Глава 13.
2 апреля 2026 г., 18:35
Ветреный летний день. Все Красные воротнички сидели во дворе, на пледе, и долго, в полном молчании наблюдали за другими гато. Из магнитофона доносился Вивальди — «Времена года: лето», и под протяжные звуки скрипки группа гато слушала чтение их нянюшки; другие гато играли в мяч, кто-то в полном молчании мерил шагами окрестности. Над головой жужжали пчёлы, летали бабочки. Фэйт принялась рисовать, а Нейтан улёгся на спину, и перед ним медленно поплыли облака.
Музыка — просто фон и не более. Это вовремя нажатые аккорды. Это ритм, созданный на замену стуку шагов, разговорам и ветру. Нейтан был к музыке равнодушен. Она не несёт в себе ни единого рационального знания. Нянюшка Даттон говорит, что музыка успокаивает, но Нейтан этого не понимает. Для него музыка ничего не значит. В его груди постоянное давление пустоты. И это не меняется. Абсолютное равнодушие ко всему. Даже к этим уносящимся за стену облакам.
Демьян тоже следил, как облака пересекают границу. И, быть может, ненавидел их в ту минуту, потому что им так много дозволено. Быть сейчас здесь, а вскоре где-то далеко. Свободно пролетать, будто это ничего не значит. Жюльетта, Киара и Рут подняли головы. А Нейтан вновь переключился на музыку, на бабочек, порхающих перед его носом. Фэйт показала ему свой рисунок. На нём был Нейтан, и получилось очень похоже. Белые пятна: его форма и волосы. Всё остальное одним цветом. Даже его лицо.
Нейтан шёл по пустому коридору, где на левой стене теплились солнечные блики с тенями оконных перекладин и лиственных веток деревьев. Нейтан дотронулся кончиками пальцев, спрятанных в узкие белые перчатки, до нагретой стены и, проведя пальцами чуть вперёд, увидел, как на кисти и предплечье появились тени листьев. Лицо Нейтана осталось невозмутимым, хоть он и замер. Отец сказал, что подобная красота — подлость природы, созданная отвлекать человека от настоящего. Настоящее, сказал Отец, не что иное, как совершенствование тела и разума. Концентрация на мешающих факторах лишь показывает, что человек не способен преодолеть даже самые лёгкие проверки характера. Нейтан убрал руку, но ещё долю секунды смотрел на тень листвы. Его пустота к этой подлости почему-то тянулась.
Он прошёл дальше и увидел во дворе бегущую по кругу группу гато. Прямые брови, чуть сжатый рот, пустой взгляд. У всех. Отец сказал: только по тому, как человек выгибает бровь, можно узнать его будущие намерения. Эмоции делают человека предсказуемым. Даже незнакомцам позволено понять, о чём кто думает, лишь мельком взглянув на лицо. Гато же безлики. В этом их преимущество.
— Да потому что никто так не делает! — раздалось на весь коридор. В него зашли двое ордиверцев, чей спор моментально прервался, как только они заметили Нейтана. Разом изменив лица, они почтительно склонили голову и в унисон поздоровались:
— Доброе утро, господин Нейтан.
Нейтан ответил им тем же, но мысленно был занят изучением того, как странно искривлялись лица ордиверцев во время разговора и при приветствии. У нянюшки Даттон порой тоже так кривилось лицо, и Нейтан давно понял, что это следствие эмоциональной окраски речи. Однако сейчас он задумался: как обыкновенные понимают, какое кривлянье лицом что обозначает? По-видимому, выражение лица, как любой другой язык, имеет свои правила.
Отец прогуливался с Демьяном вдоль стены, молча слушая рассказ мальчика и легко кивая его словам. Несколько раз на его лице проступала улыбка, из-за чего на обожжённой щеке под искалеченным глазом появлялось много мелких морщинок. Нейтан увидел их, сидя под деревом с нянюшкой Даттон. Та читала ему и, заметив, что Нейтан отвлёкся, спросила: «Мне продолжать?» — а Нейтан кивнул и заглянул в книжку. Там была иллюстрация, где мальчик, чуть ли не возраста Нейтана, стоял в полный рост и улыбался, и брови ещё так необычно у него были приподняты радугой. Внизу приписано: «Фредерико радуется высоким баллам». Радуется. Сердце Нейтана вдруг заколотилось. Так значит, радость — это улыбка и приподнятые брови. Вот какое у неё лицо. Нянюшка Даттон, обратив внимание, что он засмотрелся на картинку, строго так спросила:
— В чём дело?
— Я так не умею, — качнул головой Нейтан, указывая пальцем на лицо Фредерико.
— А вам и не надо, — ответила нянюшка Даттон и захлопнула книгу. — Думаю, пока достаточно. Пойдёмте пить чай с Фэйт и Киарой. Вам стоит больше проводить времени с Фэйт. Как никак, она станет вашей женой.
Они встали и направились по тропинке к развернувшемуся во дворе чаепитию. Нейтан ещё раз взглянул на Отца с Демьяном. Были видны теперь только их спины — они далеко ушли вперёд. Нет, было ужасно неправильным узнать, какое лицо у радости, и так откликнуться на это. Нейтан как будто не знал, что говорил по этому поводу Отец. А Отец сказал, что в безрассудстве человеческих поступков виноваты лишь эмоции. Они заставляют делать что-то, затмив рациональный взгляд на ситуацию. Отец сказал, что эмоции — не что иное, как паразит, и, если он полностью захватит сердце — разум будет не спасти. Все беды человечества рождаются в чьём-то сердце.
