном потоке других авто, он старался размышлять не о прагматичной и жестокой хитрости Ким Намджуна, а о своем положении. О том, что его ожидало впереди.       Обязанность подчиняться своему новому руководству ставила его положение под угрозу. Может быть, в будущем ему и удалось бы избежать манипуляций, но в этом не было никакого смысла, если при этом он становился зависимым от Ким Намджуна. Хотя были серьезные основания полагать, что его власть была довольно ограничена: даже если руководство знало об участии в проекте Мин Юнги, разве им нужна была вся эта суматоха вокруг него, уступки его требованиям? В отличие от Ким Намджуна высокопоставленные должности сочли бы Юнги более чем бесполезным, даже если бы понимали сложившуюся ситуацию. Так что, если в будущем он заявит об отказе выполнять те или иные поручения, вряд ли Ким Намджун устроит из этого скандал. Другое дело, что сукин сын всегда находил способы надавить и шантажировать.       Разумеется, главным предметом воздействия всегда был Чимин. Единственный интерес Юнги был на виду и выступал легкой мишенью. С другой стороны, получая возможность свободно взаимодействовать с Чимином, Юнги мог тщательнее присматривать за ним и следить, чтобы ученым не взбрело в головы снова каким-либо образом «попытать удачу» с работой над мальчиком. Никаких чужих и пугающих людей рядом с ним, никаких неожиданных вакцин, о которых он не был бы предупрежден. И возможно… Юнги мог только надеяться, что своей заботой он сможет сделать жизнь Чимина хоть немного терпимее.       Когда он вернулся домой и вошел в свою темную тихую квартиру, все кошмары ночи зазубрились в его разуме. Телу требовался отдых, но он догадывался, что утром все равно будет чувствовать себя уставшим и рассеянным. Перед сном в его сознании невольно стали возникать неуместные размышления о жизни. Пребывая в какой-то липкой дреме, Юнги не мог остановить нескончаемый поток мысли.       Он был глуп, конечно же глуп. Работа в корпусе A избаловала его. Будучи молодым студентом, а потом и практикантом, он всегда думал, что рано или поздно жизнь приведет его к настоящим операциям, к ответственности за жизнь людей, к напряженной работе и прорывным открытиям, которыми так славилось последнее десятилетие. Но в конце концов он пришел к обычному тестированию препаратов. Большая часть его работы состояла из моделирования и визуализации, контакта с технологиями, а не с живыми организмами. И в этом Юнги увидел положительную сторону, а не отрицательную. Его устраивало то, к чему он пришел: неплохой карьерный рост, терпимая доля ответственности, ненадоедливые коллеги, а для человека, который знал ценность денег, он считал свою заработную плату высокой и стабильной. Ее хватало для хорошего накопительного счета, который предназначался для его родителей, все еще скромно проживающих среди промышленного ада Тэгу.       И вот, неожиданно на его плечи лег этот проклятый проект, из которого не было никакого выхода с самого начала. Он мог бы продолжать бороться и в конце концов, может быть, выбрался бы из него, но Ким Намджун ему не позволил. Конечно, было бы странно винить человека, который старался собрать в своей колоде лучшие карты, — так работал мир, и некоторым удавалось жить по его законам, а некоторые, как Юнги, просто старались выкарабкаться из дерьма. Он карабкался, чтобы получить образование, карабкался, чтобы найти престижную и надежную работу, карабкался, чтобы не пришлось жить в нищете и впроголодь, как раньше.       В сложившихся обстоятельствах он карабкался не только за себя, но и за Пак Чимина. Вопрос состоял в том, как бы им вместе выбраться из всего этого?       На следующий день в лаборатории его ожидали лишь двое. Одним из них, чего следовало ожидать, был Ким Намджун. Второй, а именно агент связи, своим присутствием слегка удивил Юнги. Он давно не видел Ким Тэхена в лаборатории и считал это за благо. В связи с последними обстоятельствами было основание полагать, что их встречи станут регулярными.       — Как он? — не заботясь о приветствии, спросил Юнги. Он подошел к шкафу с лекарствами и принялся за свою обычную работу.       — И вам добрый день, Мин Юнги, — ответил Ким Намджун. — Показатели объекта в порядке. Когда будете проводить осмотр, обратите внимание на обыкновенные симптомы, перечисляемые им ранее. Нам нужно понять, как сработала вакцина.       — Если не пляшет, значит, не сработало.       Послышался вздох.       — Послушайте, — примирительно начал Ким Намджун, — я понимаю, что вы сочли мои действия достаточно грубыми по отношению к вашим гуманистическим принципам. Я же, в свою очередь, считал ваши принципы мешающими моей работе. Соглашением между нами я хотел уравновесить потребности каждого из нас: вы дали мне то, чего хотел я, а в ответ получили то, что хотели вы сами. Это равноценная сделка.       Юнги с силой опустил пузырек таблеток на поднос и обернулся к нему.       — Послушайте вы, босс, — с сухим сарказмом произнес он. — Вам нет нужды отчитываться передо мной. Ошибочно с вашей стороны было бы полагать, что я мог интерпретировать ваши поступки неправильно. Внося окончательную ясность в наши отношения — мне нет дела до проекта, о котором вы так печетесь.       Ким Намджун приподнял уголки губ.       — Это неправда. Позвольте показать вам кое-что.       Он подошел к панели и вызвал через консоль систему документации. Пролистав быстрым движением множество файлов, он остановился на одном и вынес его на главный экран. Юнги напрягся, когда увидел фотографию Пак Чимина — не ту старую, из архивов «Триликой Матери», а сделанную не так давно. Рядом с фотографией тянулся громоздкий блок всевозможной информации: биопрофиль, личная информация, физические параметры, результаты различных исследований и тому подобное. Там был и проект «Атлант», и картина лечения, которую скорректировал и применил Юнги.       — Это Пак Чимин, личный ID-номер единица, два нуля, уай, зет, семь, икс, четыре. Двадцать два года. Когда-то работал в «Медикал Экспресс». Если вы выйдете на улицы Сеула и попытаетесь отыскать его, то быстро обнаружите, что этого человека больше не существует. Теперь он только проект «Атлант», и о нем знают лишь единицы, в которые мы с вами, Мин Юнги, входим. Поэтому я думаю, что вам есть дело до нашего проекта. Может быть, вы даже заинтересованы в нем гораздо сильнее, чем кто-либо из ваших коллег.       Юнги мог только сжимать кулаки между своих скрещенных рук, удерживая гнев. Ким Намджун без труда заметил его настроение и понимающе улыбнулся.       — Как вы и просили, это все, что есть у нас на образец. Эти файлы будут висеть в архиве еще около двух часов, но я открыл для вас доступ к запросам, так что вы в любое время сможете подать заявку на повторное изучение информации.       Юнги ничего не ответил. Отвернувшись, он вернулся к работе. Методические движения помогли ему успокоиться, а возможность увидеть Чимина после тяжелого ночного приступа напомнила, ради чего он терпел этого говнюка, который был его боссом.       Агент связи уже стоял возле экрана и пролистывал документы. Когда Юнги подошел к двери, Ким Тэхен оторвал взгляд от текущего файла и внимательно осмотрел его. Юнги ответил ему невыразительным взглядом, отключая свой интерфейс.       Внутри комнаты было привычно светло. Вдоль стен, скрывая их белизну и тесноту, тянулась голографическая мозаика тусклого голубого цвета. На ней пенистые волны медленно сталкивались в бушующей стихии. Взгляд Юнги быстро нашел Чимина — мальчик неподвижно лежал на кровати, казалось, вовсе не пошевелившись с тех пор, как они виделись в последний раз. Он не откликнулся ни на шум, ни на приветствие, и Юнги почувствовал нарастающее волнение. Показатели были в норме, как сказал Ким Намджун, но такая пассивность не могла свидетельствовать о нормальном самочувствии.       Юнги опустил поднос на стол и торопливо направился к кровати. Как только он оказался ближе, Чимин приоткрыл покрасневшие глаза и уставился на него пугающе мутным взглядом. Только через пару мгновений в его глазах сверкнуло узнавание, и он потянулся руками к Юнги. Тот с готовностью сжал его пальцы и опустился на колени возле кровати.       Открыв рот, Юнги растерянно замер. Он знал, что сказал бы в обычном случае: «Привет, Чимин. Как ты себя чувствуешь?» Но фантомные боли, которые он испытал ночью, и явно нездоровый вид Чимина уже давали ему ответ на этот вопрос.       — Мне очень жаль, — все, что он сумел выдавить. Теперь он не мог сказать «все будет в порядке», потому что это была постыдно очевидная ложь.       Чимин только глубоко вздохнул, продолжая смотреть на него. Грудь под белой футболкой высоко вздымалась и опадала.       — Я должен проверить, как ты себя чувствуешь после того, что тебе вкололи вчера. Это была вакцина. Ее создали специально для тебя, чтобы помочь твоему телу восстановиться.       