На чердаке

— Это что? — с любопытством спросил Костик, разглядывая прислоненный к стене времянки прямоугольник. — Раскладушка. У хозяйки попросил. Серафим с трудом развернул заржавленную металлическую раму и поставил раскладушку у свободной стены. — Зачем? — Затем, что спать на лавке я отказываюсь. — Думаете, на этой штуковине вам будет удобнее? — спросил Костик, скептически оглядывая натянутое полотно. — Схлопнется с вами внутри — будете знать. — Вообще-то это для тебя. У меня есть кровать, которую я больше уступать не собираюсь, — сообщил Серафим. — Слушайте, это у вас уже навязчивая идея, вам не кажется? — Костик задумчиво выдернул одну из пружин, заставляя полотно немного провиснуть. — То вы меня Феонилу скормить пытаетесь, то подбрасываете рубашку-душительницу, то заманиваете в плотоядную сеть, теперь вот в этой венериной мухоловке спать заставляете… Серафим глухо заворчал, как пес, показывающий свое неодобрение. Костик выдернул еще одну пружину, покрутил ее в руках. — Знаете, когда-то давно я пытался присобачить вот такие пружины к ботинкам, чтобы прыгать высоко, — сообщил он. — Получилось? — мрачно спросил Серафим. — Не-а, — откликнулся Костик, озаряя его радостной улыбкой. — Но бабушка здорово ругалась. К счастью, я и без пружин достаточно высоко прыгаю. И в подтверждение своих слов Костик запрыгнул на комод, а оттуда — на древний буфет, протестующе заскрипевший от такого обращения. — А можно положить ботинки с пружинами на чердак и вырастить из них артефакт? — поинтересовался Костик, свешиваясь с буфета вниз головой. — Можно, если заранее найти подходящий чердак и положить их туда до того, как он станет правильным. Правда, придется ждать три года, а результат может оказаться каким угодно. — Почему? — Потому что это союз двух несовместимых вещей. Скорее всего, конечно, ничего не выйдет. Или победит что-то одно. Например, получатся ботинки-скороходы, в которых невозможно ходить из-за пружин. Или пружины-разведчики, которые будут слишком заметными из-за приклеенных к ним ботинок. Или вообще какая-нибудь неведомая штуковина, которую придется долго исследовать, чтобы выяснить ее способности. — Но просто прыгучих ботинок не получится? — разочарованно переспросил Костик, выбрасывая пружины. — К счастью, нет. Представляю, что бы ты навыращивал, — проворчал Серафим, подбирая пружины и пытаясь вставить их в раскладушку. — Ну, у меня много идей, — воодушевленно сообщил Костик, спрыгивая с буфета на стол. Серафим едва успел поймать чашку, которая от прыжка полетела с края стола, и сердито повернулся к Костику: — Ты не мог бы больше не прыгать? — Совсем никогда? — ужаснулся Костик. — Хотя бы сегодня. — Ну, мог бы, наверное… — Костик с разбегу плюхнулся на кровать, подхватил пересмешника и спросил: — Вечерний концерт предпочитаете? — Так, всё. Брысь отсюда. — Серафим широко распахнул дверь. — Я же предупреждал: будешь шуметь — отправишься спать во двор. — Я и не собирался шуметь, — возразил Костик. — Петь будет Пафнутий. — Не будет. — Вы ужасно скучный. Серафим глянул на часы, надел старую вельветовую куртку: — Пойдем, провожу тебя. — Куда это? — насторожился Костик. — К Симеону Андреевичу. Он-то, наверное, веселый. Возьмешь Пафнутия, будете все вместе концерты устраивать, а я хоть высплюсь нормально. — Между прочим, не смешно. Серафим захлопнул дверь, стащил куртку и объявил: — Никаких концертов, никаких прыжков по мебели. Ложись спать. Костик залез под одеяло, все еще прижимая к себе пересмешника. Серафим вцепился в свои многострадальные волосы и застонал. — В следующий раз, — пообещал он, — возьму с собой Феогноста, пусть охраняет мою постель. — Злой вы, — сказал Костик, ненадолго высунув нос из-под одеяла. Серафим отвернулся и стал застилать раскладушку вязаным пледом. Мимо его уха со свистом пролетела подушка. — Держите. Может, подобреете. — Ты совсем офонарел — в меня кидаться? — спросил Серафим. — Я не в вас кидал, а на раскладушку. Если бы метил в вас, то и попал бы в вас. Я очень хорошо кидаюсь, — скромно заметил Костик. — Ну, спасибо, — с сомнением ответил Серафим, взбивая подушку. — Да не за что, зачем мне три? — Костик поправил оставшиеся две подушки, на одну уложил Пафнутия, на вторую оперся локтем и с энтузиазмом сказал: — Раз концерт отменяется, расскажите что-нибудь. — Что, например? — Ну, не знаю. Как устроен пересмешник? — С артефактами никогда точно не знаешь. Магия же… — Да я не о том. Он ведь живой? — В какой-то мере. — А откуда он знает, как именно звучит голос какого-нибудь певца? Это же я его прошу спеть, почему он копирует голос оригинала, а не мой? Серафим задумался. — В каком-то смысле пересмешник проникает в твое сознание. Нет, сам по себе мысли не читает, но считывает нужную информацию, когда ты его просишь. Например, дурацкая песенка про Серафино, которую ты ему слишком часто заказываешь, звучит у тебя в голове, потому что ты ее где-то слышал, а пересмешник ее воспроизводит. — Из моей памяти? — Да. — И он что угодно может воспроизвести, если его попросить? — Наверное. Он теперь с тобой окончательно сроднился. — А если я не помню дословно? — Ох, ну и вопросы ты задаешь, — отмахнулся Серафим. — Спи уже, а? — Не забудьте завтра кило ирисок, — напомнил Костик. — Вы обещали. — Это очень вольная трактовка моих слов, — возразил Серафим. — Я запомню, — его голосом откликнулся пересмешник. — Да тьфу на вас обоих! Спокойной ночи. Серафим потянулся к выключателю. — Не выключайте, я в темноте плохо засыпаю. Серафим сердито засопел и отвернулся к стенке, кое-как замотавшись в плед и прикрыв глаза локтем, чтобы свет не мешал. Он почти уже уснул, но из полудремы его выдернул незнакомый тихий голос, рассказывавший «Конька-Горбунка». Поскольку старушке во времянке было взяться неоткуда, вывод напрашивался сам собой: это Пафнутий говорил голосом Костиковой бабушки.