Когда плачут ангелы

И странный спутник был мне послан адом,

Гость из невероятной пустоты.

Казалось, под его недвижным взглядом

Замолкли птицы — умерли цветы.

В нём смерть цвела какой-то жизнью чёрной.

Безумие и мудрость были в нём…

Анна Ахматова.

      Ангел перелистнул страничку, разгладил её и тряхнул золотистым длинным пером.       — Итак, год второй, деяние номер семьдесят восемь: поедание пюре из брокколи.       — Эй, с каких пор это считается добрым поступком? — запротестовал демон, зажав записную книжку под мышкой.       — С тех самых, с которых швыряние тарелки с пюре на пол считается злым, — спокойно ответил ангел. — Со вчерашнего дня.       — Ну нет, вчера ситуация была другая, не сравнивай — я отметил факт непослушания, мелкого пакостничества.       — Ничего не знаю. И тогда, и сейчас присутствует брокколи, значит… Словом, уже поздно, я вписал.       — Да ты… — Демон поражённо заморгал, не веря своим глазам. — Ты жульничаешь!       Ангел покраснел.       — Вовсе нет! Я отыгрываюсь.       — Жульничаешь, жульничаешь! — с восторгом повторил демон, тряся напарника за руку. — О, я всегда знал, что так и будет! Ты бы не устоял!       — Хватит, хватит! — Ангел, неловко отпихиваясь, отодвинулся и поправил пальто. — Тебе отлично известно, что мы не можем жульничать по своей природе.       — Кто — мы?       — Ангелы, разумеется.       Демон скептически хмыкнул.       — Не скажи: я был знаком с ангелами, которые… как бы помягче выразиться… не слишком тщательно блюли профессиональный этикет.       — Ты наговариваешь на нас.       — Отнюдь. Наговоры — ваше излюбленное средство воздействия.       Они помолчали, наблюдая за хнычущим Александром. Демон жалостливо сморщил нос и поджал хвост, переминаясь с ноги на ногу.       — Несчастный Шурик… Я более чем уверен, что брокколи — ваше изобретение.       — Потому что вы не настолько жестоки? — спросил ангел, полуобернувшись к партнёру. Его серо-голубые глаза заинтересованно блеснули.       — Потому что мы не настолько умны.       Демон пожал плечами и плотнее нахлобучил шляпу на лоб, свесив ноги вниз с книжной полки. Ангел со вздохом присел рядом, около «Сказок Пушкина». На улице царило хлопотливое январское утро среды, и маленькая кухня, озарённая низкими лучами холодного солнца, тонула в запахе какао и звяканье тарелок. Ирина Петровна вязала, мама кормила Александра, папа листал газету и пожёвывал усы. Пылинки витали в прозрачном светлом воздухе.       — Скучно, — пожаловался демон. — Моя энергичная натура не терпит праздности.       — Ну, так навреди, — безучастно предложил ангел, — а я тебя остановлю.       — Нет. Мы так сто раз уже делали. Надоело.       — Извини, но работа у нас такая — ты искушаешь, я препятствую. Не мы её придумали и не нам её менять.       Кончик хвоста дёрнулся.       — Можно было хотя бы попытаться, — тихо произнёс демон. — Шесть тысяч лет одно и то же… Сначала внизу, потом наверху… Ведь и свихнуться недолго от однообразия.       Ангел не услышал или притворился, что не услышал: ему полагалось игнорировать подобные высказывания и держать рот на замке, а он привык точно следовать инструкции. Александр доел; его отпустили играть. Демон и ангел слезли с полки и устроились на плечах подопечного.       — Осторожнее, осторожнее! — заволновался ангел. — Это не твоя машинка, тебе её дали на время! Не сломай!       — Сломай, парень, сломай! — азартно подначивал Александрa демон. — Плевать на личную собственность! Не трусь, пацан! Делай что угодно, какое тебе дело до других!..       Ангел возмущённо откинулся назад, чтобы разглядеть коллегу.       — Ты меня перебил! Была моя очередь увещевать!       — Была да сплыла, дорогой мой, а сейчас ты меня перебиваешь!       