Остаться таким же

      Было тихо. Солнце то и дело ослепляло глаза. Коридоры и лестницы уже были пусты. Скоро начнутся утренние занятия, но Нейтан сидел на зелёной траве в саду и смотрел на голубое, без единого облачка, небо, когда возле него приземлился бумажный самолёт. Аккуратно приподняв его руками в белых перчатках, Нейтан прочёл внутри надпись: «посмотри наверх». Обернувшись, Нейтан увидел в окне третьего этажа личико Демьяна. Им обоим было по девять.       Он прибежал к Демьяну и уселся рядышком на каменном подоконнике. Вдвоём они принялись рассматривать альбом с многочисленными фотографиями из мира за стеной. Из соседней башни доносились низкие звуки виолончели. Практически шёпотом Демьян читал строчки из детского стихотворения, написанного на одном из разворотов:       — «Дивилась улитка на небо, на горы, На птиц и зверей, на морские просторы. И вздоха однажды сдержать не смогла: Мир так велик, а я так мала».       Лёгкий тёплый ветерок уносил слова ввысь. Шорох страницы. Блеск океана на фотографии. Там была чайка, висевшая, словно нацепленная на верёвку, в воздухе. Там наклеенные облака. Там нет края. Там — это где-то очень далеко, и странно думать, что «там» действительно существует, потому что «здесь» — это вся жизнь, которая прожита.       — Пора идти, иначе учитель Асман подарит нашим ладоням пять ударов линейкой, — ровным тоном напомнил Демьян и, захлопнув альбом, посмотрел внимательно на друга. Его глаза были цвета того летнего утра. — Нейтан, не думай об этом.       Нейтан поднял на него глаза. Звуки виолончели продолжали летать по саду, становясь громче.       — Не думай, что это навсегда.       Его голос, его светлое прекрасное лицо... Весь этот эпизод живо всплыл в памяти Эйдена, как только он лёг в кровать и остался наедине с собой в полной темноте. Отец часто говорил им, что никогда нельзя сомневаться в двух вещах: всё, что мы делаем, — правильно, и что идеальный мир — это лучший итог для нас. Много лет назад, когда Красным воротничкам было не больше пяти лет, случился день, который среди ордиверцев принято называть «Чёрным»: по приказу правительства солдаты ворвались в старый дом гато и безжалостно его разрушили. Расстреляв всех, кто там был, они на корню пресекли существование более высокосортных, сильных людей. Однако никто не догадывался, что шестерым детям удалось избежать смертельной участи. Спрятавшись под полом, Демьян, Нейтан, Киара, Жульетта, Рут и Фэйт два дня просидели без еды и воды, пока их не нашёл Отец. Забрав с собой выживших, перепуганных детей, он заново создал окрестности, но с тех пор доверие к обыкновенным навсегда было потеряно.       Эйден хорошо помнил — нет, признаться, он порой вспоминал — класс с шестью партами для Красных воротничков, портрет Фрэнсиса Гальтона, висевший над доской и, казалось, всегда следящий за их успешным постижением наук; нянюшку Даттон, кабинет Отца, окрестности и стену. Эта стена, как воздвигнутая защита от всего мира, в котором, как говорил Отец, для гато пока места нет — его ещё не придумали, не нашли. В том мире, говорил Отец, существующие порядки губительны и приводят к личностной деградации, поэтому гато не должны забывать: какой каждый из них Человек, и какие низменные, глупые, уродливые люди там — за стеной.       Стена — как опора, как великий страж, принесший знание, что есть граница между этими мирами. Это нянюшка Даттон как-то Нейтану сказала. У каждого Красного воротничка была своя нянюшка, воспитывающая его с ранних лет. У гато со стандартным белым воротником назначалась одна нянюшка на группу из восьми человек. Разница в цветах воротничков объяснялась очень просто: Красные воротнички появились на свет благодаря соединению ген выбранных «достойных» людей, поэтому такие дети считались гато от рождения. Будучи экспериментальной группой, они имели отдельный стол в трапезной, отдельный класс, отдельный отсек с комнатами и, чего у других гато никогда не было, регулярные свидания с Отцом раз в месяц. Остальные же гато прибыли в окрестности из-за стены. Говорить о последнем было не принято, и если об этом как-то упоминалось, то шёпотом, сквозь стиснутые зубы. Говорить же точно, сколько лет назад какой гато появился в окрестностях, и вовсе запрещалось. Из-за этого складывалось впечатление, что они всегда все были здесь. В их крошечном мирке.       