***
Эйден проснулся в больничной палате. Рядом пищал аппарат жизнеобеспечения, в изгиб локтя правой руки был воткнут катетер, стоял едкий запах лекарств. Из маленького магнитофона на тумбочке приглушённо доносились национальные песни, а совсем скоро дикторша, взяв слово, принялась осыпать красочными поздравлениями своих слушателей. Прошло четыре дня с выстрела. Сегодня — двадцать четвёртого октября — вся Кьярта до границ Хорис-Кардии отмечала День Освободительной Революции. — Именно сегодня, — напоминал женский голос из магнитофона, — Франклин Кастелл и Винсент Роквелл свергли буштатскую власть, подарив свободу всей кьяртанской нации! К сожалению, в этот же день мы потеряли одного из наших героев — Франклина Кастелла, который погиб от рук безжалостных буштаков… Что-то было не так. Эйден сел и прижал руку к тому самому месту, куда выстрелила Диана. Плотный шов хорошо ощущался даже через больничную рубаху. — Спустя тринадцать лет буштаки добрались и до Винсента Роквелла. Мы — кьяртанцы — никогда им этого не простим и будем мстить за наших героев! Эйден прикоснулся к груди. Ему было не под силу описать словами появившиеся изменения, он только понял, что пустота, давящая в груди на протяжении стольких лет, больше не ощущалась так остро. Она словно сжалась, притупилась, готовясь исчезнуть совсем. Голос дикторши продолжал говорить где-то на заднем плане: — Первый президент Кьярты — Уильям Шатле, создав рубежи, отдал честь героям, назвав их именами I рубеж. Мы все горды иметь в своей истории… Дверь палаты распахнулась, и в комнату вошёл солдат Второго отряда. Увидев сидящего Эйдена, он только отметил: — Так вы проснулись. И, подойдя к пациенту, начал свой допрос, проверяя вместе с тем на компьютере все показатели. Он уверил, что у Эйдена «всё хорошо», при этом как-то пропустив те изменения, которые ощущал у себя Эйден внутри. — Вам просто надо поесть, — ответил врач на возражения Эйдена об идеальном самочувствии. Тем не менее, проглотив тарелку каши и ореховый батончик, ощущение в груди осталось всё тем же. Ему не было от этого ни больно, ни некомфортно, но всё стало другим, не таким, как прежде. По радио заиграла очередная победная мелодия, и рука Эйдена сама хлопнула по приёмнику, выключая звук, будто тот пищал у него над ухом, как надоедливый комар. Как только наступила тишина, чешущееся раздражение внутри приутихло. Эйден просидел в этой тишине не двигаясь, пока дверь палаты снова не открылась и на пороге не появился капитан Кимберли. — Эйден! — воскликнул капитан. Его глаза буквально искрились счастьем, и он не знал, куда деть руки. — Какое облегчение, что с тобой всё хорошо! Ты как себя чувствуешь? Он прошёл вглубь комнаты, улыбаясь и снимая с плеча рюкзак; в одной руке у него была сжата куртка Первого отряда, и Эйден спросил: — Вы привезли мне одежду, капитан Кимберли? — и не сразу понял, как по-другому прозвучал его голос. В нём слышалась явная вопросительная интонация. — Да-да, я об этом позаботился, — закивал Стивен и беспокойно закопошился в рюкзаке, доставая поочерёдно все элементы одежды. Зелёная куртка Первого отряда полетела на больничную койку. — Но ты точно готов выписываться? Не думаешь ещё тут на денёк остаться? — Нет. Я уже достаточно здесь пролежал. Капитан Кимберли, сразу избавив себя от неудачных попыток переубедить Эйдена, в покорном согласии кивнул и с приличной долей неловкости сел рядом на табуретку. Облокотившись на колени, он сцепил руки и стал крутить вокруг друг друга большие пальцы, говоря: — Я так за тебя перепугался! То, что произошло в Виршивилле, всегда можно ждать от городов Кьярты, находящихся близко с Хорис-Кардией, и всё же очень жаль, что вашему взводу пришлось с этим столкнуться. Когда мне сообщили, что на вас напали буштаки и тебя подстрелили, я был так зол на капитаншу Картер! Она должна была лучше за тобой смотреть. — Всё произошло довольно внезапно, — заметил Эйден как факт, а не как оправдание капитанши. — Есть ещё пострадавшие? — спросил он немного погодя и снова не поверил в то, как прозвучал его голос. — Да. Тяжело об этом сообщать, но у семерых тяжёлое состояние, двенадцать получили ранения лёгкой и средней степени и... двое погибли на месте. Впрочем, тебе это и так известно. Эйден, не испытывая ничего по поводу смерти товарищей павших от его же рук, вслух, тем не менее, сказал, дабы сохранить в глазах капитана свой образ невинного парня: — Мы были с Ренделлом вдвоём, затем к нам на помощь пришла Диана. Когда они убили Ренделла, мы с Дианой побежали прочь, понимая, что нам их не одолеть. Они загнали нас в дом. Там Диана и умерла, а меня, видимо, не нашли нужным добивать. — Мне очень жаль, — сочувственно проговорил капитан Кимберли. Лицо Дианы в слезах, во лбу кровавая дыра от пули. Ренделл смотрит на него пустым взглядом, а на полураскрытых губах навсегда остались последние слова: «гато не врут». — Я их практически не знал, — сказал Эйден с безразличием и сменил тему: — Когда мы можем отсюда ехать? — Хоть сейчас. Но перед возвращением в Сушку я бы хотел с тобой кое-что обговорить. Сразу предупрежу, решение уже принято и изменению не подлежит, — капитан Кимберли вздохнул и выдал, как конечный приговор в суде — Тебя переводят во Второй Отряд. — Что?! — вырвалось у Эйдена в злобном непонимании. Чешущееся чувство внутри мигом вернулось и стало возрастать в геометрической прогрессии. — Почему?! — Ты чуть не умер. Мы не можем допустить, чтобы это повторилось. Служба во Втором Отряде намного безопаснее. Ты будешь ассистентом солдата