Заснувшие в скворечнике

Егор Байдавлетов, ухмыльнувшись, подпирает спиной дверь с внутренней стороны. За стеной скопилась небольшая кучка просящихся в санузел школьников. Я крепко держу за шкирку Щелкунова, который брыкается и не хочет подчиняться. Несколько секунд назад я уже шлепнул его лицом по раковине. Поцарапал Щелкунову нос. Андрюха Лиманский, усевшись на пол и упершись на одно колено локтём, просто молчит и наблюдает, периодически закатывая глаза в ответ на каждое тупое бормотание Щелкуна. — Я предупреждал тебя несколько раз, — медленно произношу, пытаясь вставлять четкие ударения в каждое слово, — и ты, как я теперь знаю, нихера не понял. — Да понял я, — мямлит Щелкунов. — Да всади ты ему ещё раз! — пищит за моей спиной Егор, словно провоцируя. — Тебе было сказано, что нас нельзя палить? Отвечай, было или нет? — рука в напряжении сама собой начинает дёргаться, а уже потом я осознанно встряхиваю его за волосы. — Ну было. — Лиманский предупреждал тебя? — Пред… предупреждал. — Байда предупреждал тебя? — Да он-то нет, — Щелкунов кивает трусливо, но достаточно убедительно. — Да он пиздит, я подходил к нему! — кричит Байдавлетов. — Я его предупреждал! За пиздёж надо отвечать, всади ты ему ещё раз! — сосунок принимается пищать пуще прежнего, буквально мне в затылок. Оуф… Еле прихожу в себя, дабы не встать и не вжать Егора в стену. Кретин. В первую секунду почти решаюсь вместо Щелкуна отвесить ему, но, благо, вовремя успеваю взять себя в руки — всё равно у Егора мозгов не прибавится. Сосредотачиваюсь, снова переключаясь на последнего. — А я предупреждал тебя? — Ну да, — кивает Щелкун. — Я, сука, спокойно подходил к тебе. Я тебе говорил. Так какого хуя наша класснуха узнала об этом? Какого хуя все узнали? — Я не говорил ничего! — в этот момент Щелкун вырывается из моих рук, а затем, испугавшись, прижимается к стене вплотную. — Никто кроме тебя сюда не заходил, братишка. Соответственно, свидетелей не было. — Да я не знаю! Да вы хотя бы посмотрите вон туда! — Щелкунов указывает бледным трясущимся пальцем в угол стены напротив туалетных кабинок. — Куда? — поддаюсь я. — Не смотри никуда, он сейчас отвлечет наше внимание и съебёт отсюда, — доносится наконец от Лиманского. Я делаю шаг вперед. Я вхожу в следующее помещение, к толчкам, спрятанным в голубых кабинках. Я уже давно без проблем отличаю лжецов от тех, кто даже не пытается соврать. И что бы там не утверждали Егор с Андрюхой, Щелкун более адекватный, чем кажется. Перемещая взгляд на стену, замечаю в ней круглую дыру диаметром сантиметров в двадцать. Почти у потолка. Она застеклённая. Стекло прозрачное. Почему я сразу не заметил? Обычно такие дырки заклеены защитной светонепроницаемой плёнкой. Школьники по ту сторону начинают громче долбить Байдавлетову в спину. — Чё, народ? Беситесь, да? Ссыте себе в штаны, хули! — глупо смеётся Егор, сильнее упираясь на дверь и стуча по ней ладонью, задавая ритм шуму ничего не понимающих учеников. — Егор, заткнись, — строго шепчу. Он, поймав мой пристальный взгляд, сглатывает. А потом хихикает себе под нос, словно стал таким серьезным не от того, что испугался, а по приколу. Видимо, чтобы рассмешить. Меня, Лиманского. И Щелкуна, видимо, тоже. Дебил. — Ладно, мы всё выясним. Но если окажется, что об этом донёс ты или кто-то из твоих дружков — тебе пизда, — говорю Щелкунову глаза в глаза, не моргая. Лиманский, почуяв, что мы заканчиваем, резко встаёт, потирает ладони и небрежно сует руки в карманы. Я оборачиваюсь на Егора и тихо произношу: — Сваливаем. Байдавлетов кивает, считает до трёх и мигом отбегает в сторону. Школьник, который в эту же секунду давил на дверь снаружи, по инерции вваливается в тубзалет и падает на пол. — Ооооо, лооох! — с истерическим смехом орёт Байдавлетов. — Байда, сука! — хватаю его за рукав куртки, как только пролетаю мимо. — Иди уже вперед. Егор сутулится, кивает и проскакивает дальше. Я, обернувшись, бросаю прощальный взгляд в сторону оставшегося напротив кабинок Щелкунова. Следом встречаю спокойный взгляд Лиманского. Андрюха кивает мне так, словно прочёл мои мысли. Мы выходим, по пути разгребая толпу школьников. Я двигаюсь быстрее обычного. Напряжение внутри меня усиливается с каждым шагом, так как мы приближаемся к дверям класснухи. Я на полном выдохе прохожу мимо, не заглядывая в кабинет. Не хватает сил добавить в легкие воздуха. Начинаю кашлять. Вдыхаю. И ещё. И ещё чуть больше. В глазах какого-то хера начинает темнеть. Как хочется перекурить, блять… Байда идёт чуть позади, и я успеваю очень тихо бросить Андрею пару слов: — Как же он задрал… — Я понимаю. Кстати, речь не про Щелкуна, и Лиманский трезво это осознаёт. А сейчас ещё подробнее. Пару недель назад мы собирались в том же туалете. Базарили, рассказывали, как провели каникулы. Делились самыми пиздатыми и откровенно хуёвыми новостями. Это был перерыв между третьим и четвертым уроками. Самая длинная перемена. Двадцать минут. Егор Байдавлетов, мой главный кореш прошлых лет и горячо любимая непоседа, рассказывал какую-то неебически интересную историю, а на кульминации подошёл ко мне ближе, запрыгнул на подоконник рядом и полез в карман. Секунда — и он подкурил сигарету. Я ему сказал, что здесь нельзя курить. Ну бля, не по правилам. Он начал заебывать меня с больной темой. Говорит: «каким ты был в свои двенадцать — таким паинькой и остался». Начал на понт меня брать. А меня это пиздец как завело. Припоминать друзьям их ошибки и заёбы детства — это самая отвратительная и желчная вещь. Это как тыкать разумного человека в лужу, которую он напрудил в младенчестве. Человек меняется, человек учится на своих ошибках, а Байда нихера не понимает. И я, не срываясь на него по теплоте душевной, начинаю спокойно разжёвывать, дабы Егор опомнился, прокрутил в мозгах эту ебаную деталь и наконец-то всё понял. Я в очередной раз сказал ему, что старый Сашенька исчез. Я никогда его не вспомню, это же очевидно. Разве кто-то может вспомнить свои мысли в двенадцатилетнем возрасте? Кто-то может с лёгкостью перечислить мотивы собственного поведения в детстве? Тот Сашенька никогда не вернется. Теперь пришёл Александр. И он, слава чертям, уже не покинет мою обитель. И я всё это вновь разжёвывал, сам не заметив, что тоже потянулся за своей пачкой. Лиманский тоже присоединился. С нами была ещё парочка знакомых. И мы сидели, курили впятером. И тут Щелкун, сука, прибежал и затрясся, словно сейчас обоссытся. Пробежал в туалет, нихуя не заметив. Потом всё-таки остановился возле кабинок и на меня посмотрел. Увидел. Я, поперхнувшись, сразу же спрыгнул с подоконника и подошёл к нему. Припугнул, что если расскажет кому — ему пизда. Щелкунов ошарашенно кивнул, а-ля на всё согласен, лишь бы не трогали. Убежал. Я срочно всех попросил прикрыть лавочку и бычки в унитаз смыть. Благо — у одного из пацанов нашёлся дезик. Мы по одному вынырнули из помещения, последний всё забрызгал этим липовым освежителем. И всё. И ничего не было. Но кто-то, сука, донёс. И это вполне естественно, что первым делом мы подумали на Щелкуна. * * * Мы с Лиманским