Этому мирку, ограниченному спасительными стенами, не были знакомы тяготы неожиданностей. Всё существовало по структуре. Все работали за одну идею. Военные ордиверцы, ордиверцы-нянюшки и ордиверцы-учителя хоть и причислялись к обыкновенным, но, не примирившись со своим недостатком, не пожелав тратить жизнь на посвящение себя чему-то незначительному, всецело отдали себя Миссии. Миссия — возрождение Калокагатии в образе нового идеального человека, то есть гато. Разумеется, все гато также имели свою Миссию. Их Миссия заключалась в следующем: стать воплощением идеального человека. Вместе они создадут сильнейшую, самую прекрасную и умную нацию на Земле. Долг перед выполнением Миссии диктовал, как им жить свою добропорядочную жизнь.       С малых лет Нейтан выучил, что все правила — не что иное, как нужный пазл в его успешном выполнении Миссии. Начиная с правильной речи, держания ложки и походки, заканчивая тем, кто их враг. Он знал, что обыкновенным нельзя доверять, а к буштакам и вовсе поворачиваться спиной. Ни один буштак никогда не станет избранным, каким бы красивым, сильным или умным он ни был. Буштаки украли земли кьяртанцев и за своё правление практически уничтожили образованность населения, унизили достоинство всей нации. Это им никогда не простится. Обыкновенные — низкосортные кьяртанцы, в чьих генах нет ничего, что способно улучшить род, испугались превосходства гато и посмели их уничтожить. Теперь их единственная возможность искупить свою вину — подчиниться новому человеку. Так учил Отец.       Но перечень правил этим не ограничивался. Нейтану было три, когда нянюшка Даттон сказала: «Запомните, Демьян — ваш друг, потому что у каждого человека должен быть хотя бы один друг». Ему было семь, когда Отец сказал: «Фэйт станет твоей женой, когда вы подрастёте». Это прозвучало в то единственное воскресенье месяца, когда Красные воротнички ходили на свидание с Отцом. После привычного часа, когда каждый Красный воротничок доложил, как продвигаются его успехи в учёбе и фазе, Отец отпустил только Киару и Рут, попросив других остаться для обсуждения какого-то важного вопроса.       Помнится, как Фэйт, сидевшая на противоположном краю от Нейтана, взглянула на него и тут же отвернулась, стоило только Нейтану скосить в её сторону глаза. Фэйт Эдвардс была тихим, наверное, самым тихим Красным воротничком, и как будто всегда в стороне. Даже на уроках, занимая первую парту у окна, казалось, что она не с ними, а отдельно. Несмотря на природную красоту, в лице она была излишне проста. Этакое бледное пятно со слабым хвостиком на затылке. Жюльетта Гатри, сидевшая скорее рядом с Демьяном, чем с ней, наоборот — рыжая, кудрявая, с яркими золотистыми глазами и алыми губами. Жюльетта была солнцем и одновременно штормом их шестёрки. По-другому её и не опишешь.       И вот Отец сказал, что Фэйт станет женой Нейтана, когда они вырастут. И вдруг она перестала быть просто Фэйт, смотрящей на него издалека. Точно так же, как для Демьяна Жульетта перестала быть просто Жульеттой.       — Дело в том, что вы идеально друг другу подходите, — сказала потом нянюшка Даттон, провожая Нейтана обратно в его комнату. — Ваш союз необходим Миссии.       Она всегда выражалась «правильными» фразами. Тёплые чувства питала лишь к Миссии. Нянюшка Даттон была из тех, кто мог натурально прослезиться от «вдохновляющей речи» из громкоговорителя, но, несмотря на эту сентиментальность, она не умела никого жалеть и ничего в этой жизни не любила.       Внешний облик нянюшки Даттон неизменно походил на вид сухой берёзки — соломенные седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, блёклые глаза, тонкие брови, иссушенные губы с маленькими морщинками сверху, впалые щёки и грубые пальцы, всегда одинаково сложенные на переднике. Впрочем, какое бы сухое впечатление нянюшка Даттон ни производила, а она была не из тех берёзок, которые чахнут к старости, заваливаясь на бок. У этой берёзки, по имени нянюшка Даттон, был прочный и не подвластный времени стержень, благодаря которому она держалась прямо, а её подбородок был чуть вздёрнут.       В ответ на слова нянюшки о «необходимости союза» не последовало никаких протестов или вопросов со стороны Нейтана. Маленькая фигурка, молча шедшая чуть впереди нянюшки, лишь коротко кивнула, как кивают, когда уясняют математический расчёт, с которым невозможно спорить.       Ещё два Красных воротничка — тоже девочки. Рут Скиби имела короткие чёрные волосы, светлые глазки и такое миниатюрное телосложение, что выглядела совсем малюткой. С ранних лет её тянуло где-то спрятаться, ненароком что-то подглядеть. Она так преуспела в этом мастерстве, что порой не догадаешься: один ли ты или рядом притаилась Рут. Про неё часто говорили как про «девочку, которая всё знает».       