Вто- — Не хочу, — упрямо перебил Эйден. С каждой секундой он всё больше распылялся и никак не мог это предотвратить. Хотелось только злиться. Что же это с ним? Почему он не в состоянии взять себя в руки? Такими темпами он недалёк от того, чтобы прямо перед капитаном Кимберли войти в фазу. — Сейчас ровно такая же ситуация, как и перед поступлением в Сушку: ты либо соглашаешься с нашими условиями, либо ты не служишь вовсе, — в спокойном тоне напомнил Стивен. — Неужели вы, капитан Кимберли, считаете, что от меня тут будет толк в роли ассистента? — и, получив кивок, Эйден чуть ли не закричал, — Вы врёте! — Таково решение командующего Гарднера. Он лучше знает, что надо делать. Счётчик терпения внутри Эйдена зашкаливал. Как несправедливо! Диана! Она всему виной. Если бы эта дура в него не выстрелила, не было бы никакого перевода и он, в конце концов, сейчас так сильно не рассердился бы, чтобы выпалить: — Нет, он просто идиот! — Эйден! — ахнул капитан Кимберли, выпрямившись. Он смотрел на Уотерса округлив глаза, не понимая, как за долю секунды тот превратился из интеллигентного юноши, наверняка даже не знающего ни одного матерного слова, в раздражённого уличного паренька, от которого этого мата только и ждёшь. Казалось, что не было всех этих месяцев, не было лета. Они только сейчас познакомились. Капитан сделал замечание: — Нельзя обзывать людей старше тебя в два раза и стоящих выше тебя по положению. Да что с тобой? Я впервые вижу, чтобы ты так сердился. Эйден хотел было ответить, но в этот самый момент его взгляд нечаянно упал на собственное отражение в зеркале на стене напротив. Его брови были сдвинуты к переносице, нос насуплен, губы сжаты. Эйден не мог в это поверить — его лицо не было привычно безликим! Оно отображало эмоцию. Вот так просто, без его собственных приложенных усилий, оно само преобразилось в злость. Эйден выскочил из койки и придвинул своё лицо к зеркалу, растягивая его и так и эдак пальцами, прежде чем осознал, чем занимается и как это, должно быть, странно выглядит со стороны капитана Кимберли. Тот, окончательно ошеломлённый происходящим, стоял с разинутым ртом и спрашивал уже с опаской: — Эйден, давай я позову врача? Ты как-то неважно выглядишь… — Я в порядке, капитан Кимберли, — заверил Эйден, продолжая всматриваться в своё лицо. И тут он увидел, как его глаза вдруг стали ярко-белого цвета. Молниеносно присев и уперев взгляд в пол, он вызвал ещё большее недоумение у капитана: — Э-э… да что происходит, можно узнать? — У меня оторвалась пуговица от рубашки. Позвольте, я переоденусь, и мы поедем? — спросил Эйден, попытавшись произнести этот вопрос как можно спокойнее, но теперь почему-то всё, что вылетало из его рта, было в раздражительном тоне. Немного поколебавшись, капитан Кимберли всё же оставил его, и, как только за ним захлопнулась дверь, Эйден медленно приподнялся. Он заглянул в своё отражение и сразу увидел, что изменилось: ярко‑белый ободок зрачка теперь был словно разломан, а в щелях сверкал ярко‑розовый цвет. Эйден изучающе вглядывался в свои глаза около минуты, вертя головой. Объяснить подобную модификацию можно лишь одним — именно тем, почему больше не ощущалась в груди пустота, почему так хотелось злиться. Все гато в начале своего становления принимали вакцину, в которой есть микроэлектроды, которые, как микротоксины, раздражают изменённое миндалевидное тело и лобные доли, влияя на лимбическую систему в целом. Этот процесс циркулирует в крови гато. Выстрел Дианы не убил Эйдена, но поспособствовал большой потере крови, и, чтобы его спасти, солдатам Второго отряда пришлось перелить ему кровь обыкновенного. Произошло смешение кровей, и начался процесс разблокировки эмоций. Эйден больше не был чистокровным гато. И ему никак не удастся это исправить, только если не вернуться в окрестности и не пропить курс вакцины. Гнев внутри Эйдена достиг пика. Руки сами сломали ободок мраморной раковины, на которую он до сей поры опирался. Это тут же отрезвило рассудок, и глаза вернули свой естественный карий цвет. Два отломанных куска лежали у него в руках. Теперь он был похож на Киару! С её необузданными приступами злости, которые утихают лишь тогда, когда рядом что‑то разрушается. Положив отломанный мрамор внутрь белоснежной раковины, Эйден накрыл её сверху белым полотенцем и, шустро переодевшись, пригладил волосы в свою стандартную укладку и вышел в коридор к капитану, уже пребывая в ледяном спокойствии. Дорога до Сушки прошла под альбом кьяртанской группы «Ветер», без разговоров. Подперев щёку рукой, Эйден смотрел в окно, а капитан Кимберли, жуя нижнюю губу, то и дело бросал в его сторону взгляды. Он сказал, когда Эйден уже вылезал из машины: — Не расстраивайся так насчёт перевода. Ммм… Пойдёшь сегодня в «Мочалку» отмечать День Освободительной Революции? Вся Сушка там собирается. Тебе тоже советую пойти. Развеешься. Эйден направился в сторону общежитий. Уже практически все деревья сбросили с себя усохшую листву, и теперь Эйден ступал по этому оранжево‑жёлтому ковру, заставляя некоторые листочки отлетать в стороны. Встречавшиеся солдаты Сушки были наряжены в праздничную форму. Сегодня все свободные от боевых действий взводы участвовали в торжественном параде в столице, и праздничную форму не полагалось снимать до самого отбоя, даже если в планах стоял кутёж в «Мочалке» (форма заодно не давала никому забыть о рамках приличия и об умеренности в выпитом). Перед главным корпусом повесили самодельную растяжку: «С Днём Освободительной Революции!», на фонарных столбах