Эти слова никак не повлияли на Чимина. Он продолжал тихо и глубоко дышать, словно находился под седативными. Слово «вакцина» нисколько не привлекло его внимания. Он также не собирался говорить. Юнги не знал, что предпринять, он чувствовал себя непривычно растерянным и просто отчаявшимся. Все положительные стороны сложившейся ситуации почернели и оставили его напуганным рядом с человеком, которому он желал помочь прежде всего.       Неожиданно уголок бледных губ Чимина изогнулся в крошечной, едва заметной улыбке. Он медленно вытянул руку, и Юнги послушно наклонил голову, давая ему прикоснуться к тому небольшому местечку чуть ниже затылка, где был установлен нейроинтерфейс. Система ожила, и знакомый гул разнесся в голове. Юнги ощутил, как пространство его возможностей расширяется благодаря потоку сети, к которому он был теперь подключен.       Вместо ожидаемой боли его накрыло необычное ощущение дереализации. Внешний мир начал тускнеть быстро, как свет в сумерках, и вскоре он мог видеть лишь темноту, хотя был уверен, что держал глаза открытыми. Сила исчезла из его рук и ног, которые стали кукольными и совсем ему не принадлежали. Когда ему показалось, что окружающее пространство странно накренилось, в сознании вспыхнула череда картинок без ощущений.       Это были его воспоминания из детства. Мрачные картины провинциального городка с темным от загрязнения небом, с воздухом, отравленным промышленными испарениями. Затем, чуть позже — ослепительно яркие впечатления от первых дней в Сеуле, живом и наполненном людьми. Среди воспоминаний были его неудачи и достижения в работе, мелкие связи с другими людьми, чьи лица он уже не помнил как следует, и страшные моменты насилия над собой, о которых он вспоминал только в худшие дни. Образы накладывались друг на друга в спешке, и над всем этим звучал его собственный голос, говорящий и размышляющий.       Наконец, он открыл глаза, лежа в своей постели, ночная темнота покрывала стены, и, когда он поднялся, пространство вновь накренилось. Как приливная волна, ощущения внешнего мира нахлынули на него — тяжесть тела, густая тишина комнаты на контрасте с отголосками бормотания, что продолжало раздаваться за ушами, рука, поддерживающая его голову. Зрение прояснялось медленно. Лицо Чимина, украшенное улыбкой, становилось все четче, пока Юнги не сумел осознать его. Воздуха было недостаточно, чтобы произнести хотя бы слово, да он и не знал, что хотел сказать. Столько всего — ошеломление, любопытство, растерянность и что-то приятное, похожее на предвкушение или радость — кружилось в нем, как песок, поднятый со дна реки.       — М-мы… — подрагивающим голосом произнес Чимин. Рука, что прежде лежала на шее Юнги, сжала воротник халата, как будто ему было физически тяжело говорить. — Я… Юнги…       — Я знаю, — ответил Юнги, прежде чем успел подумать. — Я понимаю, Чимин.       Чимин с облегчением закрыл глаза. Он ослабил хватку, и Юнги осторожно положил его руки на матрас, успокаивающе поглаживая пальцы. Прикасаться к его телу было почти больно. Юнги мог ощущать его так хорошо, как если бы часть его находилась внутри Чимина, где-то под его кожей и мышцами, внутри нервной системы. Хотя, вероятно, было наоборот. Это Чимин проник внутрь него.       — Я принес обезболивающее, — тихо сказал Юнги, ласково поправляя его волосы. — Хочешь ненадолго уменьшить боль?       — Нет, — ответил Чимин.       — Хорошо. Я побуду здесь еще немного.       Он провел около получаса, просто сидя рядом с Чимином и продолжая держать его руку. Чимин в это время не спал и не бодрствовал, он находился в каком-то летаргическом состоянии, вероятно, таким образом переживая болезненные ощущения в своем теле. Его мышцы ослабели настолько, что он едва мог шевелиться, уже не говоря о том, каким мучительным для него было каждое движение. Тяжесть, онемение и покалывание в спине не проходили, даже несмотря на оптимальное для позвоночника положение.       Вернувшись в лабораторию с подносом неиспользованных шприцов и таблеток, он тут же запросил у Ким Намджуна документы по вакцине.       — Боль будет держаться в его теле еще некоторое время, но пока она пройдет, он совсем ослабеет. Нужно тонизировать мышцы и обеспечить его пищей, которую примет его организм, но только с хорошим обезболивающим. Кроме того, я не могу точно сказать, подействовала ли ваша вакцина. Пока что, насколько я вижу, она обеспечила только постоянные боли во всем теле, и его сознание едва справляется с ними. Поэтому он в таком ступоре. Очередной защитный механизм, чтобы восстановительные реакции могли работать непрерывно.       