И последний Красный воротничок — Киара Юманс — смугленькая, темноволосая, с чёрными, как бездна, глазами. Её справедливо можно было называть «проблемной», так как самоконтроль Киары часто трещал по швам. Гато запрещалось переходить в фазе определённую черту агрессии или, как говорится, выходить из себя. Сильная злость притягательна. Благодаря ей у гато появлялась запредельная мощь, однако организм чересчур быстро ослабевал и был не способен долго поддерживать фазу. Одно из правил гласило: истинная сила в том, чтобы оставаться хладнокровным. Гато с юных лет этому тренировали, чтобы даже при встрече с буштаками они доблестно держали себя в руках. Были, впрочем, случаи срывов, но особенность Киары заключалась в том, что она как будто напрочь была лишена терпения.       Это снова случилось ранней осенью, когда листья на деревьях пожелтели и осыпались на увядающую траву. Им было по двенадцать. Нейтан отчётливо запомнил тот день, ведь он был последним перед тем, как его попытались убить обыкновенные. Стояла ясная погода, Красные воротнички готовились играть на улице в «охотников» (ролевая игра, где гато отыскивали «притаившихся врагов», то есть обыкновенных). Киара стояла в окружении нянюшек и почему-то была вся в пыли. В её чёрных глазах наэлектризовывалась молния.       — Ты сегодня с нами не играешь, Киара, — сразу сказал Демьян, когда Юманс приблизилась. — Осложнения нам ни к чему.       Ещё в возрасте четырёх лет Демьяна нарекли сильнейшим гато из существующих. В то время как другие в силу юного возраста без раздумий давали волю гневу, Демьян обладал прочным самообладанием, чтобы не произошло. Многие поговаривали, что он даже родился без крика и слёз. Полная противоположность Киары. Его невозможно довести до «взрыва». Он в совершенстве познал контроль над собой.       — Играю. Я себя контролирую.       — Гато не врут, — напомнил Демьян и повторил: — Ты сегодня не играешь.       Глаза Киары вмиг стали ярко-белыми, и она со всей яростью топнула ногой. Красные воротнички успели вовремя отскочить в сторону, когда земля, куда приземлилась туфля Киары, провалилась, образовав кратер в два метра. Выплеск гнева без промедления дал результат — Киара на глазах ослабла, её ноги подкосились, и она опустила голову, закрывая лицо тёмными прядями волос.       — Ничего не говори, — сказала она Демьяну, топая мимо со сжатыми кулаками.       — Для этого есть нянюшка Розэ, — не оборачиваясь к ней, ответил Демьян.       Для всеобщей удачи два раза подряд Киара взрываться не умела. Молча, с нетипичной для себя смирностью, она, подставив под щеку кулак, сидела на стульчике и выслушивала порицания от своей нянюшки. Её чёрные глаза следили за Красными воротничками, которые делились по командам. Когда началась игра, из гато разных возрастов собралась небольшая толпа молчаливых зрителей. Нянюшки, образовав отдельную кучку, шушукались о своём, иногда покрикивая остережения: «Аккуратнее!» или «Не так быстро!». Сухие осенние листья взлетали вверх и улетали куда-то, улетали.       — Перестань! Не чешись! — раздражённо одёрнул Нейтана Айзек Худ, светя фонариком сначала в один, потом в другой его глаз.       Странное ощущение. В груди будто всё окаменело. Раньше такого опустошения не было, а теперь… Что было вместо этой пустоты? Да, точно эмоции. Их было много. Отец сказал: эмоции — перекрёсток всех несчастий. Отец сказал, что они мешают выполнять гато свой долг. Нейтан продолжал скрести ногтями по коже головы. Почему он вдруг вспомнил об эмоциях? Он ведь давно их лишился. Наверное, его ещё не до конца отпустила лихорадка болезни. По этой причине весь этот бред в голове.       — Я же сказал тебе перестать! Что за поведение? Отец не потерпит непослушных гато! — вскричал Айзек, сильно схватив запястье Нейтана своими костлявыми пальцами.       — Зудит, — тихо произнёс Нейтан. Под его уставшими глазами на бледно-болезненной коже темнели круги.       — Терпи!       Он с раздражением отпрянул и принялся старательно выводить закорючки в своём блокноте, натянув на нос половинчатые очки, без которых не мог читать. Дверь в комнату Нейтана отворилась, и на пороге появилась нянюшка Даттон:       — Господин Худ, Нейтану пора отправляться на завтрак, — коротко сообщила она и приветственно кивнула воспитаннику.       Айзек Худ быстро глянул на наручные часы, снял с длинного, крючковатого носа очки и, достав ампулу с переливающейся серой жидкостью, протянул её Нейтану. Тот выпил всё одним глотком.       — Не позволяйте ему чесать голову, госпожа Даттон, — выпрямляясь, наставил Айзек Худ. — И приложите больше усилий к его воспитанию. Его манеры порой ничуть не похожи на манеры порядочного гато!       — Будет сделано, господин Худ.       — Уж не подведите, — проворчал Айзек, и его высоченная худая фигура наконец скрылась с глаз.       