висели шарики с цветами флага — чёрные, белый и голубой, праздничные флажки тянулись по всей главной дороге Сушки, а на обед обещали подать какие‑то особые праздничные деликатесы от Пьюри. Коридоры на всех этажах общежития поглотила суматоха. Вернувшись с парада, солдаты остались болтать перед комнатами, играли на гитаре патриотичные песни либо впопыхах везли чемоданы к лестнице, боясь опоздать на поезд. Следующие два дня были официально выходными, и те, кто смог получить разрешение на отъезд, уезжали домой отмечать праздник с родными. Когда Эйден вошёл в свою комнату, его соседи, потеснившись на кровати Мэтта, смотрели с планшета Франка запись парада. Дейл воскликнул, тыча в экран: — О, мы, мы! Это мы! Они все тоже сидели в парадной форме, а на их лицах заживали полученные раны. Первым обратил внимание на вошедшего Мэтт. Замерев на нём взглядом, будто никогда прежде не видел, Мэтт поправил очки и вдруг как‑то слишком громко произнёс, толкая других: — Эй, да оторвитесь вы от самолюбования! Смотрите, кто вернулся с того света! Послушно оторвавшись от экрана, все подняли головы, и, не успел Эйден опомниться, как его обступили со всех сторон. То и дело кто‑то похлопывал его по плечу или спине. Все хотя бы по разу узнали о самочувствии, похвалили за силу. Словом, вели себя так, будто Эйден в одиночку выиграл целую войну, а не единственный из них пятерых получил серьёзное ранение. Впрочем, Купер, не изменяя себе, спросил с жадным любопытством: — Ну, смазливая мордашка, каково это — пулю схлопотать в живот? — Да, блин, Куп! — закатил глаза Франк и, оттолкнув его в сторону, так хлопнул Эйдена по плечу, словно намеревался всю его правую часть прибить, как гвоздь, в пол. Они посмеялись, затем все по очереди замолчали и ненадолго остались в этом неловком молчании, пока Дейл не спросил приглушённо: — А ты знаешь про Диану и Ренделла? — и, получив кивок, прибавил: — Странно так… — За Диану, по правде, грустно, — вздохнул Купер, убирая руки в карманы брюк, — она была клёвой, а Ренделл так‑то больше всех раздражал. — Нельзя же так говорить о покойном, — укорил Мэтт, но младший Бейтс фыркнул: — Я не буду кривить душой только потому, что он погиб. Он мне не нравился. Все снова замолчали, а Эйден ощутил, как внутри вновь возрастает раздражение. Сколько можно говорить про Ренделла и Диану? Подумаешь, погибли. Их на каждом будущем бою будет ждать чья‑то смерть. И только Эйден сделал шаг, чтобы пойти переодеваться, как Мэтт решился на откровения, опустив глаза в пол: — Честно говоря, меня кое‑что гложет с тех самых пор, как мы вернулись в Сушку. Куп, — он поднял на младшего Бейтса виноватый взгляд, — я хотел сказать, что ты был тогда прав в Виршвилле. Я поклялся отомстить за сестру, а когда пришло время — струсил, а ты повёл себя храбро, как настоящий солдат СВП. Даже ранил нескольких, если не убил. И я всё теперь думаю: если бы мы все были такими же смелыми… Нет, если бы я был хоть немного таким же смелым, как ты, может, мы бы вовремя убили тех, кто потом убил Ренделла и Диану? Эйден, давно уже смотревший в потолок — его терпение было на исходе, — при этих словах перевёл взгляд на Мэтта. — Ты никогда не узнаешь, кто чьим будет палачом, — пожал плечами Купер. — Так что нечего этим мозги забивать, лады? — И всё равно я бы хотел прямо сейчас пообещать вам, что стану смелым. Обещаю в следующий раз не прятаться. — А давайте все в этом друг другу поклянемся? — предложил Франк. — Мы все поступили на службу, никогда в действительности не видя, с чем сражаемся, а теперь столкнулись лицом к лицу с этой стороной жизни. Думаю, Диана и Ренделл были перед смертью смелыми и сражались достойно. Возьмём с них пример. И Франк первым протянул ладонь к центру. Купер, Дейл и Мэтт положили свои кисти поверх его, а Эйден, оставив обе руки опущенными, понял, что пришёл момент им узнать о его переводе во Второй Отряд. — Чего?! — вскричали Купер с Дейлом, уставившись на него, будто тот вдруг начал изъясняться на другом языке. — Брат не хочет, чтобы я больше подвергал себя опасности. — Так пошли его куда подальше! — посоветовал Купер сгоряча, и все в осуждении покосились на него, а Эйдену, как прилежному кьяртанцу, пришлось ответить, но с нотками раздражения: — Я не могу идти против его решения. — Поверить не могу! — сокрушённо воскликнул Дейл и упал на кровать Мэтта. Обведя грустным взглядом комнату, он спросил, махнув рукой: — Ты что, получается, больше не будешь здесь жить? — Я сам не хочу во Второй, — признался Эйден, поддаваясь сладкому раздражению. — Я не для того в СВП пошёл, чтобы быть чьим‑то ассистентом. — Ничего себе! Ты сейчас что, злишься? — вдруг спросил Купер, чему‑то улыбаясь. — А что? — Ха‑ха, класс! — рассмеялся Купер и, переглянувшись с другими ребятами, ткнул Эйдену в грудь пальцем. — А ты мне такой больше нравишься! Прям живой! — А что смешного‑то? — не понимал Эйден, становясь зажатым между двумя друзьями. — Ничего, — вместо Купера ответил Дейл. — Просто мы очень рады, что ты наконец растаял. Скажи честно, ты злишься, потому что очень хочешь с нами жить? — Эйден начал было говорить, что «дело не в этом», но Дейл перебил его смехом, продолжая глумиться, — Как мило! Ты можешь признаться в своих чувствах, пока не покинул своих любимых, дорогих соседей! Купер, Франк и Мэтт рассмеялись, а Эйден так и не понял основания их шутливого настроения. До самого вечера день прошёл не спеша: они сыграли в карты, прогулялись по территории Сушки до речки и просидели около часа в столовой, наслаждаясь кусочками