сидим на бетонных перегородках возле запасного выхода из школы. Байдавлетов затерялся в толпе. Он, вероятнее всего, понял, что нам с Андрюхой надо одним перетереть. Так странно, что я напрягаюсь по поводу курева в туалете и до сих пор ломаю голову из-за того чёртового дня, а сейчас просто так сижу и втягиваю дым прямо при входе. — Нам ничего не будет, — произносит Лиманский. — Ну да. Только, на минуточку, сегодня будет разговор. Класснуха же намекнула. — С нами просто проведут нравоучительную беседу. И то, если ей удастся доказать. — Хуй бы там побрал. А если директору сообщат? — Не сообщат. Тогда пизда настанет класснухе. Не уследила. — Да с чего бы ей пизда? Мы в десятом, алло. Мы не пятиклассники. — Самый наихудший вариант — социальный педагог. Мы курим, я перебираю пальцами попавшиеся под руку камушки. На языке терпкий вкус сигареты. Известняк сырой после дождя. Хочется погрызть мела. — Но Байдавлетов, сука, только хуже делает. — Если честно… — начинаю вдруг я, осознав, что Лиманский поднял вполне важную для меня сейчас тему. — Ну? — Хочу его отшить. Заебал. — А сможешь ли? — Бля, вот и хрен-то в том. Сколько лет мы корешимся? Уже года четыре будет. Наверное, стоит перетереть с ним нормально. Только вот… Бля, я не знаю. Такое чувство, что мы взрослеем, а вот он — нет. Такое чувство, бля, что ему не шестнадцать, а лет десять, сука… Как бы ты поступил? — Отстранился нахуй. Чтобы больше не впутываться в эти глупые ситуации. Лиманский скидывает бычок за ту сторону, в холодные кленовые листья. Я чувствую тремор рук. Похожий испытывал сегодня, когда держал Щелкуна. Не понимаю, в чем ебаная причина. — Ты прав. — Ну, — отзывается Лиманский. Снова пошёл дождь. Мы спрыгиваем вниз и перемещаемся в школу. * * * Пиздец начинается сразу после шестого. Был как раз урок алгебры. Звонок. Ученики поспешно готовятся сбежать. Я уже держу сумку наготове. Вещи были запиханы ещё минут за пять до конца. — Лиманский, Байдавлетов, Бельский! Подойдите сюда. Сука. Когда все испаряются и класс пустеет, Галина Сергеевна начинает: — Присаживайтесь, пожалуйста, за первые парты. Мы угрюмо киваем и опускаем задницы за парту перед ней. Байдавлетов, струсив, прячется за нашими спинами. Он прыгает за вторую. — Егор, ты хорошо расслышал? — Да, Галина Сергеевна, — покорно отвечает Байдавлетов. Он сползает и садится за первую на втором ряду. Неловкое молчание. Я вижу, как она готовится с нами заговорить. Собирается с мыслями. — Ребят, вы понимаете, что курение в школах запрещено? — Да, конечно, — отвечаем почти в унисон. — До меня дошла информация о том, что вы периодически курите в туалете. Это правда? — Нет, — сразу отвечаю. Периодически? Хуя себе заявление. — Это ложь, — подтверждает мои слова Байдавлетов. Лиманский молчит. Дальше начинается какая-то мантра, которая заставляет меня почти отрубиться. Курение — вещь плохая. Люди, практикующие ежедневное курение, плохо заканчивают. Зависимость возникает на всю жизнь. Проблемы с дыхательной системой. Рак лёгких. Галина Сергеевна сдаётся практически сразу же. Я думал, всё будет куда серьезнее. Правильно Лиманский подметил. Нужно чаще прислушиваться к его словам. Класснуха заканчивает и готовится нас отпустить. Напоследок предупреждает, что в следующий раз позвонит родакам. Или сразу пойдет к директору. Мы поднимаем задницы, заливаем смущёнными взглядами пол, и тут она произносит: — Ну ладно Бельский. Ладно Байдавлетов. С ними уже всё понятно. Андрей — вот от тебя я никак не ожидала. Ты ведь хороший парень. Ты ведь почти