Нянюшка же Даттон занялась подготовкой Нейтана ко дню. Одев его в каждодневный наряд: белый гакуран, белые брюки, белые ботиночки и белые тонкие перчатки, нянюшка Даттон потянулась было к голове, но тут же одёрнула руки. Из-за болезни тёмно-русые волосы Нейтана пришлось сбрить под короткий ёжик, что для нянюшки Даттон, конечно, было удобно — пару месяцев не придётся тратить время, чтобы их красиво укладывать. Отец сказал: самодисциплина начинается с опрятного и скромного внешнего вида. Наконец нянюшка сделала полшага назад, и её глаза сощурились. Придирчиво разглядывая Нейтана, нянюшка Даттон сама себе легонько кивала, как свойственно верхушке берёзки, когда та покачивается на ветру. Оставшись довольной проделанной работой, нянюшка указала на дверь.       Пока они шли до трапезной, нянюшка два раза больно ударила Нейтана по руке. Она шла ровно на шаг позади воспитанника, придерживаясь его правого плеча, а потому от её глаз никогда ничего не ускользало.       — Нянюшка Даттон, мне кажется, будто в моей голове кто-то ползает, — повернувшись, сказал Нейтан, потирая ушибленную руку.       — Непослушное дитя! Сказано вам было не трогать голову, а вы всё равно это делаете. Отец не потерпит безобразных гато! Сколько раз я вам говорила: берите пример с Демьяна.       В трапезной нянюшка Даттон сопроводила Нейтана до стола Красных воротничков и, напоследок пригрозив, тряся указательным пальцем, что «подарит каждой его ладошке пять ударов линейкой, если увидит, как одна из них тянется к голове», ушла в уголок к другим нянюшкам.       — Доброе утро, Нейтан, — хором поздоровались все Красные воротнички.       Присаживаясь, Нейтан ответил им такой же безэмоциональной любезностью и сделал вид, что не заметил их коротких на него взглядов. Он будто не пролежал две недели в постели, а пришёл к ним из-за стены. Смотрели они, по крайней мере, на него именно так.       — Как твоё самочувствие, — спросила Фэйт.       — Доктор Жук уверил, что, не считая побочного эффекта, в остальном я полностью здоров.       — Нас оповестили, что ты больше не можешь входить в фазу, — сказала Жюльетта, решив внести ясность.       — Бестактная, — сказала Киара, и Рут, наматывая на палец свои совсем короткие чёрные волосы, посмотрела на неё так, как обычно все смотрели на Киару, когда та вот-вот должна взорваться.       — Хорошо, что ты к нам вернулся, — сказал Демьян, беззвучно ставя стакан с апельсиновым соком обратно на подставку. — Через несколько месяцев фаза… Что-то не так, — спросил он, заметив, как Нейтан несколько раз попытался поднять руку, но вовремя себя остановил.       — Голова сильно чешется. Нянюшка Даттон запретила мне к ней прикасаться.       — Всё правильно, — сказал Демьян. Хоть ему тогда и было всего двенадцать, он давно не был ребёнком. — Это может привести к травме.       — У тебя на макушке клок седых волос, — сообщила безэмоционально Жульетта, и прежде чем Киара успела сделать замечание о её новой бестактности, Нейтан сдержанно пояснил:       — Доктор Жук говорит, что это своеобразная реакция организма на вакцину — у некоторых гато так бывает и может проявиться в любом возрасте.       А ещё Доктор Жук сказал: раз нет жалоб на самочувствие, то тема закрыта. Главное, чтобы организм остался сильным. Нейтан посмотрел в кружку с компотом, где плавало его водянистое отражение карих глаз. Из угла зала раздалось шипение, и все присутствующие в зале ордиверцы и гато поднялись. Прозвучала утренняя речь:       — Доброе утро, гато и ордиверцы! Сегодня новый день, который мы все встречаем с силой и желанием трудиться. Только благодаря нашей совместной усердной работе каждый день приносит нам высокие результаты, и мы становимся ближе к выполнению Миссии. Рэз стремится создать идеальный мир, в котором будут господствовать достойные. Мы — переворот. Мы — начало процветания сильнейших. Мы — создатели лучшей цивилизации. Мы трудимся во имя нашего Отца, нашего руководителя. Мы восхваляем Его идеи и Его идеальный мир. Мы — ордиверцы. Мы верим в порядок.       Нейтан почти не помнил дни болезни. Всё смешалось в лихорадочный один день: как он, весь мокрый, ворочался в постели, изнывая от адских болей в суставах. Только потом, придя в себя, он понял, что его отравили. Враг из Большого мира проник в окрестности. Обыкновенные даже здесь пытаются его убить. «Вот как они жестоки. Они всегда были такими», — говорил доктор Жук, опуская своё грузное тело на стульчик перед Нейтаном и кладя ему в ладошку таблетку. На его лбу выступили капельки пота. Он был похож на огромную жабу.       — Все участники, даже косвенные, этого инцидента были вычислены и казнены, — оповестила нянюшка Даттон таким тоном, будто зачитывала колонку скучных цифр. — Сейчас же ваша главная задача, Нейтан, окончательно выздороветь. Вот, выпейте до последней капли.       