Когда Юнги подошел к экрану, документы были уже подготовлены. Он принялся изучать всю информацию, что подготовили для них эксперты из B, и одновременно с тем продумывал реабилитационно-вспомогательные меры, которые помогли бы Чимину окрепнуть как можно быстрее и вместе с тем наименее болезненно.       Следующие две недели выдались крайне напряженными. Юнги приложил немало усилий, чтобы совмещать графики обеих своих работ. Его начальство было крайне недовольно такими заметными отлучками, которые становились все дольше и дольше с каждым разом. Если раньше он пропускал свое обеденное время и возвращался точно в срок, то, став частью проекта «Атлант», он пропускал не менее двух рабочих часов в корпусе A. Его предупредили о пересмотре его руководящей должности, к счастью, только в виде электронного письма.       Таким образом, ему пришлось как можно скорее решать вопрос о подписании договора о сотрудничестве и неразглашении, которое выдвигало начальство корпорации. Разумеется, он не собирался подписывать какие-либо бумаги, не рассмотренные прежде кем-то юридически подкованным. Найти адвоката оказалось нетрудно, но сложности возникли во время попыток внести коррективы и дополнительные условия в содержание. Невероятно тяжело было объяснить, чего Юнги хотел, когда большинство его требований запрещалось произносить вслух. Это дело отняло у него много нервов, но, к счастью, все было решено не более чем за четыре дня — а это гораздо меньший срок, чем тот, которого ожидал Юнги. Он не удивился бы, затянись вопрос еще на неделю.       Если среди всего этого хаоса и нашлось что-то хорошее, то это постепенно улучшившееся состояние Чимина. Легкая терапия, которой придерживался Юнги в первые пару дней после приступа, поддержала его мышцы, и к концу недели он уже сумел, пусть и не без помощи, подняться с кровати. После этого Юнги удалось убедить его совершать вместе не менее двадцати кругов по комнате. Поэтому помимо обычных процедур они занимались также небольшой разминкой, ходьбой и в целом пользовались всем доступным временем, чтобы разделить его друг с другом. Несмотря на то, что всякий раз это было волнительно и в чем-то трудно, Юнги считал эти часы за приятный отдых.       Чимин начал ощущаться по-другому. Они оба, вероятно, ощущались иначе, чем прежде, с их новой связью. В сетевом пространстве Юнги всегда было небольшое ответвление, куда он мог заглянуть и убедиться, что с Чимином все было в порядке. Это напоминало нить, протянутую между ними, и если бы Чимин дернул, то Юнги обязательно почувствовал бы это. Но работала связь совершенно иначе. Наверное, как доступ к закрытому каналу. Поток информации становился больше и шире, при желании им можно было воспользоваться, изучить, хотя он и хранился полностью в специально отведенном месте. Юнги не знал точно, но полагал, что Чимин разбирался в этой связи лучше и имел в ней больше возможностей. Ведь именно он со своими невероятными способностями стал ее инициатором.       С каждым днем она разрасталась, и это ощущалось даже физически. В голову попадали мысли, как будто совершенно не предназначенные для его головы. Их чужеродность опознать было очень легко. Иногда в теле появлялись боли, ненадолго, только на короткие секунды. Это был ответ на вопрос «ты в порядке?», и Юнги чувствовал некоторое облегчение, получая такие отчеты чаще, чем всего лишь раз в день. На удивление, это не причиняло неудобств и не вынуждало Юнги ощущать беспомощную открытость, как если бы на том конце был кто-то другой, а не Пак Чимин. Мальчику, казалось, даже нравилось безобидно шарить у него в голове, словно в старом сундуке. Его глаза наполнялись жизнью всегда, когда Юнги возвращался.       — Ах, черт.       Ким Сокджин взглянул на него с недоумением и потянулся за спиртом.       — Как ты умудрился? Ты же буквально перекладывал его и ничего больше.       Юнги отложил скальпель к остальным инструментам и взглянул на свой раненый палец. Перчатка порвалась, кровь вытекала наружу и просачивалась внутрь. Он стащил ее с руки и выбросил в ближайшую мусорную корзину. После очищения оказалось, что рана была гораздо глубже, чем он представлял.       Юнги снова взглянул на скальпель. Серебристый, тонкий и гладкий, он лежал в куче среди ножниц и зажимов. В памяти быстро воскресли неприятные картины из прошлого, и Юнги пришлось закрыть глаза и представить, как он убирал их в самый дальний ящик своего подсознания. В последнее время он неразумно часто тревожил старые воспоминания. И вот к чему это приводило.       — Выглядит, как дерьмо, — отметил Ким Сокджин, прогоняя с Юнги дымку размышлений.       — Нормально. На самом деле ничего страшного.       — Ты вообще первый из нас, кто пролил здесь свою кровь. — Он как-то злорадно усмехнулся и протянул пластырь. — На, возьми, раненый. Если ты умрешь, придется своей кровью жертвовать нам.       Юнги фыркнул без всякого веселья.       — Так я для вас тот парень из первых рядов, а?       На этот раз улыбка Ким Сокджина была чуть приятнее.       — Ну, а ты знаешь, кто обычно ходит в первых рядах?       — По-видимому, мешки с кровью, — ответил Юнги.       Ким Сокджин расхохотался.       — Совершенно верно. А теперь за работу, неудачник.       Настроение в лаборатории также повысилось после той ужасной ночи. В первые дни среди команды чувствовалось заметное напряжение. Они довольно неловко держались друг с другом и в особенности с Юнги. Потом, когда самочувствие Пак Чимина начало постепенно возвращаться в норму, каждый почувствовал облегчение. Атмосфера стала легче, и в отношения вернулась прежняя профессионально-небрежная манера. Важную роль в этом сыграла их надежда на то, что вакцина сработала, ведь тогда, как только Чимин полностью восстановится, первый этап эксперимента останется позади.       Для Юнги это не было хорошей новостью. Как и плохой.       Время шло, и он чувствовал себя все более растерянным и усталым. Часто его мысли были не с ним, а уносились куда-то далеко. Он замечал это только тогда, когда возвращался сознанием в настоящее. На работе, во время готовки или мытья посуды, даже за чисткой зубов. Однажды он очнулся и понял, что не менее пяти минут тупо смотрел на свою магнитную полосу для ножей. Ему нравился высокий звон металла, когда лезвие скользило, и ему нравилась мутная поверхность стали. Юнги пришлось ударить себя по руке, когда он осознал собственные желания.       Размышлять о будущем становилось все труднее и тревожнее. Он чувствовал, что впереди лежала какая-то черта, точка невозврата, и совершенно не знал, как притормозить движение к ней. Или как свернуть с пути вообще. Вечерами он изучал документы проекта «Атлант», но что-то никогда не позволяло ему зайти дальше третьей страницы. Начинала болеть голова, внимание ослабевало, клонило в сон.       В один из вечеров он заснул прямо за столом, а когда проснулся, то чувствовал себя совершенно другим человеком. Осознание пришло к нему незаметно, с темными водоворотами сновидений, не сформированное в четкую мысль, но единое вместе со всеми знаками, что он не мог сопоставить и расшифровать прежде.       Ну конечно, это всегда был Чимин. Юнги ощущал его, как самого себя, они были сплетены мыслями и даже чувствами. С самого начала каждое его действие было направлено на Чимина, и в какой-то момент он сознательно поставил перед собой цель сделать все, чтобы этому мальчику стало легче. Когда они стали ближе, чем вообразимо, Юнги мог понять каждое его желание. Когда он был голоден, когда испытывал страх. Он никогда не чувствовал радости, и всякая эмоция, даже положительная, была окрашена болью и несчастьем. Если это спокойствие, то оно лишь мнимое, если облегчение, то лишь на мгновение, если теплые воспоминания, то оставшиеся навсегда позади. Это было трагично и безнадежно, и Юнги чувствовал, как силы покидали его тело от всех этих эмоций, которые Чимин сознательно передавал ему. И только гораздо позже, уснув тем вечером за столом, Юнги понял, что Чимин жаждал не столько поделиться своими страданиями, сколько подсказывал ему, как он мог исполнить желание, достичь цели, которая не предполагала конца.       Вот так он и оказался в сегодняшнем дне.       Спустившись на первый этаж корпуса A, Юнги прошел через блестящий холл, заполненный рекламными экранами и пышными растениями, и позволил системе сделать автоматическое сканирование на выходе, чтобы отметить время ухода. Его начальство начало строго следить за этим с тех пор, как он официально стал частью проекта «Атлант».       На улице стоял конец октября, и с каждой неделей погода становилась все холоднее и пасмурнее. Юнги обычно не брал с собой пальто, потому как бывал на улице легкими перебежками от машины до места назначения. Правда, планировка парковочной зоны в корпусе A оставляла желать лучшего, и он успевал продрогнуть до костей, пока добирался от машины до входа и обратно.       Поездка до корпуса D не заняла много времени, и вскоре он уже преодолевал привычные посты охраны. В том, чтобы подписать бумажки Ким Намджуна, были и свои плюсы — по крайней мере, ему больше не приходилось ожидать полной проверки биопрофиля, достаточно было показать пропуск и отсканировать ладонь.       