отличник. — Это вряд ли, — скромно отвечает Лиманский. — А я сравнивала твои оценки за предыдущие года… Не бери пример с друзей. У тебя светлая голова и трезвый ум, Андрей. Лиманский вновь кивает. А я не могу перебороть ебаное чувство, которое на секунду режет все внутренние органы. Я первым убегаю из класса. Я не дожидаюсь Байду и Андрюху. * * * Я бегу из школы по направлению к первому жилому кварталу. Спускаюсь от него в маленький овражек и ступаю на еле протоптанную тропку — по этому пути в разы быстрее добежать до проезжей части, за которой… Стоп. Останавливаюсь. Понимаю, что дерьмово поступил. Дебил, демонстративно погнавшийся сам от себя. От досады плюю себе под кроссы. Разворачиваюсь и поднимаюсь обратно — только по другой тропинке. На этом пути мне всегда встречается старая добрая лавочка. Вот же она. Присаживаюсь на неё и закуриваю. Смотрю теперь вниз на практически забытые места, где я изредка появлялся, будучи ещё в начальной школе. Вдалеке замечаю бывшую библиотеку, а следом за ней — тот самый магазин текстиля, в который меня периодически затаскивала мать, забивая на то, что я совсем не горю желанием томиться с ней у прилавков и в очередях. Помню это, поскольку больше любил библиотеки и просил оставлять меня там, на что получал отказ за отказом: «маленький ещё, потеряешься». Хотя… В магазинах текстиля тоже была одна прикольная штука — трехметровые шторы, в целые ряды свисающие с потолка. Можно было убегать от матери и заматываться в них, кружась вокруг своей оси, а затем получать оплеуху и от матери, и от продавцов. Блять, вспоминаю сейчас об этом, смеюсь, кашляю и давлюсь дымом. Наблюдаю снова. За магазином расстилаются всё те же заросли, чуть дальше перетекающие в болото — кстати, это почти не заметно на глаз. Отсюда уже не видно, но за болотистой местностью всё еще должно находиться одно интересное местечко. Пять лет назад я впервые пробрался туда. Пять ли? Может, лет шесть. Может, мне было десять. Может, я был не один… Может… В очередной раз меня охватывает то ли испуг, то ли ненависть. Но к чему или к кому — я просто не могу разобрать. Я не могу осознать причины, из-за чего руки в очередной раз начинают трястись. А в голову вливаются странные воспоминания — словно и не мои они вовсе.

«Влад легонько пихает меня в плечо: — Саш, они ведь дураки. Самые настоящие. А у нас голова на плечах есть. — Может быть… — Пусть что угодно говорят и что угодно делают — не верь их словам. Ты не лузер. — А кто же? — Ты пятёрочник, Саш. И у тебя всё будет хорошо. То, что мы не дружим ни с кем в школе — это не главное. Мне мама так объясняет. — А мне папа так говорит. — Ну вот. Ты просто не слушай этих мальчиков. Они если плохие слова говорят или плюются — ты мимо проходи. Как будто не услышал. Это мне бабушка так говорит. — А у меня нет бабушки. — Но у тебя есть папа и мама. — А ещё кот. А ещё мне скоро будет одиннадцать лет. Мне подарят компьютер, если я четверть на отлично закончу. Это только надо математику подтянуть. — Ты пригласишь меня на день рождения? — Конечно…»