Нейтан сильно исхудал. Бритый, с выпирающими костями и серым цветом лица, он совершенно не соответствовал тому идеалу внешнего вида, который должен быть у гато. И даже если бы Нейтан мог, ему бы всё равно не позволили входить в фазу — такое тело подобной нагрузки не выдержит.       Последовали долгие недели восстановления. Отравление сильнее всего сказалось на физическом самочувствии — усталость и остаточные болевые покалывания приковывали Нейтана к кровати. Нередко на целый день. Из-за этого он пропускал дневные занятия, но старался компенсировать их многочасовым чтением, а если к вечеру становилось лучше, то садился за стол в своей комнате и изучал пропущенный материал самостоятельно. С особой щепетильностью он писал сочинения-рассуждения. Например: «Как я намерен служить стране?» или «Кто такие низкосортные?». Нейтан твёрдо выбирал учёбу, отказываясь от предложений Красных воротничков погулять, поиграть в шахматы или попить чай. Отказ означал не что иное, как укрепление самодисциплины, о которой говорил Отец.       Единственный, кто настаивал хоть на мимолётных свиданиях, был Демьян. Он заходил к Нейтану в комнату и, присаживаясь на край кровати, в своей лёгкой, ненавязчивой манере рассказывал о прошедших занятиях или о том, как дела у девочек. Нейтан испытывал некий трепет всякий раз, когда видел, что дверь его комнаты наконец открывается и на пороге появляется Демьян. Спокойный, сильный, здоровый. Нейтан ждал этих коротких встреч и ненавидел, когда они заканчивались. Демьян был истоком жизни. Он уже был тем греческим идеалом, к которому Нейтан только стремился. Любое проявление его внимания ощущалось как что-то священное. Что не каждому может достаться.       Нейтан много играл на фортепиано. Каждый высокосортный человек имел достойное хобби. Методичное выучивание гамм и аккордов тоже закаляло самодисциплину во время больничного. Его учительницей по музыке была нянюшка Даттон. С ней он занимался в своей комнате — чёрное пианино стояло в углу, прямо возле окна. Когда Нейтан играл, нянюшка Даттон имела привычку отворачивать лицо к окну и куда-то смотреть, и, конечно, никогда не догадаешься, о чём в те моменты она думала. Вообще, нянюшка Даттон была женщиной непростой. Нейтан так и не понял, какой она всё-таки была.       — Вам следует повторить третий и восьмой кусок, — сделала она замечание, когда Нейтан плавно опустил обе руки на колени, сыграв завершающий аккорд. — И не давите так на клавиши, мелодия должна звучать легче. На этом всё. Как вы себя чувствуете?       — Не знаю.       — Вам не помешает прилечь. Больше отдыхайте, так вы скорее наберётесь сил.       Наступали дни, когда силы возвращались, и Нейтан вместе со всеми Красными воротничками посещал занятия. Гато много учились. Отец сказал: перед гато стоит задача — развивать и поддерживать интеллектуальный потенциал человеческого сообщества. В будущем гато докажут, что действительно жить в цивилизованном мире возможно, когда каждый человек делает выбор в пользу разума. Вместе с тем гато не должны были забывать и о физической подготовке. Mens sana in corpore sano. В свои двенадцать Нейтан уже учился стрелять из пистолета и винтовки, тренировал меткость броска ножей, но все его навыки в разы ухудшились после отравления. В особенности выносливость на дистанции марш-броска. Совершенно иначе обстояло дело с научными и гуманитарными дисциплинами.       — Чаша Грааля символизирует собой божественную благодать, бессмертие и духовную чистоту, — говорила учительница Марьям. — Легенда о Граале гласит, что чашу смогут отыскать только «чистые» рыцари короля Артура, ибо они достойны такого сокровища. Как видно, уже тогда, в античности, подчёркивалась особенность людей, рождённых с «чистой кровью». Каков же философский подтекст легенды? Да, пожалуйста, Нейтан.       — Грааль — это метафора недостижимого идеала для обыкновенных. Только «чистота» и готовность работать над собой позволяют достичь Грааля. Идеал достаётся идеальным.       — Превосходно, — сдержанно похвалила учительница Марьям. — На следующем занятии разберём картину Леонардо да Винчи «Тайная вечеря», где, по некоторому мнению, сосуд, стоящий перед Иисусом, и есть сам Грааль. На сегодня всё.       — Тебе всё быстро даётся, Нейтан, — сказала Рут, очутившись рядом, как только учительница Марьям позвонила в колокольчик. Рут спросила: — На больничном совсем из книг не вылезаешь.       — Я не имею права от вас отставать.       Рут промолчала. Только взглядом одарила Нейтана таким, что он вдруг ощутил себя объектом её научного исследования. Демьян, сидевший спереди, повернулся к ним на стуле, и всё будто разом окутало другими красками: свежими, красивыми, тёплыми. Он смерил Рут взглядом, который Нейтан не смог никак интерпретировать, и — медленный взмах чёрных ресниц — глаза остановились на самом Нейтане, заставив того невольно замереть от той магической силы, которая всегда следовала за любым движением Демьяна. Он спросил:       — Чем займёшь вечер. Будешь учиться.       — Нет, сегодня я хотел посмотреть кино.       Считалось, что у гато нет времени, которое они тратят впустую. По вечерам, когда не было занятий, гато могли либо учиться в своих комнатах, либо выполнять деятельность во благо организации, либо смотреть кино. Фильмов было всего два. И оба они в документальном виде демонстрировали мир за стеной со всеми его опасностями. Вместе с другими гато Нейтан смотрел, как отвратительно живут буштаки — у всех у них, даже у детей, были морщины, серые зубы, жёлтые белки глаз. Они жили в грязи, воровстве, необразованности и бесчинстве. Их жизнь заключалась лишь в одном — забирать. И больше никаких смыслов не существовало. Отбирать, ломать, ухудшать — вот что буштаки делали с Кьяртой. Они Кьярте не нужны.       Кьяртанцы жестоки, но большинство из них — трусы и подлецы. Их поработили почти на восемьдесят лет, а они не извлекли урок. Покупают у буштаков по дешёвке товары, легко подсаживаются на их наркотики. Впрочем, среди них существовали трусы и другого вида. Те, которые всех боялись, а поэтому всех убивали. Все они Кьярты не достойны. В фильмах нисколько не смягчались сцены пыток, жестоких убийств. Гато должны быть знакомы с правдой, ведь только так они в действительности поймут, как сильно нужны стране. Гато должны спасти Кьярту от гибели.       Раз в месяц, по воскресеньям, нянюшка Даттон была невыносима. Она особенно тщательно одевала воспитанника, прилизывала его отрастающие волосы и натирала туфли, а всю дорогу до кабинета Отца диктовала правила. Оставаясь такой же сухой и сдержанной, Нейтан знал: каждое подобное воскресенье для старой берёзки Даттон — испытание, ведь её начинает шатать в разные стороны, а это грозит вырыванием корней из земли, то есть потерей всяческого терпения. Фэйт однажды сказала Нейтану, что за небрежный внешний вид воспитанников нянюшек отправляют за стену.       Иногда Нейтан пропускал воскресные встречи с Отцом. Это случалось, когда его одолевала сильная, сбивающая с ног слабость, из-за чего придерживаться всех правил и манер порядочного гато казалось ему сверхвозможным, и он оставался в постели. В то воскресенье Нейтан попросил нянюшку Даттон уйти. Обработав мазью левую кисть воспитанника, которую тот повредил в тренировочном бою, нянюшка Даттон сказала, лишив голос какого-либо намёка на сочувствие:       — Не корите себя. Всё всегда возвращается на прежние места.       — Отец сказал: гато — образец для подражания. Однако я не такой. Я слаб, а теперь вдобавок с повреждённой пишущей рукой.       — Значит, научитесь писать правой, — моментально парировала нянюшка Даттон и завязала тугой узелок под ладонью. — Нейтан, вы, кажется, забываете, что гато — это не только физическая сила, но и сила внутренняя, духовная. Хотите чувствовать себя образцом — покажите, как гато справляются с ударами судьбы.       И она торопливо, но с преисполненным чувством собственной правоты покинула комнату. Доносился монотонный рокот голых веток деревьев, под окном разговаривали гато, и под этот естественный шум, пока пыль медленно оседала на болезненном лице ребёнка, вся комната и он сам, став такой же неподвижной её частью, погружались в сон.       Когда Нейтан открыл глаза, возле него на кровати сидел Отец. Он листал одну из его тетрадей, но не особо вчитывался, поэтому лёгкое шевеление со стороны Нейтана, свидетельствовавшее о пробуждении, тотчас привлекло его внимание. Повернувшись к Нейтану в три четверти, Отец посмотрел на него видящим глазом и улыбнулся с домашней теплотой:       — Дневной сон придал сил? — Нейтан кивнул. — Тогда давай прогуляемся. Тебе полезно отдыхать, но и двигаться необходимо.       Укутавшись в пальто, они не спеша побрели по окрестностям. Под ногами хрустел снег. Редкие снежинки опускались на плечи и волосы. Группа гато подбежала к Отцу, чтобы поприветствовать его. Они также поздоровались и с Нейтаном. Все знали его имя. Как-никак он был Красным воротничком.       — Госпожа Даттон передала, что у тебя с самого утра сильная слабость, — сказал Отец, шагая с убранными за спину руками. — Есть что-то ещё, что тебя беспокоит?       — Голова, — негромко ответил Нейтан и прикоснулся к волосам. Треть из них теперь была седой. — Она чешется. И десять дней назад тоже чесалась.       — Странные приступы, которые никак не прекращаются, — с сожалением покачал головой Отец. — Надеюсь, мы найдём способ от них избавиться и это перестанет тебя донимать. Что-то ещё?       