Его коллеги уже вовсю развлекались, ожидая его появления. Это была последняя отчетная проверка перед переходом к следующему этапу, и, как только Ким Намджун объявил о ней пять дней назад, всем стало легче дышать. Проект находился в заметном ступоре, пока создавалась вакцина, и каждому не терпелось преодолеть этот блок и приступить к настоящей работе. Это воодушевление заметно подняло всем настроение в последнее время.       В особенно хорошем расположении духа находился Ким Сокджин. Это становилось очевидно по тому, как с повышением серотонина его шутки обретали все большую едкость и колкость.       — А вот и гордый отец, — доброжелательно улыбнулся он, когда Юнги зашел в лабораторию. — Не понимаю, почему босс нанял тебя, когда из-за твоего графика нам приходится ждать половину рабочего дня, прежде чем мы сможем сделать нашу работу.       — Прошу прощения, — сухо отозвался Юнги, поправляя халат. — Я задержался… на работе, знаешь.       — У тебя есть еще какая-то работа? — оскорбленно поинтересовался Ким Сокджин.       — Да. Нормальная.       Не обращая внимания на их последующие комментарии, он прошел в другой конец лаборатории и осмотрел рабочее место. На этот раз ему следовало взять с собой планшет для мгновенной фиксации данных. Предполагалось, что этот предмет никак не сможет повредить Юнги, даже если взорвется в его руках. Хотя Юнги полагал, что Чимин не сумел бы взорвать планшет, даже если бы пожелал.       Здесь и начиналась самая интересная часть для команды проекта «Атлант». Долгожданное выяснение его способностей, спектра, радиуса, силы и прочих показателей. То, ради чего они здесь и собрались, пусть и пришлось потратить несколько месяцев на ожидание вакцины и полного восстановления Чимина.       — Тебе нужна помощь? — услышал Юнги голос Чон Хосока откуда-то со стороны.       — Нет, — ответил он, наполняя единственный шприц. — Я справлюсь.       Как никогда ясно он ощущал, что от всех остальных в лаборатории его отделяла тонкая полупрозрачная мембрана. Он пребывал где-то в своих мыслях и чувствовал себя далеким от людей, которые находились совсем рядом. Их настроение никак на него не влияло, и страсть к работе вовсе не была заразительной. Не то чтобы они не нравились ему. Каждый из них был прекрасным специалистом и заслуживал уважения, но Юнги понимал, что никогда не стал бы частью их команды. Только не в этом проекте.       Краем глаза он заметил, что Чон Чонгук задумчиво наблюдал за его работой. Юнги коротко ему улыбнулся. Чонгук застенчиво отвел взгляд и подошел ближе к остальным, продолжающим беззаботно разговаривать о перспективах проекта.       Чимин на записи с экрана сидел возле стены, вытянув ноги. Никаких болезненных ощущений в его позе не было, он лениво шевелил стопами и сгибал пальцы ног. Мозаика на стенах изображала застывшую картину птиц, летящих по небу. Судя по очередному трек-листу в углу экрана, внутри играла музыка.       Юнги приложил ладонь к панели, и дверь перед ним открылась. Голоса тут же умолкли, музыка тоже стихла.       Чимин поднял голову, и его глаза заметно оживились. Это была маленькая улыбка на его губах, и она всегда делала Юнги более решительным, но в то же время и более несчастным. Он улыбнулся мальчику и опустился на пол совсем рядом, скрестив ноги и отложив свои инструменты в сторону.       — Привет. Как ты себя чувствуешь?       В ответ Чимин привычно потянулся к нему, и Юнги переплел их пальцы. Им не обязательно было чувствовать друг друга, но держаться за руки было тепло и приятно, ощущения словно бы проходили через кончики пальцев. Это было слегка болезненное волнение, от которого скручивало живот, и немного страха. Но были и хорошие чувства, такие как благодарность и облегчение, более яркие и чистые, чем когда-либо прежде, и их искренность создавала настоящие парадоксы.       — Прости, — неожиданно произнес Чимин, и Юнги, поглощенный их связью, не сразу услышал его.       — За что ты извиняешься? — спросил он.       — Мне жаль. Я хотел показать тебе. Себя и… — он неопределенно взмахнул свободной рукой, а затем ею же прикрыл глаза. — Много всего. Я хочу этого. Это единственное, чего я хочу.       Юнги мягко убрал его руку от лица, наклонился ближе и оставил долгий теплый поцелуй на его лбу. Чимин в ответ смущенно вздохнул. Впервые его щеки обрели здоровый и красивый румянец, и глаза блестели не от слез, а от нежных чувств.       — Не надо ни о чем жалеть, ладно? Подумай о том, сколько всего ты уже сделал.       Чимин закивал. Его взгляд упал на шприц и планшет, что лежали на полу.       