праздничного пирога. Когда пришло время отправляться в Мунтот, и Эйден вместе со всеми пошёл к воротам, Купер с Дейлом вновь обменялись друг с другом улыбками, но вслух их не объяснили и только обступили Эйдена с двух сторон, обещая, что этот вечер он не забудет. В «Мочалке», ровно как и в соседних заведениях — «Вверх тормашками» и «Круиз», расположенных в одном дворе, — было не протолкнуться из‑за нахлынувших туда солдат Сушки. Из всех трёх заведений гремела музыка. Уже с улицы слышалось, как сотрясается пол от нескольких сотен пар пляшущих ног. Внутри шумно, пахнет сигаретами и пролитым пивом, тесно (приходилось проталкиваться, вилять между танцующими телами), а тётя, ничуть не испуганная таким количеством гостей, весело принимала новых. Она указала Куперу, Дейлу, Франку и Мэтту на меловую доску, чтобы они прочли её праздничное меню («Холодная Революция», «Роквелл», «Кастелл», «Железный дух», «I рубеж»). Эйден заказал себе компот и, отдав тёте за него семьдесят фир, осмотрелся. Началась новая композиция, спровоцировавшая по всей «Мочалке» одобрительную волну: «О‑о‑о». Неподалёку от барной стойки компания с радостным рёвом звонко чокнулась стаканами. Капрал Зеддлер, встав в эпицентр танцующего круга, под громкие хлопки, уперев руки в бока, поднимал ноги и отбивал каблуками в такт музыке. Хоть кому‑то гибель сержанта Шеппарда принесла маленькую радость. По твёрдо сложившемуся мнению капрала Зеддлера, у него теперь были все шансы в ближайшем времени дослужиться до нового сержанта, и оттого его вечно перевёрнутая улыбка, крутанувшись на сто восемьдесят градусов, светилась ярче любой лампочки «Мочалки». — Пришло время выпить за победу! — поднимая свой стакан вверх, объявил Франк. — Как там говорилось в детской считалке? Роквелл буштаков поймал, Кастелл к стене их прижал! Вместе разожгли костёр и спалили весь их двор! Раз, два, три, четыре, пять, будем зло мы побежать! Конец считалки все прокричали хором и также дружно стали кричать: «Ура!» — и зазвенели чокающиеся стаканы. Эйден ничего не кричал и стакан свой протянул с заминкой. Ему всё больше казалось, что идея приходить сюда была неудачной. Он не вписывался и, кажется, просто не был к подобному готов. В Рэз красные даты проходили в спокойной форме: ряженый, вкусный банкет, музыкальные представления, хоровое пение и интеллектуальные беседы. То, что наблюдал Эйден сейчас, хорошо описывалось именно тем словом, которое подобрали сами же военнослужащие — кутёж. И никак иначе. В центр танцпола прошёл офицер Бейтс, и его тут же радостно обступила толпа. Пританцовывая со стаканом в руке, он, слегка раскрасневшийся от алкоголя, успевал каждого жаждущего одарить своим ответом или обольстительной улыбкой с игриво поднятыми бровями. Заметив же в углу барной стойки брата, Питер и ему улыбнулся, широко помахав, и рассмеялся, когда Купер со скорченной физиономией помахал ему в ответ. — Э‑эй! — взревел уже спустя секунду Купер. Эйден снова посмотрел на офицера Бейтса. Он был всё так же окружён людьми, которые неизбежно сходили с ума в попытках затесаться к офицеру в приятели или даже завести интрижку. Однако не этот хорошо известный факт задел Купера. А то, что эти чары не минули взлохмаченную, раскрасневшуюся М`Ди, которая вдруг решила тоже получить внимание, выбрав для этого не самый подходящий способ — танцы. Питер, находясь уже в достаточной алкогольной кондиции, оценил её внезапное выступление растерянной улыбкой и тут же отпрыгнул в сторону, когда пируэт девушки слишком опасно закрутился по его направлению, словно намеревался сбить его, как кеглю, с ног. — Почему это он с М’Ди танцует?! — возмутился Купер. — По‑моему, это она танцует с ним, — справедливо скорректировал Дейл, но Купер точно оглох, потому что продолжил гнуть своё: — С ней общаюсь я! Если кто и мог из нас двоих с ней танцевать, то я! — Ну, не сказать, что вы прям общаетесь, — снова вставил свой комментарий Дейл и, получив от Купера крайне недовольный взгляд, передёрнул плечами. — А что? Не очень‑то тебе обычно нравится её компания. — Просто она в неё не вписывается, она ведь чисто мужская. Пофиг! Суть в том, что она же с ним ни разу не разговаривала! А со мной говорила, и не раз! — Почему ты после офицера Бейтса не можешь с ней потанцевать? — спросил Эйден и поймал предостерегающий взгляд Дейла, но, конечно, не смог его расшифровать. — Потому что я ненавижу с ним что‑то делить! Ай, у вас нет братьев, по которым все сохнут, — что тут объяснять? — Он цокнул, не в силах прибавить, что в таком случае ты всегда проигрываешь. Воинственно поглядев на брата с М`Ди, он буркнул: — Посмотрим ещё. И он куда‑то поспешно удалился, а Дейл, посмотрев на Эйдена, только смущённо развёл руками, как бы говоря: «Что тут поделаешь?» Они молчали. Эйден бродил глазами по помещению, пока не заметил около правой стены весь Третий отряд в парадных офицерских костюмах. Не было только офицера Чезаро. Он, по понятным причинам, этот день за праздник не считал. На пяти соединённых столах Третьего отряда развернулось настоящее пиршество: миски с мясом, салаты, закуски, бутылки с разным видом алкоголя — настоящее семейное застолье. Капитан Кимберли, сидя рядышком с другими капитанами и удивлённый увидеть здесь Эйдена, помахал ему и коротким жестом подозвал. Близнецы Сандерс в своём неизменном образе, будто они умерли много лет назад, выглядели так, что не было никаких сомнений: их двоих приволокли сюда силком. Они молча слушали болтовню Лолиты Собетти, которую то и дело перебивал Честер Дуглас. Но если