Нейтан поднял взгляд на Отца. Отец был высоким. Могло показаться, что его голова вот-вот соприкоснётся с небом. Его не достать. Вернув взгляд себе под ноги, Нейтан после долгой паузы всё-таки сказал:       — Отец, я скоро умру.       — Ты это с чего?       — Мне не становится лучше. Я совсем перестал быть гато. Кажется, будто моё тело рушится с каждым днём и мне больше не вынести фазу.       — Не говори так. Гато так не говорят, — остановившись, серьёзно проговорил Отец, и Нейтан — бледный, тощий — тоже замер. — Знаешь, Нейт, порой на самочувствие сильнее всего влияют мысли. Если ты не желаешь выздороветь, ты будешь продолжать болеть и чувствовать близость смерти.       Нейтан молчал. Слабость в ногах заставляла его чуть пошатываться. Отец шумно вздохнул. Из его рта вырвалось облачко пара, и он присел перед Нейтаном на корточки, став ниже уровня чужих глаз. Отец не всегда высокий.       — Нейтан, не позволяй обыкновенным хоронить тебя в пределах этих стен. Они только этого и добиваются. Они и так изгнали нас на этот клочок земли. Не отдавай им больше никаких побед. Борись.       — За что они нас ненавидят. Я ничего им не сделал.       — Это не так важно, когда в человеке сильнее всего зависть. Она заставляет причинять другим вред.       — Отец, вас, вероятно, не устроят мои дальнейшие слова, но, судя по тому, что показывают в фильмах и о чём вы говорите, — мир за стеной не стоит того, чтобы за него сражаться.       — Ты прав, Нейтан, — неожиданно согласился Отец и даже рассмеялся. — Прав, дорогой. Однако все усилия стоят того, чтобы не прожить запертыми в этих стенах, а для этого надо создать свой новый мир, где гато будут признаны неприкасаемыми. Это несложно, но надо подождать.       — Как долго.       — Меньше, чем ты себе представляешь. Не думай, что это навсегда, — губы Отца растянулись в слабой улыбке. — Нейтан, обещай мне бороться. Место гато не здесь. Пусть это двигает тебя. Всегда стремись отсюда сбежать.       Нейтан увидел, как Отец отвернулся. Его лицо предстало в строгом профиле. Этот профиль Нейтан с тем же гипнотическим созерцанием наблюдал через пару недель, сидя в просторном зале, в окружении сотни других гато. Отец специально приехал второй раз в этом месяце, чтобы послушать их музыкальный концерт. «Не отвлекайся», — шепнул на ухо Демьян, и Нейтан послушно перевёл взгляд от Отца к гато со скрипкой, подражая вниманию Клэптона и даже руки сложил на коленях, как он. Совсем скоро по громкоговорителю из угла объявили имя самого Нейтана.       — Не давите на клавиши, — быстро шепнула нянюшка Даттон, перехватив воспитанника возле сцены. Во время его выступлений она всегда теребила носовой платочек, сидя с непробиваемо строгим видом.       Натянув изящным движением поплотнее перчатки, Нейтан опустил пальцы на клавиши. Сегодня он играл Дебюсси, легко перебирая ноты. Самая хитрая имитация чувств. Нейтан играл ровно так, как его выдрессировала нянюшка Даттон. Он был чистым, пустым листом, на котором расписали ноты, математически определив ритм, темп и громкость. Тем не менее, играя «La fille aux cheveux de lin», в памяти Нейтана всплыл дорогой ему разговор с Отцом. Когда-то Отец сказал:       — Нейтан, ты знаешь, что такое любовь? Нет? Тогда запомни. Любовь — это вовсе не чувство, как многие ошибочно думают, любовь — это действие, которое надо увидеть глазами… Если любишь — значит, веришь, значит, сам остаёшься честным, не смеешь предавать и готов всего себя отдавать без остатка. Не жалеть, не сомневаться. Да, дорогой, любовь не терпит жадности. Думаю, ты понимаешь, что за жизнь можно любить только одного человека, а разлюбить невозможно. Иначе это не любовь.       — Тогда я буду любить вас, Отец, — пообещал Нейтан, и сейчас, стоя под градом оглушающих аплодисментов, он посмотрел на Отца и получил от него незаметный, воздушный поцелуй.       Часы постельного режима стали сокращаться. Тело Нейтана крепло, и всё же зуд в голове продолжал его порой настигать. Однако у Нейтана отныне был способ справляться с «ударами судьбы», как назвала это нянюшка Даттон. Нейтану не было знакомо вдохновение, но, найдя однажды в прочной, несокрушимой стене щель меж двух кирпичей, через которую был виден лес внешнего мира, он испытывал странное оживление. Некие механизмы, ранее остановившиеся в нём, возобновили работу, как будто он что-то важное для себя наконец узнал. Прибегая к стене каждый день, Нейтан всматривался в мир, приоткрытый ему тонкой щелью, и в голове его звучали слова Отца. Отец сказал: всегда стремись отсюда сбежать.       