mi hermana

Валерио все думает об их встрече в кухне, — недо-разговоре, пере-молчании, — гоняет по мыслям собственные неосознанно брошенные слова. И ему кажется, будто они оседают где-то под ребрами, сбивая сердце с ритма. Это всегда было его наказанием. Два слога, шесть букв на выдохе — чертово «сестра», такое важно-нужное в шесть лет и такое болезненное в шестнадцать. Раньше, еще до интерната, ему приходилось десятки-сотни раз повторять его, чтобы вернуться в реальность (в ту, где они все еще родственники) — и это злило, чертовски, до стиснутых зубов, но все же отрезвляло. На пару минут, часов иногда, а потом можно было перекатить это слово на языке еще раз. И еще, и еще. И в какой-то момент он подумал, что повторил его достаточно раз, чтобы оно перестало иметь значение. Потому что никакие чертовы слова уже не помогали, когда Лу смеялась, запрокинув голову, смеялась по-настоящему, — не для публики, не для друзей, — прямо как в детстве. Когда пальцами его задевала случайно (а он знал, что совсем не случайно), когда обнимала порывисто, держала крепко, а потом делала вид, что ничего не произошло. Когда, целуя Гузмана на вечеринках, она смотрела на него — глаза в глаза, неотрывно, она твоя сестра, сестра, блять — ничего не значило. Потому что внутренний голос на каждые произнесенные шесть букв всегда услужливо подкидывал еще несколько: с-в-о-д-н-а-я. И Валерио никогда бы не признал, что они были для него как кислородный баллон. Сводная — на вдохе, сестра — на выдохе; и дышать было легче. Раньше «сестра-сестра-сестра» только в мыслях вертелось, изнутри по вискам долбило; сейчас Валерио кидает его ей прямо в лицо, не смотря в глаза, и уходит, не оборачиваясь. Потому что держать внутри сил (смысла) нет — они ведут себя как чужие, они не разговаривают неделями, почти не видят друг друга неделями, и в голове одно: какого черта?