Этель выглядела хоть немного вовлечённой, то по Джею складывалось впечатление, что больше всего на свете он ненавидит это место и всех этих людей. — Эйден, солнце, как себя чувствуешь? — виновато спросила капитанша Картер, когда Эйден и Дейл приблизились к ним. — Да, угощайтесь всем, чем захотите, — прибавила она, увидев, как разбежались глаза Дейла по угощениям на столе. — Нормально. Благодарю. Близнецы, точно приближение новых лиц сняло с них сонное проклятье, разом отмерли и повернули головы. Какое‑то время они внимательно прислушивались к разговору. Джей сидел неподвижно, а Этель, полулёжа, ковыряла короткими чёрными ногтями пробку из‑под вина. Затем Эйден краем глаза заметил, как офицер Сандерс наклонился к сестре и шепнул ей что‑то на ухо. При этом было нетрудно догадаться, что именно, ведь девушка без стеснения покосилась прямо на Эйдена. — Мне ужасно не по себе от случившегося! — говорила в это время капитанша Картер. — Всё так быстро тогда произошло… — А я с самого начала говорил, что этим всё и закончится, — прохрипел капитан Аньези, втыкая вилку в кусок мяса и перекладывая его к себе в тарелку. — Теперь уж больше проблем никаких не будет, и вы начнёте чаще меня слушать. — Ну это вряд ли, — улыбнулся Стивен, и Рэй хмуро воззрился на него: — Пошути у меня! Стивен с Барбарой добродушно рассмеялись. Дейл, набирая целую гору еды в бумажную тарелку, был всецело занят расчётами, что ещё в неё поместится, а потому разговор летел мимо его ушей. Капитанша Картер, заметив, что Эйден так ничего себе не взял, протянула ему чистую тарелку: — Тебе надо много кушать, набираться сил! Давай, ангелочек, а то капитан Кимберли говорит, ты с утра был не в себе. Эйден посмотрел на капитана Кимберли, и его брови сами собой свелись к переносице. Однако капитан Кимберли со своими запинающимися оправданиями опередил чужое возмущение: — Я не так сказал. Я сказал эм… что, ну, ты был немного… как сказать, ну странноват. — Я не голоден, — только и ответил Эйден. — Может, тогда вам двоим пора отсюда отойти? — риторически осведомился офицер Сандерс. — Да-да, сэр, мы уже уходим, — закивал Дейл подобострастно и, в последний раз окинув взглядом стол, он напоследок примостил на верхушке набранной еды оливку. — Хорошего вам вечера! — Об этом я и говорил, — сказал Стивен Барбаре и Рэю, когда Эйден с Дейлом отошли. — Он с самого утра какой-то раздражённый. — Это называется подростковый возраст, — экспертным тоном подсказала Барбара, кладя себе в рот вилку с салатом. — О, значит, у нашего Джея он до сих пор не прошёл? — с издевкой поинтересовался Питер, плюхаясь на свободный стул и коротким движением сдувая выпавшую из укладки прядь. — Детство вроде в десять заканчивается, но вот он ты, — огрызнулся в ответ Джей, и Питер, намеренно дразня, показал ему язык. — Давайте хотя бы сейчас без этого, — попросила Этель, поднося к губам стакан и одаривая обоих долгим, недовольным взглядом. — Сколько пацану-то? — в свою очередь спросил Рэй, наполняя рюмки всем капитанам. — Семнадцать? Восемнадцать? В этом возрасте и не такое выкидывают. Скажи, Пит? У тебя же Купер ещё тот хулиган. — Боюсь, в его случае проблема не в возрасте, — наскоро отозвался Питер и, пробежавшись взглядом по столу, сменил тему: — Этель, тебе принести что-нибудь выпить? Дейл с Эйденом, пройдясь по всему первому этажу, отыскали Купера у распахнутого настежь окна болтающим с М’Ди. Прислонившись плечом к стене, он, широко жестикулируя, распевал, что называется, соловьём о Виршвилле, оставив из неприкрашенной правды лишь название города и факт нападения буштаков. Младший Бейтс обладал какой-то магической способностью завираться до беспамятства. Происходило это само собой, и его ничуть не смущало наличие рядом свидетелей, которые могли бы с лёгкостью не согласиться со всеми его великими историями. Буквально плескаясь в своём тщеславии, Купер вешал бедной девушке лапшу, говоря: — А потом я, значит, достаю второй пистолет и начинаю с двух рук по ним стрелять, а они как завизжали! Ха-ха, ты бы видела! — Всем бы это увидеть, — шёпотом съехидничал Дейл, и Купер, смерив его строгим взглядом, в тот же момент подавился и теперь все его усилия мигом свелись к тому, чтобы не выплюнуть содержимое. Это был шанс для Дейла потащить всех танцевать. М’Ди, с энтузиазмом приняв предложение, первая закружилась в диких плясках. Складывалось ощущение, что она пытается кого-то призвать. Раскидывая в стороны руки, она кружилась на мисочках и задирала вверх голову. Если бы её тело в какой-то момент стало потихоньку воспарять над полом, то вряд ли кто-нибудь воспринял бы это с удивлением. Далее началось что-то невразумительное: ноги и руки абсолютно разсинхронизировались. Со стороны это выглядело как подёргивания из-за мощных ударов током. Словом, все трое курсантов глядели на М’Ди, широко разинув рот, и сами не двигались, чем заставили её густо покраснеть. — Чего же это вы не танцуете? — прокричала она, веляя бёдрами. — Тебя боимся потеснить, — не сумел сдержать сарказма Купер, и Дейл пихнул его в бок, но Вейр лишь издала смешок: — Не волнуйтесь! Мне места хватает, — а заметив, что Эйден продолжает стоять столбом, приблизилась к нему танцуя, будто её кто этим проклял, и подсказала: — Согни локти, подними их и сожми кулаки. Да! А теперь двигай ими в обе стороны. Вот так! Получалось у Эйдена невпопад, но М’Ди из жалости посоветовала ему только улыбнуться, словно это могло исправить деревянность движений. Большую часть вечера они протанцевали. Кружились в хороводе, в парах и