Солнце ещё не скрылось за горизонтом, а только-только опускалось, разливая свой последний свет по облакам. Нейтан с Демьяном, доиграв партию в шахматы, взялись за перелистывание альбома с фотографиями. К этому времени Демьян уже успел узнать о многих местах со снимков и теперь рассказывал о них так, будто сам там побывал. После третьей описанной фотографии Нейтан прервал друга, сказав:       — Демьян, я хочу показать тебе секрет.       Последние дни Нейтан часто думал, что не должен от Демьяна ничего скрывать. Эта мысль стала чуть ли не навязчивой.       — Показывай, — ответил Демьян, продолжив рассматривать фотографии. Несмотря на то что сейчас было далеко не утро, он выглядел так, словно нянюшка одела его пять минут назад.       Нейтан встал, и Демьян перевёл на него лишь изумрудные глаза, посмотрев исподлобья. Поняв, что надо куда-то идти, Демьян одной рукой закрыл альбом и покорно поднялся. Мальчики вышли на улицу, где блестел и таял снег. Они шли быстро, и Демьян не задавал вопросов. Только его глаза буквально впились в затылок Нейтана, а сам он следовал как бы настороженно. Когда они подошли к стене, Нейтан указал пальцем на щель между двумя кирпичами:       — Взгляни сюда.       — Что ты задумал, — спросил Демьян, не шелохнувшись.       — Хочу показать тебе свой секрет, — Нейтан без выражения смотрел на друга. — Девочки о нём не знают. Он станет только нашим. Как фотоальбом.       Бросив на Нейтана последний пристальный взгляд, Демьян, подобно сказочному принцу, элегантно приблизился к стене и, уперев обе ладони в перчатках в грязные камни, пододвинул своё лицо. На его прекрасной коже появился, как шрам, огненно-яркий свет из щели. Он молча вглядывался туда, наверное, около минуты, а неторопливо отстранившись, посмотрел на Нейтана с пустой улыбкой:       — Хороший у тебя секрет.       Кроме густого леса из этой щели, на самом деле, не было ничего видно. Только деревья и кусты, ничуть не отличавшиеся от тех, что росли в окрестностях, однако не в открывающемся виде было дело. У Нейтана с Демьяном для этого имелись фотографии Большого Мира, а щель нужна именно для того, чтобы дарить реальность всем тем местам. Знать, что мир не заканчивается стенами. Что есть куда бежать.       — Как думаешь, Демьян, как далеко ближайший город, — спросил Нейтан как-то утром, когда они сразу после завтрака вырвали для себя десять минут, чтобы сбегать к стене.       — Мне кажется, сразу после леса, — прислонившись одним плечом к стене, ответил Демьян. — О чём ты сейчас думаешь.       — Обыкновенные намного ближе к нам, чем я считал.       — Кажется, это стало очевидно, когда они постарались тебя убить полгода назад.       Нейтан кивнул, и они замолчали. Демьян неотрывно глядел в щель, будто мог рассмотреть отсюда вражеский город, притаившийся за лесом. Нейтан спросил, о чём он думает. В глазах Демьяна блеснул белый холодок фазы:       — Думаю, что мы никогда не станем с ними одним народом, сколько бы они нас в будущем ни умоляли. Мы, гато, — один народ. Там, за стеной, — другой. Мы с тобой одинаковые, а они никогда не смогут стать на нас похожими.       — «Ухудшению состояния нашего народа может случиться из-за того, что хорошее смешивается с низменным», — негромко процитировал Нейтан слова Феогнида.       — Помнишь, Нейтан, нам в детстве говорили, что мы, как атлеты Олимпийских игр Греции, — спросил Демьян, переведя зрачки глаз на Шекли. — У них на медалях писали: «Athletae proprium est se ipsum noscere, ducere et vincere».       — Обязанность и сущность атлета — познать самого себя, контролировать себя и превзойти себя, — моментально перевёл Нейтан.       — Мне кажется, это прежде всего отличает нас от обыкновенных. Не ум и сила, а сущность. Каждый гато себя познаёт, контролирует и превосходит, а за стеной это делают немногие, если не некоторые. Мы знаем, что мы рождены для улучшения нашей страны и нации, а за стеной большинство даже в конце жизни не знают, зачем они здесь были нужны. Понимаешь, Нейтан, как мы важны, — спросил Демьян, упираясь головой в стену, словно был способен подвинуть её или сломать. — И как несправедливо было нас здесь запирать.       Обыкновенные — это враг. Это зло, обманувшее их, притворившись когда-то другом. Нейтан оглядел безлюдные окрестности. Вот-вот прозвенит колокол, оповещая о начале утренних занятий. Демьян с Нейтаном, не став его дожидаться, одновременно сдвинулись с места по направлению к кабинету математики. Февральский ветерок трепал их волосы. Завтра наступит весна.       — Как твоё самочувствие, — поинтересовался Демьян, засовывая руки в карманы белого пальто.       — По-моему, я окончательно оправился. Отныне этот «удар судьбы» в прошлом.       — Так и есть, — согласился Демьян и посмотрел куда-то поверх макушки Нейтана. — Кстати, твои волосы теперь похожи на самый чистый снег.