С легкостью читая его намерения, Юнги потянулся за шприцем.       — Это будет последний укол, — сказал он. — Ты готов?       — Да, — Чимин бледно улыбнулся.       Юнги вздохнул.       — Хорошо. Поверни руку, пожалуйста.       Сцепленный замок их пальцев распался, и Чимин послушно вытянул перед ним руку. Синяки от множественных уколов на его коже уже выцветали до бледных пятен. В последние дни ему становилось все лучше и лучше, он мог спать и двигаться без обезболивающих, без наркотиков и даже без адаптирующих препаратов для приживления его импланта.       Найдя наиболее здоровый участок, Юнги запустил иглу под кожу, чтобы она попала точно в вену. Затем он включил свой нейроинтерфейс и настроился на ближайший канал, который сумел найти.       — Сиди, ты меня слышишь?       Сиди отозвалась тут же.       — Мин Юнги? В чем дело? — в ее голосе слышались озадаченность и оттенок сдержанной тревоги.       — Прямо сейчас в моем шприце находится девять граммов пентобарбитала, — спокойно сообщил он. — Если не верите, можете убедиться в этом сами — я оставил его на столе. Прямо сейчас я ввожу эти девять граммов Пак Чимину.       Он медленно нажал на поршень. В ухе, сквозь тишину растерянности Сиди, раздавался беспокойный шум голосов. Кто-то из них наверняка проверял открытый пузырек пентобарбитала. Достать его было довольно непросто, учитывая, что в этой лаборатории не держали таких устаревших препаратов. К счастью, его должность руководителя в корпусе A еще на что-то годилась.       — Я говорю это, потому что хочу, чтобы вы ушли. Сходите на перекур, в туалет, куда угодно. Сделайте вид, что у вас есть важное дело. Примерно на полчаса, может быть, чуть дольше. Потом... можете вернуться к своей работе. Или к тому, что предлагает протокол в таких случаях.       Отложив пустой шприц, Юнги снова переплел их пальцы и почувствовал тяжесть темноты, что наваливалась на тело и сознание Чимина.       — Вы можете и остаться. Мне не хочется втягивать вас, но это ваш выбор. Поступайте так, как сочтете нужным. Это конец.       Не дождавшись ответа, он мгновенно сбросил связь и отключил интерфейс. Чимин уже погрузился в крепкий сон, и его голова неудобно свесилась набок. Вздохнув, Юнги пододвинулся ближе и уложил его голову на свое плечо. Рука мягко погладила спутанные волосы.       Юнги почти ожидал, что в тот же момент в комнату ворвется охрана вместе с врачами, готовыми вернуть Чимина к жизни. Но прошла минута, а затем две, и ничего. Если бы кто-то хотел остановить его, это произошло бы сразу, не так ли? Поэтому он расслабленно опустил голову на макушку Чимина и стал следить за ощущениями в своем теле. В течение первых десяти минут Чимин оставался с ним, затем его дыхание начало быстро замедляться. Стук сердца ощущался очень слабо.       Через двадцать минут Юнги осторожно проверил его. Все закончилось.       Он осторожно уложил Чимина на пол и принес ему мягкую подушку с кровати, а затем вернулся в лабораторию. Она была пуста за исключением Сиди, которая сидела за своим рабочим столом, уткнувшись лицом в ладони. Ноги совсем ослабели, и он едва нашел в себе силы добраться до панели управления.       — Ты осталась? — спросил он, падая в ближайшее свободное кресло.       — Кто-то должен был, — глухо ответила Сиди. — Взяла на себя такую ответственность.       — Извини, — сожаление в собственном голосе заставило Юнги поморщиться. — Что остальные?       Она пожала плечами.       — Сокджин разозлился. Хотя я думаю, что больше всего он испугался. Пообещал вернуться с Намджуном, так что тебе следует проваливать отсюда.       — Да плевать, — отозвался Юнги, глубоко вздыхая.       Сиди искоса взглянула на него.       — Ты ведь в шоке, да?       — Я думаю, что да, — признался он. — Ничего не чувствую. Даже ног или рук. Просто, знаешь, внутри все плотно сжато и воздуха не хватает, а тело едва работает. — Юнги поднял руки и уставился на свои дрожащие пальцы. — Дай мне ложку, и я уроню ее.       — Что же ты наделал, Мин Юнги, — она покачала головой. — Я знала, что ты вытворишь что-нибудь рано или поздно. Но такое… я поверить не могу. Ты же убил его.       — Он попросил меня об этом.       — Он… что?       — Он хотел умереть, вот, нахер, и все. Ясно?       Дверь распахнулась, и Ким Намджун подобно яростному урагану ворвался в лабораторию. Его взгляд мгновенно нашел Юнги, и в следующую секунду Юнги почувствовал, как его подняли из кресла и встряхнули так, что голова дернулась с неприятным щелчком. Это напомнило ему ту отвратительную ночь, когда он сам набросился на Ким Намджуна с тем же гневом.       — Что ты натворил, Мин?       В голосе Намджуна, однако, твердости было больше, чем злости. Похоже, он даже не был удивлен. Юнги ничего не ответил, просто безвольно повис в его руках.       — Иди проверь образец, — бросил Намджун куда-то в сторону. Чон Хосок, застигнутый врасплох, послушно направился в комнату. — А ты, Мин, присядь.       Он бросил Юнги обратно в кресло.       — Спасибо, — выдавил Юнги. Язык в его рту едва двигался, похожий на тяжелого слизняка.       Ким Намджун пододвинул к себе кресло и принялся изучать все данные за последний час. Он промотал запись, на которой Юнги вколол Чимину смертельную дозу анестетика, изучил пустые жизненные показатели. Даже момент, в который система зафиксировала смерть.       В это время все остальные члены команды собрались около них. Чон Хосок вернулся в лабораторию и на вопросительные взгляды ответил:       — Он мертв.       Ким Намджун выругался себе под нос и повернулся к Юнги.       — Зачем ты это сделал?       — Ты прочтешь об этом, — негромко ответил Юнги, — в судебном отчете, сука.       Он почувствовал боль, прежде чем даже понял, что его ударили. Тут же раздались голоса, которые смешались в невнятный шум прямо за звоном в ушах. Этот удар был не таким уж сильным и определенно не самым болезненным, какой Юнги когда-либо принимал. В нем была какая-то удивительная вежливость, свойственная Ким Намджуну.       Словно раскаиваясь, тот опустил голову и с сожалением вздохнул.       — Вы знаете, что они сделают с вами за это? — уже более спокойно спросил он. — Полагаю, что нет. Вряд ли вы даже представляете себе, как много существует ужасных мест в этой корпорации, куда отправляют таких, как вы. И моих возможностей не хватит, чтобы помочь вам. — Он добавил сурово: — Даже если бы я хотел.       — Ты же понимаешь, что я поступил так не назло тебе. Не потому что я ненавидел этот чертов проект или желал наступить кому-нибудь на ноги. — Юнги взглянул на своих коллег. У каждого на лице было совершенно разное выражение, и сходились они только в одном: разочарованное принятие случившегося.       — Если это такой тонкий способ извиниться, то пошел ты на хер, — ядовито ответил Ким Сокджин. — Ты убил парня, черт тебя дери, а сейчас сидишь и корчишься, что это было не со зла. А для чего тогда? Мальчик так сильно страдал, что ты решил взять и сделать ему ебаную смертельную инъекцию?       — Продолжай нести эту лицемерную чушь, — с отвращением сказал Юнги, глядя ему в глаза. — Все вы хорошо знали, зачем я здесь и как я отношусь к тому, чем вы занимаетесь. Ты ждал, что я просто позволю проекту двигаться дальше, переступая через все дерьмо, которое мне подбрасывают, просто потому что люблю этого ребенка. Ну и что? Я не стал этого делать. А теперь ты расстроен, что твои ожидания не оправдались и я не грыз чертову кость, которую мне дали. Так что пошел ты сам на хер.       Ким Сокджин уже открыл рот, чтобы ответить, когда Ким Намджун прервал их:       — Вы оба, хватит.       Он взглянул на Юнги. Выражение его лица было непонятным. С одной стороны, он выглядел обыкновенно собранным, но с другой, была какая-то эмоция, заметно прорезавшая его спокойствие, и Юнги не мог ее определить.       — Я знаю, вы думаете, что на этом все закончилось. Но это не так. В то время как ваша судьба мне неизвестна и, вероятно, останется такой в дальнейшем, я хорошо осведомлен о том, что должно случиться с Пак Чимином. Проект «Атлант» не закрыт. У нас есть тело, есть оборудование. Мы еще многое можем узнать, смоделировать… создать. Понимаете? Для ученого мертвое тело порою гораздо полезнее живого.       Юнги улыбнулся ему. Ким Намджун удивленно нахмурился.       — Послушай, — с оттенком дружелюбия сказал Юнги, — я знаю, как работает дерьмо. Как я уже сказал, мне плевать на проект. Он отвратителен, как и то, что делала «Триликая Матерь». Разница невелика, если твои глаза хоть немного открыты. Я хотел помочь Пак Чимину, и я буду жить с этим так же, как и вам придется жить с тем, что вы собираетесь делать дальше.       Как только его слова зависли в воздухе, дверь в лабораторию вновь открылась. На пороге стоял Ким Тэхен, в своей привычной черной форме, с оружием под курткой. Он вошел неторопливо, как бы совсем не замечая развернувшейся перед ним сцены. Вместо того чтобы обратиться к кому-либо, он поднял взгляд на экран, где вот уже полчаса висела одна и та же картина.       — Мы закончили, — устало объявил Ким Намджун.