кричали слова песен. Один из танцев Эйден протанцевал в паре с Женевой Хоупс. Быстро ориентируясь на других мужчин, он порой неплохо успевал попадать в движения, но Женева — Эйден никогда прежде этого не замечал — ужасно может достать. Она всё спрашивала и спрашивала у него вопросы о его жизни в Фуше, родителях, а нет ли у него братьев или сестёр. Эйден не хотел изворачиваться во вранье, поэтому попросил сменить тему, и тогда она накинулась на него с комплиментами, намекая, что он для неё идеален во всём. Эйден снова попросил сменить тему. — Давай помолчим, — прибавил он спустя пару секунд с раздражением. — Я пытаюсь танцевать. Когда танцевать уже было невмоготу, Купер, Дейл и М’Ди, не став утруждать себя поиском места, устало сели прямо на пол и распивали там свои напитки. Эйден предпочёл не пачкать форму и облокотился рядом о стену. Внезапно музыка оборвалась. Поднявшись на один из столов, Винни Рице (впервые впущенный в «Мочалку» после вранья насчет прячущегося буштака под полом) сделал паузу, чтобы произнести для всех тост, находясь в той стадии опьянения, когда он всех вокруг любит и все ему друзья. Он распинался добрых пять минут, высоко подняв стакан, и, естественно, на его выступлении ничего не закончилось. Через полчаса на стол решительно поднялся Янкель, чья речь о разгроме буштаков закончилась выпитым залпом стаканом с виски под общее громкое: «Пей! Пей! Пей!». Так, поднимались на стол ещё несколько человек, и Дейл с Купером. Они, чтобы не показаться заурядными, во всё горло запели. Их в этом поддержали и с запалом стали подпевать, ничуть не возражая, когда Дейл замахал руками, будто он — дирижёр, а все вокруг — оркестр. Они вдвоём дольше всех пробыли на том столе, а когда время пришло спускаться, не прошло и минуты, как Купер с Эйденом обнаружили, что понятия не имеют, куда делся Дейл. Тот, во время своего выступления чокнувшись со всеми, с кем только нашёл, малость перебрал, и маршрут его пьяных действий оказалось теперь предсказать невообразимо трудно. Обыскав все туалеты, углы и ближайшие улицы, было сделано предположение, что Дейл мог вернуться в Сушку. Не долго думая, Эйден вызвался проверить и после отписаться. — Я не планирую возвращаться, — ответил он на беспокойство Купера о долгой дороге туда-обратно. — С меня на сегодня хватит. Засунув поглубже руки в карманы куртки, Эйден побрёл по холодным ночным улицам не спящего, нарядного Мунтота. Горели огни, кьяртанцы танцевали в парах заводные песни под баян и дудочку. Фокусники с клоунами собирали вокруг себя зрителей, колдуя при помощи карт или смеша всех подвижной мимикой. В ресторанах всё ещё продолжались банкеты. Когда Эйден вышел из города, оставив позади не стихающий гам, дубасящую из всех щелей музыку и не знающие пауз танцы, раздался грохот запущенных салютов, и небо озарилось красками. Эйден остановился посмотреть на эту кучу блёсток в черной синеве, а из Мунтота донеслось общее громкое ликование. Двадцать лет победе. Тусклые, нередко мигающие фонари встречались раз в тридцать шагов, но небо в ту ночь было ясным. Эйден шёл по просёлочной дороге меж увядших полей, когда, подняв голову, заметил кого-то идущего впереди. Это был не Дейл. Слишком прямая осанка, твёрдая походка, длинный незавязанный чёрный плащ ниже колен. Это был офицер Сандерс, видимо, решивший, что он уже достаточно своё отсидел на празднике. Эйден огляделся: абсолютная глушь, ни звука, ни души вокруг. Ему предоставился шанс избавиться от последнего человека, кто рискует добраться до его секретов. Нет Ренделла, нет Дианы, нет офицера Сандерса. Карманы были пусты, так что у Эйдена не оставалось выбора, кроме как сломать офицеру шею, напав со спины. Он прибавил шагу, начав стремительно приближаться к своей жертве. Тот, прикурив, убрал руки в карманы брюк и зажал меж губ сигарету — дым от неё сопровождал офицера Сандерса над головой сизым облаком. С непроницаемым лицом Эйден подошёл уже совсем вплотную, когда офицер Сандерс резко крутанулся с выставленным пистолетом и поинтересовался без улыбки: — Ты чего ко мне подкрадываешься? Эйден отшатнулся назад и в тот же момент услышал со стороны Мунтота надвигающиеся голоса. Нет уж. Ещё одни внезапные свидетели ему ни к чему. — Всего-навсего хотел вас обогнать, сэр. — Спешишь в кровать? — с издевкой уточнил Джей и, не дав Эйдену ответить, предупредил: — В следующий раз попробуешь меня вот так обогнать — застрелю. Тебе понятно, ребёнок? — Буду иметь в виду, — выговорил Эйден, но, когда офицер Сандерс, отвернувшись от него, начал отходить, Эйден всё-таки заметил, поравнявшись, — Сэр, давно хотел вам напомнить: моё имя вовсе не ребёнок, а Эйден. — Точно. Как я мог забыть? — сам у себя без интереса узнал Джей. За их спинами слышались голоса компании, напевающей хором песню. Офицер посмотрел на Эйдена: — Тебе нельзя одному передвигаться за территорией Сушки. Твоя суперпамять не предназначена для правил, или это издержка характера? — Мы потеряли Дейла, и я… — Я не спрашивал, как прошёл твой вечер, — перебил офицер. — Я спросил, почему ты нарушил поставленное капитаном Кимберли условие и передвигаешься один? Милое, уже родное раздражение, преследующее с самого утра, потихоньку подступало, но Эйден, ещё плохо осознающий, какое ощущение внутри к чему ведёт, проигнорировал симптомы. Он ответил: — Я не подумал об этом, уходя из «Мочалки». Однако я встретил вас и, видимо, могу дойти с вами. Офицер Сандерс недовольно посмотрел на него, будто Эйден сказал нечто, что ни в коем случае нельзя было произносить