Поражённый этим аргументом, ангел смолк и выпрямил спину, часто моргая. Александр вертел в руках красную пожарную машину и, обречённо переводя взгляд с одного плеча на другое, ждал, пока те двое закончат ругаться и решат наконец, как ему поступить. Своим неокрепшим детским мозгом он понимал, что в его жизнь постоянно вмешиваются некие посторонние личности, такие же привычные и родные, как мама, спицы бабушки или шкаф; они приходили и уходили, ласково и весело беседовали с ним, называли «парнем», «котёнком» и «солнышком», и Александр ничего не имел против.       Правда, в последнее время он видел своих странных друзей всё реже и реже, а их голоса, тускнея и дробясь, незаметно переплавлялись в его собственные мысли. Александр начинал забывать, что они были ещё до рождения, до света, до того, как появились великаны Мама и Папа, что они, встав по правую и левую сторону, вели его запутанными дорогами мироздания с самого первого дня существования и, возможно, даже раньше (тут Александр, будучи по натуре романтиком, немного преувеличивал, но годовалому мечтателю это простительно). Он забывал, что вторым звуком во вселенной после собственного плача было «Быть может… Гм… Енох?» — «Ты его ещё Сиренью Крокодильевной назови» — «Иаред?» — «Пф…» — «Мафусаил?»       Он забывал их. Он просто взрослел.       В коридоре послышались мамины шаги.       — Милый, я говорю серьёзно. Ему нужно адаптироваться в обществе сверстников, а детский сад именно для этого и предназначен. Мы отправим его туда осенью, а весну и лето проведём в деревне.       — Да, милая, конечно…       Демон радостно присвистнул, вскочил и пустился в пляс, задев хвостом ухо Александра. Ангел непонимающе приподнял брови.       — Отчего ты веселишься?       — Детский сад, дурачок! Детский сад! О, это истинный рассадник — прошу прощения за тавтологию — истинный рассадник низкопробной злобы, третьесортной вражды и мелкотравчатого раздражения. Какой размах! Какой простор для творчества! Уж там-то я разгуляюсь…       Ангел покопался в памяти, но ничего ужасающего, связанного с понятием «детский сад», не обнаружил. Впрочем, он мог и подзабыть — с ним такое часто случалось.       — Я всё же не улавливаю твою мысль.       — Глупый ангел! — В порыве нежности демон потрепал его по голове; ангел ощутил, как что-то сильно толкнулось в груди, и сглотнул. Демон лучисто улыбался. — Детский сад, школа и университет — три столпа, на которых держится система искушения душ от двух до двадцати пяти. О, сколько стресса, негатива и ожесточения сыплется на ничего не подозревающих людей в этих благосло… замечательных заведениях, если бы ты знал!       Ангел не знал. Он был не в силах думать ни о чём, кроме тёплых пальцев в своих волосах. Ему хотелось снова испытать их ласкающее, неумолимо-короткое прикосновение, испытать и тогда — провалиться сквозь землю, хоть в самый Ад.       — У меня есть идея: Шурик от души набедокурит, доведёт и воспитательницу, и няньку, восстановит всю малышню против себя, — вдохновенно тараторил демон, воодушевляясь, — и… и… О Сатана, я буду освобождён от работы недель на семь-восемь!       — Ты сущий Дьявол, — выдал ангел, не до конца пришедший в себя. — Подобный план способен измыслить лишь настоящий… чёрт.       Демон в недоумении посмотрел на него.       — О. Ну, м-м… Спасибо. Планы у меня хорошие, но штука в том, что они почти никогда… кхм… не срабатывают.       Ангел очнулся, поглядел снизу вверх на напарника и поджал губы.       Кисточка хвоста нервно метнулась влево и остановилась, подрагивая. Демон глубже вздохнул.       — То есть? Почему не срабатывают?       — Хотел бы я знать. Я… ну, в общем… не блистаю в области соблазнения, выразимся так. Когда ты большой босс в Преисподней, все ждут от тебя грандиозных успехов, а у меня… не то чтобы не получалось, но получалось вовсе не то, что надо. Ну, и ребята из Ада решили проблему.       — Они перестали ждать от тебя успехов?       — Нет, — ответил демон сухо. — Я перестал быть большим боссом.       — Ах да, мне ведь говорили! — сдуру ляпнул ангел и мгновенно пожалел об этом: демон молнией нагнулся над ним, ухватил за грудки и рывком поднял; его потемневшее собранное лицо, перекошенные рот и глаза с узкими кошачьими зрачками дышали гневом.       — Кто тебе сказал? — прошипел он низко и хорошенько встряхнул ангела. — Кто сказал? Ну? Кто распускает сплетни обо мне?       — Н-ни-ни-никто, честн-н-ное сл-ло-ово… Я с-сам… Я переп-путал-л…       — Лжёшь! — Демон склонил своё лицо ближе, усмехнулся — мелькнули белые клыки. Гортанный хриплый голос звучал урчанием притаившейся пантеры. — Ангел мой, ты ведь совсем не умеешь врать…       — Не умею, — охотно согласился он.       — И при этом пытаешься провести меня — меня, главного соратника Сатаны, владыку обмана, мастера обольщения!..       — Минуту назад ты утверждал обратное, — заметил ангел, болтая ногами. Он понемногу приноравливался к жизни в подвешенном положении. — Что у тебя не ладится с соблазнением.       Демон вдруг остыл, опустил его на землю и отошёл на шаг; ангел оправил помявшееся пальто, словно невзначай проводя ладонями по тем местам, где держали ткань сильные смуглые руки. Метр, разделявший его и напарника, искрился от напряжения — казалось, между ними разверзлась пропасть.       — Иногда, — едва слышно проговорил демон, — что-то не получается не потому, что ты не можешь, а потому, что не хочешь.       Ангелу хотелось бы думать, что он ослышался: чертям не положено произносить подобные фразы. Инструкции на этот случай не предусматривалось, и он растерялся.       — Я жил с ними, понимаешь? — упрямо продолжал демон. — С ними, среди них — две тысячи лет! Я видел поэтов, писателей, художников, музыкантов, и они были такими… такими… несчастными…       Он отстранённо глядел в сторону, и ангел молчал, не осмеливаясь оторвать его от воспоминаний.       — Отмеренный им срок — жалких семьдесят, от силы восемьдесят лет, а они не проживали и половины. А те немногие, кто умер своей смертью, часто оставались одинокими, брошенными, никому не нужными… И я видел, и мне стало их… жаль… — закончил он с удивлением. Ангел не проронил ни слова.       — Они слабы, беспомощны… Несправедливо с моей стороны было бы прибавлять к их многочисленным естественным несчастьям ещё и дополнительные искусственные. Пусть лучше живут… и творят. У них это неплохо выходит.       — Ты странный демон, — сказал ангел. — Какой-то неправильный.       Его партнёр вымученно улыбнулся.       — Видишь, я катастрофически невезуч: не сумел остаться хорошим ангелом, не смог стать хорошим демоном.       — Нас таких двое, — прошептал ангел; демон поднял голову, но продолжения не последовало. Повисло тяжёлое молчание.       — Шурик ушёл, — произнёс он после продолжительной паузы. — Нам надо за ним… идём.       — Постой, — негромко промолвил ангел, явно колеблясь. Он прикрыл глаза и рухнул в бездну:       — Ты можешь мне ещё раз… ну…       И он очертил над головой полуокружность. Демон понял: замер, по-кошачьи придвинулся и с опаской, словно боясь ударa токa, запустил ладонь в шелковистые, кудрявые, светлые волосы ангела. Тот задрожал, неосознанно схватился за горло; руки и ноги ослабли, во рту стало сухо. Демон нежно почесал и взъерошил мягкие кудри, потом ласково спустился до виска, обвёл его пальцами, тронул мимолётом щёку, мочку уха… Мир зазвенел, точно хрусталь.       — Нет, нет, не должен я, не смею, не могу Волнениям любви безумно предаваться; Спокойствие моё я строго берегу И сердцу не даю пылать и забываться…       Демон невнятно шептал стихи, склоняясь всё ниже; его губы почти касались пушистых растрёпанных волос ангела, который редко и глубоко дышал.       — Нет, полно мне любить; но почему ж порой Не погружуся я в минутное мечтанье, Когда нечаянно пройдёт передо мной Младое, чистое, небесное созданье, Пройдёт и скроется?..       Ангел, сидящий на полу, не выдержал, потёрся затылком о колено демона, в забытьи перебирающего пшеничные лёгкие пряди — тот вздрогнул, будто проснувшись, торопливо отпрянул.       — Я думаю, мы… нам следует следить за Шуриком. Пойдём, — с неестественным смешком сказал он и скрылся — убежал. Ангел не двигался. У него внутри что-то стучало и билось, как пойманная в клетку птица, и он никак не мог вспомнить, что же именно.       Это было сердце.