Остаться таким же

      Через несколько дней, когда вечером наступило свободное время, Купер с Дейлом учили Эйдена играть в «Брехню». Как утверждал Дейл, одним из важнейших правил этой игры было бить как следует по полу раскрытой ладонью и кричать «Брехня!», если не верил оппоненту. Этому-то, по большей части, они и учили Эйдена, пока на соседней кровати Пэрри Льюис учил Мэтта петь под гитару. У Мэтта совсем не было слуха, и терпеть его крики вместо пения с каждым уроком становилось всё трудней. Однако Пэрри не сдавался или не мог понять, что это кошмар, потому что сам не отличался прекрасным голосом. Франк залипал в телефоне, увеличив звук в наушниках до максимума, но даже так крики «Брехня!» и завывания Мэтта с Пэрри доносились до его ушей предельно ясно:       — Ребят, на нашу комнату скоро пожалуются, — напустив терпеливости в голос, заметил Франк, обведя всех присутствующих откровенно злобным взглядом.       — Я не могу быть тише, когда под ухом кто-то постоянно орёт «Брехня!», — пожаловался Мэтт, протирая кончиком футболки линзы очков. — Я себя не слышу!       — Ну так шлёпайте заниматься в комнату Пэрри, — моментально парировал Купер и, положив три карты поверх других, уверенно заявил: — Тут три дамы.       — Брехня, — сказал Эйден и, ударив ладонью по полу, перевернул чужие карты. Меж двух дам пряталась шестёрка.       — У меня нельзя, — напомнил Пэрри. — Мы договорились с Уиллом, что я пою только по средам и пятницам, иначе он сойдёт с ума.       — Мы тоже скоро свихнёмся, — заверил Дейл и рассмеялся: — Вот это у тебя колода в руках!       В этот момент в дверь постучали, и лицо Франка преобразилось в красноречивую фразу: «вот и дежурный с жалобой», но, как оказалось, это был всего лишь Винни Рице. Просунув только голову в комнату, он, сверкая глазами, спросил:       — А вы чего, не пойдёте?       — Куда? Что стряслось? — спросил Франк, приподнимаясь.       — Да там такое по телику крутят! Д’Фраузен на интервью Джонни Бейкер сказала, что хочет представить сверхчеловека! Сейчас! В прямом эфире! А ещё перед этим она созналась — вы представляете! — типа, идея «Калокагатия» принадлежит вовсе не ей...       — Чего? — возмутился Купер. — Чё за фигня?       — Да мы также отреагировали! — подхватил Винни в то время, как все вокруг Эйдена уже впопыхах натягивали вочорки. — А он потом вышел — ну тот, кто реально всю эту «Калокагатию» создал — и как начал говорить, так мы там все прифигели. Но, честно говоря, неудивительно, что лицом идеи был не он. У этого Игоря Ребрикова что-то с глазом, стрёмно выглядит, короче, а Д’Фраузен посимпатичнее, конечно.       На первом этаже было не протолкнуться. Солдаты впритык друг к другу занимали всё место в холле и на ступеньках лестницы. Кто-то, впрочем, остался смотреть эфир в комнате по телефону, но большинству захотелось увидеть сверхчеловека, разделив эти минуты с окружающими. Ведь это событие веяло торжественностью и чем-то непоправимым, как будто жизнь навсегда разделится на «до» и «после». «Я украшу вашу жизнь». План «Вьюнок» перешёл к исполнению, и Эйден уже знал, чем всё кончится.       Когда Эйден вместе с остальными занял место в собравшейся куче, на огромном экране в студии (окно позади открывало вид на улицы столицы — Прадес) журналистка Джонни Бейкер, затаив дыхание, слушала своих гостей. На темно-сером диване, как хитрая кошка, устроилась госпожа Д’Фраузен. В длинной коричневой юбке и простеньком зелёном свитерочке она успешно добивалась желанного — выглядела приобщённой к народу. Взглянуть на неё удалось лишь мельком. Как раз в этот момент на крупном плане предстал знакомый мужской профиль. С узким, длинным носом, тонкими губами, выпяченным острым подбородком. Его волосы сверху были темнее, чем по бокам. По бокам — уже почти седые. А когда он развернулся и Эйден увидел его здоровый левый глаз и изуродованный, невидящий правый, казалось, больше не осталось сомнений — это Отец. Но так не может быть.       — Мы называем их гато, — говорил Отец. — Понятие «сверхчеловек» совмещает в себе много интерпретаций и домыслов, мы же представляем нечто конкретное. Гато — это носитель Калокагатии. Это совершенство телесного и духовно-нравственного облика, гармоничное соединение красоты, благородства и разумности. Именно это мы и стараемся вложить в наших новых людей.       