вслух. Цокнув, он вынул изо рта сигарету и, вытряхнув остаток сгоревшего табака, пальнул бычок куда-то в темноту. Проследив взглядом полёт своего запущенного снаряда, Джей что-то в это время обдумав, проговорил кисло: — Раз ты мне навязался, то будешь отвечать на мои вопросы, — и, пристально глянув на Эйдена сверху вниз, спросил, — Ну, так во сколько ты попал в детдом? — Вы же мне не верите, сэр, — напомнил Эйден, а про себя подумал, что под этим любопытством скрывается какая-то пронюханная им информация. — Отвечай. — Не помню, сэр. Видимо, с ранних лет, — сказал Эйден, закрыв офицеру Сандерсу дорогу по вопросам «что ты помнишь о своей семье». — И сколько раз ты менял детдом? Эйден понял, зачем этот вопрос. Офицер хочет выяснить, почему Рэз раньше не положило на него глаз. Если Эйден скажет, что жил какое-то время в семье, то тут же последуют вопросы: что за семья и из какого округа. Эйден ответил: — Много. Я часто сбегал, бродяжничал, а затем меня пристраивали в ближайший приют. — Какая тяжкая судьба, — без капли сочувствия протянул Джей. Вопросов больше не последовало, но Эйден знал: он не убедил офицера. Просто пока не попался. — Вы снова пытаетесь меня подловить? — спросил он, наконец, напрямую. — Я просто интересуюсь твоей биографией, ребёнок, не более. — Моё имя Эйден, — ещё раз напомнил Уотерс сердито. — Да хоть Бэмби. Мне без разницы, — последовал безразличный ответ с передёрнутыми плечами. — Почему? Офицер Сандерс издал гадкий смешок и сказал в очевидном тоне: — Потому что плевал я на твоё имя. Я даже не верю, что оно действительно твоё, так что насрать, как тебя называть. — Раз так, — процедил Эйден, и внезапная злость обрушилась на него, разлившись по телу горячим потоком. Если бы только Эйден знал, то понял бы, что возмущён. Он поверить не мог, что обыкновенный говорит с ним в таком пренебрежительном тоне, что он вообще смеет так грубо ему отвечать. У Эйдена много чего крутилось на языке, но в итоге само собой вырвалось самое ребяческое, — Тогда я буду звать вас офицер Дурак! Развернувшись, офицер Сандерс с размаху отвесил Эйдену звонкую пощёчину. Схватив его за подбородок, он насильно повернул чужое лицо к себе и холодно признался: — Со мной лучше тщательнее подбирать слова, а то, как видишь, я немного обидчивый. — Вы первый это начали! — Ты, кажется, что-то путаешь. Я как хочу, так тебя и называю, а ты, тупица мелкий, обращаешься ко мне только на «вы», «сэр» и «офицер Сандерс». — Вы не имеете право со мной так разго… — О, нет, — Джей ухмыльнулся и так толкнул Эйдена, что тот, не удержавшись, упал на землю. Поставив грязный ботинок ему на грудь, он облокотился половиной своего веса на ногу, из-за чего Эйдену стало трудно дышать. — Как раз я имею. А ты ни в коем случае не думай, что раз такой особенный, то можешь мне дерзить. Я непослушных детей на дух не переношу. И, вздёрнув глумливо бровями, он стал уходить. Отец сказал: в безрассудстве человеческих поступков виноваты лишь эмоции. Они заставляют делать что-то, затмив рациональный взгляд на ситуацию. Эйден мельком вспомнил об этом, когда, вскочив, помчался на офицера Сандерса, крикнув: — Эй, сэр! И, пихнув его в спину, заставил офицера Сандерса потерять равновесие и завалиться вперёд. Тот не упал. Чуть просеменив вперёд, он облокотился руками о согнутые колени и посмотрел на Эйдена через плечо с тем ледяным бешенством, которое, кажется, бывает у людей перед убийством или в аффекте. — Охренел? — гневно отчеканил офицер Сандерс и выпрямился. К удару Эйден был готов, а потому успел скользнуть в сторону. Он не собирался сейчас отступать только потому, что офицер Сандерс был офицером и за драку с ним обязательно последует наказание. Вся эта рациональная чепуха с лёгкостью померкла перед желанием ударить — и как можно сильней. Однако офицер Сандерс был противником достойным. Он тоже, забыв о разнице в возрасте и о том, что Эйден всего лишь курсант с небольшим опытом, лупил по нему, как по заклятому врагу. Улучив момент, он ударил Эйдена в лицо. Эйден отпрыгнул назад и, вытерев кровь из-под носа, посмотрел сначала на испачканный рукав, а после вскинул на офицера такой зловещий взгляд исподлобья, как будто факт испорченной одежды сейчас разозлил его больше всего. — Да остановись же ты! — проорали у Эйдена над ухом, и чьи-то руки обхватили его за талию и стали оттаскивать назад. Пятеро солдат из старших взводов, преследовавшие их всё это время песнями, теперь полезли разнимать драку. Офицера Сандерса, впрочем, и пальцем не смели тронуть, а Эйдена держали двое. Терпение было на пределе, и Эйден стал вырываться: — Руки от меня уберите! И, оттолкнув всех, Эйден быстрым шагом устремился прочь — в лес, подальше от чужих глаз. Офицер Сандерс сердито приказал ему вдогонку: «Стоять!», но Эйден проигнорировал. Это было сейчас единственным спасением — пропустить всё мимо ушей. Его глаза сверкали ярко-белым цветом. Требовалось что-то разрушить, и как только Эйден достаточно далеко прошёл в лес, он ударил по дереву, повалив его на бок. Когда Эйден прошёл на территорию Сушки, он в последнюю очередь думал о Дейле и о своём намерении его поискать. Искать в итоге даже не пришлось. Проходя мимо парковки, Эйден заметил его в довольно неожиданной компании. Сидя на бампере одной из машин, Дейл разговаривал с офицером Чезаро, деля с ним банку пива. Невероятно! Дейл втихомолку улизнул ото всех с праздника, чтобы поболтать с этим буштатским выродком Маквизом? Эйден пнул со злости камень и, засунув руки в карманы куртки, побрёл к себе в комнату.