Несмотря на непроизвольное отвращение, которое возникало при взгляде на неказистое лицо Ребрикова, очень быстро первое впечатление сменялось восторгом и симпатией. Сидя в отглаженном чёрном костюме, в начищенных до блеска туфлях и дорогих часах, Ребриков грамотно и уверенно излагал свои идеи, делаясь для всех более привлекательным. Его хотелось слушать. Ему очень хотелось верить.       — Вы придерживаетесь тех самых правил, которые описаны в книге? — уточнила Джонни. — Это работает?       — Разумеется. Самое главное — это воспитание. Первое, что вы увидите в гато, — это внешнее воспитание души. Это дисциплина и отточенность манер. Как вы знаете, по нашему мнению, которое было описано в книге, именно подобное воспитание есть начало пути к человеческому совершенству, ибо чёткость поведения помогает приобрести чёткость мыслей. Это, в свою очередь, улучшает показатели успеваемости, усидчивости и способностей. Mens fervida in corpore lacertoso. Однако примерное образование — это не всё, чем могут выделиться гато. Как вы помните, мы утверждаем, что, имея определённый благоприятный генофонд, человек может стать способен на нечто большее. Именно поэтому я вывожу тезис, что гато — это новый вид человека. Это...       — ...образец для подражания, — шёпотом закончил Эйден, синхронно с Отцом.       — Теперь же, — мягко продолжал Ребриков, заговорщически переглянувшись с Д'Фраузен, — с вашего позволения, я бы хотел пригласить сюда гато. Довольно наших с Екатериной слов.       Из первого ряда поднялся человек. Это был невероятной красоты юноша лет семнадцати во всём белом. От его чарующей, святой внешности у всех перехватило дыхание. Его невозможно было причислить к чему-то земному, поставить в ряд с обычными людьми. Белоснежная кожа, иссиня-чёрные волнистые волосы, убранные в прилежную укладку, изумрудного цвета глаза, смотревшие так проникновенно, будто могли считать чужие намерения. Юноша двигался как истинный аристократ, и было в его жестах нечто, казалось бы, неуловимое, но то, что всех себе подчиняло. Он был одет в униформу гато: белый гакуран с выглядывающим красным воротником викторианского стиля, белые брюки, белые туфли и обязательный аксессуар — белые перчатки. Этот юноша был другом Эйдена. Это был Демьян. Это был он.       Под шумные аплодисменты Демьян поднимался на сцену. Екатерина широко улыбнулась ему, как бы подбадривая, а Отец что-то шепнул на ухо, прежде чем Демьян повернулся лицом к зрителям и приветственно склонил голову. На его губах появилась улыбка. Лишь Демьян освоил эту мимику. Но, как теперь оказалось, при всей отточенности навыка самое важное приобрести не удалось. Эйден обнаружил, что эта улыбка всегда отличалась от улыбок обыкновенных. У Демьяна она была совершенно пустой.       — О, я… у меня нет слов! — визгливо призналась Джонни Бейкер, не в силах оторвать влюблённых глаз от Демьяна. — Как вас зовут?       Обращение на «вы» вырвалось у Бейкер совершенно непреднамеренно, однако действительно было весьма трудно обратиться к Демьяну на «ты», как к какому-то школьнику. Нет, он производил слишком мощное впечатление.       — Демьян, — присаживаясь в кресло, как будто скромно ответил юноша, и студия вновь взорвалась аплодисментами, словно каждое слово гато или даже вздох содержал в себе нечто особенное.       — Демьян, вы уж нас извините, надеюсь, мы вас не слишком смущаем, — смеясь, промурлыкала Джонни, — просто мы все заинтригованы и очень рады вас видеть! Сейчас в пределах до II рубежа не найдётся людей, которые не прочитали бы «Калокагатию» и не мечтали бы хоть разок увидеть идеал человека, который описан в книге.       — Да, Отец предупреждал о большом внимании и буре эмоций, — ровным голосом отозвался Демьян. — Я к этому подготовился.       — Вы не выглядите смущённым, это точно!       Демьян лишь кивнул, а Джонни, сощурив сильно накрашенные глазки с накладными ресницами, полюбопытствовала:       — Мне не послышалось, вы назвали Игоря Ребрикова «Отцом»? У вас имеется кровная связь или это о другом?       — Кровная отсутствует. Однако все гато почитают господина Ребрикова как Отца: он дал нам воспитание, образование. Мы могли бы использовать слова «Учитель» или «Покровитель», но они лишены смысла, отражающего заботу и любовь как родственную.       — Подбор слов и правда очень важен, — с преувеличенным пониманием закивала Джонни. — А вы, Демьян, получается, с детства воспитывались как гато? — Демьян кивнул, и Джонни хотела что-то добавить, но её опередила Д’Фраузен:       — Я думаю, раз мы заговорили о воспитании, то сейчас самое время зрителям задать Демьяну интересующие их вопросы. Пора начать демонстрировать образованность гато.       Первым поднял руку мужчина с третьего ряда. Неловко привстав, когда Джонни обратила на него внимание и свет прожектора ударил в глаза, мужчина заговорил:       — В «Калокогатии» говорилось, что при должном воспитании сверх... вернее, гато отличаются быстрой обучаемостью. Вот хотелось бы узнать, в каких областях вы наиболее эрудированы и насколько вам действительно быстро удаётся что-то освоить?       — В два раза быстрее, чем обыкновенному человеку. У меня лучше развито словесно-логическое мышление, образное мышление, способность переключать уровни мышления и создавать внутренние модели бесконтрольной обработки. Что касается областей моей наибольшей эрудированности, то выделить их не смогу. Мне всё поддаётся одинаково.       — Ну а, к примеру, сколько вы способны знать языков?       — На данный момент мной в совершенстве изучено шесть живых языков и два мёртвых. Я учу один язык от двух до трёх месяцев, впрочем, на древнегреческий ушло чуть больше времени, — и Демьян процитировал отрывок из Шекспира, чередуя три языка: русский, французский и немецкий.       Как в студии, так и в Сушке люди в восхищении заулыбались, кто-то снова зааплодировал. Фурор нарастал после каждого ответа Демьяна. А его заваливали в студии вопросами на разные темы. Просили посчитать уравнение или решить пример при помощи ментальной арифметики, пытались подловить на тонких познаниях биологии, истории или искусства. «Всё, как предсказывал Отец», — подумал Эйден. Отец сказал: наступит день, когда гато будут одарены восхищением и обыкновенные перед ними преклонятся.       — Блин, Эйден, — шепнул ему на ухо Дейл, — знаешь, я сейчас подумал: этот Демьян так на тебя похож. В смысле, вы прям разговариваете одинаково. Наверное, он тоже из Фуше.       — Позвольте вас всех прервать, — заговорил в этот момент Ребриков, и Дейл, словно просьба адресовалась лично ему, захлопнул рот и встал ровно. — Мне кажется, вы вполне удостоверились в интеллектуальных способностях Демьяна, и так как времени у нас осталось немного, я бы хотел приступить к знакомству со второй особенностью гато. Демьян, тебе слово.       Джонни, не забыв театрально изобразить непонимание в камеру, с любопытством подалась вперёд, слушая безэмоциональную речь Демьяна. Поставив локти на подлокотники кресла и сцепив пальцы, он будто зачитывал параграф учебника:       — Мы называем это состояние фазой. Только организму гато оно подвластно. Фаза провоцирует интенсивную выработку АТФ, тироксина и адреналина, этот процесс распространяется в организме по принципу доминанты и увеличивает выносливость, силу, реакцию, ускоряет регенерацию повреждённых клеток. В фазе улучшаются способности анализаторных систем.       — К примеру, — перехватил слово Отец, не обращая внимания на повисшее замешательство, — в фазе Демьян способен детализированно увидеть лицо человека с расстояния 2000 метров, а его слух улавливает звуки на частоте до 70 тыс. герц, он услышит, о чём говорят, на расстоянии 350 метров днём и 600 метров ночью.       — Звучит как фантастика, — слегка растерянно пошутила Джонни, но Ребриков лишь передёрнул плечами:       — Только наука.       — А сейчас вы... эм, в фазе? — совсем уж осторожно узнала Бейкер, глядя на Демьяна как на дикую птицу, которая в любой момент может на неё наброситься.       — Нет. Есть внешний признак модификации.       — Какой?       На экране появилось крупное лицо Демьяна, и все увидели, как за секунду его зелёные зрачки переменились в ярко-белый цвет. Зрители в студии ахнули. В Сушке эта мистика произвела не меньшее впечатление («Что это такое?», «Это спецэффекты!», «Так не бывает!»). Несмотря на то что для людей, сидящих в студии, смена цвета произошла прямо здесь и сейчас, в неё всё равно никто не поверил.       — Что за фокусы! — послышалось возмущение из зала.       — Нет, это всего лишь реальная модификация цвета в связи с теми переменами в организме, о которых ранее упоминал Демьян, — объяснил Ребриков, чуть покачивая туфлей правой ноги. Он обвёл взглядом зал: — Вот вы, молодой человек с предпоследнего ряда в голубой рубашке... да-да, вы. У вас есть с собой какой-нибудь документ, который вы бы могли нам показать, не двигаясь с места? О, отлично, подходит.       — Водительские права, — констатировал Демьян, глядя вдаль на карточку. — Имя: Томас Кротски. Дата рождения: четвёртое апреля девяносто пятого. Права выданы: шестого июля две тысячи шестнадцатого года.       — Это всё часть представления, — громко высказался старик с пятого ряда, и тогда Демьян обратил взгляд на него:       — В вашем правом глазе разрастается катаракта. Обыкновенный не смог бы разглядеть это с моего места.       В студии поднялся гам. Люди вскакивали с мест, тыкали пальцами, спорили, не веря собственным глазам. Вопросы летели к сцене бессвязным градом. Джонни Бейкер с потерянной улыбкой переводила глаза от гостей к зрителям, не понимая, провал это или выпуск десятилетия, пока наконец не объявила рекламную паузу.       В общежитии Сушки всё завертелось. Те, кто смотрел эфир в комнатах, прибежали на первый этаж, чтобы обсудить увиденное с теми, кто был внизу. Ранги, взводы, возраста — всё потеряло значение. Демьяна и его способности обсуждали со всеми, до кого можно было дотянуться.       — Это просто невозможно! — слышалось со всех сторон. — Как он это сделал? А я могу стать гато?       — Пусть покажут, что этот Демьян ещё умеет, — скрестив руки, без особого энтузиазма сказал Купер. По-видимому, всеобщий восторг обошёл его стороной.       Рекламная пауза закончилась быстро. На сцену вынесли толстую железную трубу, и Отец предложил каждому, кто хочет, попробовать её согнуть. Желающих оказалось предостаточно. Кадры сменялись лицами мужчин и женщин, пытающихся с налитыми кровью глазами согнуть металл, но, конечно, их потуги не приносили никаких видимых результатов. Труба не поддавалась никому.       — Это невозможно, — признали все в зале.       Тогда Демьян забрал трубу и, не глядя на неё, согнул пополам. Легко, будто та была тонкой проволокой, будто это совсем не требовало усилий. И главное — его лицо ничуть не изменилось. Ни тени напряжения, ни даже намёка на торжество в конце. Зрители разразились удивлёнными криками.       Жизнь, существовавшая лишь в окрестностях, на маленьком клочке земли, отныне стала всем известна. Эйден не мог испытать от этого ни радости, ни огорчения. Ещё тогда, сидя в ЦГУ, он разгадал план «Вьюнок», а потому дальнейшие слова Отца не стали для него чем-то непредвиденным:       — Человек — это высшая форма материи, — говорил Отец, приподнимаясь со своего места и неспешно подходя к краю сцены, — и гато — результат того, как человек смог сам себя преобразовать, став идеальным образцом, воплощением Калокагатии. Гато — это новая культура воспитания, благодаря которой заложенные природой способности имеют возможность развиваться и сделать нашу нацию сильней. Гато — будущее нашей страны.       Только подумайте: Кьярта не так велика, имеет довольно-таки грустную историю и, скорее всего, в других странах люди даже не подозревают, где мы находимся на карте. Что за забвение? А впрочем, справедливое. Кроме как упасть и потихоньку возродиться, мы за последние сто лет ничего миру не показали. Но сейчас я предлагаю Кьярте о себе заявить! Только представьте, чего мы добьёмся, что создадим, если гато станут неотъемлемой частью нашего общества. У нас будут самые талантливые учёные, самые виртуозные врачи, спортсмены, музыканты и в том числе военные! Зная, с какой силой могут столкнуться, ни одна соседняя страна и больше ни один народ не смогут нас притеснить. Мы будем самостоятельными. Нам не понадобится поддержка более крупных стран. В конце концов, я обещаю: мы навсегда сможем вытравить буштаков с нашей земли и развить всю ту огромную территорию, которую они сейчас занимают за II рубежом!       Друзья-кьяртанцы, всё, о чём я говорю, — возможно! И мы с вами этого добьёмся. Мы сделаем Кьярту лучше. Я буду баллотироваться в президенты, и хоть поздно вступаю в эту гонку, я надеюсь на вашу поддержку. Если вы хотите перемен, они придут только с нами.