Какая же глупость. Давно забыто… Напрасно стараюсь вынырнуть из воспоминаний — всё равно не могу успокоиться. Пытаюсь перевести мысли и зацепиться за что-то живое, за настоящее, за текущее… От досады бью кулаком по скамейке, только забываю разглядеть, куда прицеливаюсь — по костяшкам тотчас же бьет резкий болезненный импульс — кажется, я промазал и попал по плохо вбитому гвоздю. Но хотя бы в себя пришел. Иду обратно. С костяшек капает кровь. Случайно ширкаю рукой об куртку. Я отстираю её дома. Ева будет спрашивать, но я навру, что подрался. Она любит слышать о том, что я с кем-то дерусь. Ей нравится гулять с крутым мальчишкой из двенадцатой. Ева без ума от того, что меня считают авторитетом. Парни ждут меня у входа. Лиманский видит мою напряженную физиономию. Егор Байдавлетов копошится в своей сумке и одновременно бубнит ему что-то. Как только я подхожу, они сразу вспыхивают с вопросами, мол, что произошло и какого хера я дал дёру. Сказать им уебищную правду я никогда бы не рискнул. Не нашел ничего более подходящего — просто выложил первое, что попало на язык: — Я догнал Щелкуна. Бля, меня просто выбесила эта ситуация. Вот какого хера мы должны были сейчас сидеть с раскрасневшимися мордами? Мы же предупреждали его. Блять, по-человечески просили… — Да ладно? Ты с ним поговорил? Вот красава! — задался радостью Байдавлетов, хлопая пухлой ручищей по моей спине. — На мой взгляд, это всяко лучше, чем терпеть его доносы, — предполагает Андрюха. — Ну, — соглашаюсь. — Почему я не видел этого? Почему ты не взял нас с собой? — допрашивает меня Егор, вразвалочку шлепая за нашими спинами. — Я не пиздил его, если ты об этом. Мы просто поговорили. — А рука? — Рука? — тотчас вспоминаю про царапины на костяшке, рассматриваю их и показушно удивляюсь. — Хера… Видимо, это я случайно, — уворачиваюсь от лжи насколько могу, — блять, кровь нихера не отстирается… — Если бы я пошел с тобой — помог бы с ним поговорить, — продолжает Байдавлетов. — Вряд ли ты бы помог Сашке, — усмехаясь, добавляет Лиманский, — я скорее хотел бы посмотреть на то, как ты убегаешь от Щелкуна, до смерти напугавшись его приступа астмы… — Да ты прикалываешься! Я улыбаюсь, медленно погружаясь в их разговор в качестве слушателя. А потом мы какое-то время идем, ни о чем друг у друга не спрашивая. — Ты всё правильно сделал. Один на один, — говорит Андрюха. Молча соглашаюсь. — Мне кажется, Андрюха прав, — добавляет Байдавлетов. — Вот только Егор… — решаюсь сказать, поскольку Байда в коем-то веке согласился с нами, — пожалуйста, перестань в подобных ситуациях вести себя как идиот. — Например? — Вспомни, что было сегодня в туалете… — А что было? До Егора опять не доходит. Мы обреченно переглядываемся с Андрюхой. Лиманский в очередной раз закатывает глаза. — Уже забыл? Ладно, проехали, вспомним другое… Кто на прошлой неделе в столовой картошкой кидался в пятиклассников? — Они сами меня подначивали, алло… На этом Байдавлетов заканчивает, больше не находит слов и поджимает губы. — Нам твои приколы не особо заходят, честно. Я снова переглядываюсь с Лиманским. — Повзрослей, чувак, — произносит Андрюха, как только понимает, что мне больше нечего сказать, — ты ведь ясно понимаешь, о чём мы. Тебе самому станет легче. Чувствую, что Байда теперь надуется. Будет зажатым, неразговорчивым… но, что самое приятное для меня — тихим. Я люблю в Егоре сорванца и приколиста, но эти дерьмовые шуточки и любовь к зажиманию лохов я в нем не перевариваю. Он должен был услышать это, так или иначе. Почему я соврал про разговор с Щелкуном? Хотел, чтобы парни от него отвязались. Я не мог сказать этого прямым текстом — сочли бы за слабость или трусость. Бля, да я и не дуюсь на Щелкунова. Я вообще до конца не верю, что донёс конкретно он. Возможно, из женского кто-то подсмотрел. Держу пари, какая-нибудь Катя, Аня или Танька, с которой у нас из разряда «не сложилось» или «три свидания — и до свидания». Из тех, кто ненавидит, слить мог кто угодно. Всё дело в том, что даже если это Щелкун — своё он уже получил. Сегодня, в туалете. И ещё один раз до этого. И я больше не хочу. Не могу с ним связываться. Он дико напоминает меня в мои двенадцать. И лучше я забуду об этом. Выброшу из головы. И Щелкуна, и Влада, воспоминания о котором всё чаще начали всплывать в моей голове… Мы ускоряем темп. Вихрем мчимся в сторону улицы Январских дней, а затем шагаем ровно по прямой. Оттуда по крутым улочкам сбегаем вниз, оставляя позади всё ещё жилые кварталы из деревянных двухэтажных домиков, расстояния между которыми составляют не более пяти метров. Обходим забор, а потом движемся в сторону пирса. Ветер целует меня в макушку, а я сильнее натягиваю на голову капюшон. Байдавлетов первым перелезает сквозь металлические прутья-перегородки, запрыгивает на первую бетонную плиту и вскарабкивается выше, на следующие, а мы забираемся вслед за ним. Минута — и мы на верхушке заброшенного причала. Ева с Ямайкой уже поджидают нас там. Ямайка совсем исхудала, оживленно глядит в нашу сторону. У неё щёки раскраснелись от холода. Ева снова в своей телогрейке из прошлого века. Куртка размера на два больше. Большая часть лица обмотана шарфом. В этой капусте я пытаюсь разыскать что-то, похожее на её голову. Но пристальный взгляд черных глаз находит меня раньше. — О, Беркут! — приветствует Еву Байдавлетов, подлетая к ней на полном ходу. С Ямайкой Егор уже месяца два не здоровается — они перестали ладить. Я киваю обеим, Лиманский приближается последним и присаживается рядом с сестрой. — Как тебе новая хата? — спрашиваю у Ямайки. — Андрей тебе ещё не говорил? — отвечает она. — Да бля, я рассказать не успел. У нас соседка по ночам в стену стучит и воет. Я улыбаюсь, перевожу взгляд на Ямайку, желая увидеть её реакцию на рассказ Андрюхи. — Не то слово… это просто треш, — коротко бросает она. — Зато по деньгам вышло на половину дешевле, чем мы за предыдущую платили. — Я платила, — продолжает Ямайка, — Андрей уже просрал свои средства. — Потому что на жилье родители переводят тебе, а мне оставляют только на еду и карманные расходы. — Тем не менее, я покупаю еду на собственные деньги и кормлю тебя. — Ну ладно, ладно. Базара ноль, — Лиманский сводит ладони в кресте, делая вид, что забирает свои слова обратно. Приземляюсь рядом с Евой, она опускает голову мне на плечо и продолжает слушать Лиманских, спрашивая: — А почему соседка стучит по ночам? Ямайка смеется, Лиманский отвечает за неё: — Потому что она шизанутая. — Да, не то слово. Но мы не знаем, что с ней. Мы боимся её, — продолжает Ямайка. Ева втихаря просовывает холодную ладонь через мою куртку, протискивается пальцами, пытаясь проникнуть под рубашку, и бегает ледяными пальцами по моему животу. Раз. Два. Три. По спине пробегает стая мурашек. Это скорее от неожиданности и холода. — Тсс, — я оборачиваюсь к ней лицом и тихо шепчу, — не сейчас. — Это просто так, — отвечает Ева, чуть отгибая шарф, чтобы я её расслышал. — Беркут, ты сегодня училась? — спрашивает Байда. Он поворачивается к нам, и мы с Евой прижимаемся друг к другу, чтобы Егор не смог рассмотреть, где находится её ладонь. — Нет, — отвечает она, — я не выспалась. Ночевала у Ямайки. Стоп. Что? — Андрюх, вы без меня уже собирались у вас дома, а я только сейчас об этом узнаю? — Это было новоселье, — отвечает мне Ямайка. — Но почему меня не пригласили? Гробовая тишина. — Действительно, а меня? — спрашивает Байдавлетов. — Это была небольшая тусовка. Она образовалась случайно. Мы пересматривали первую часть «Голодных игр», а потом легли спать. — А почему ты не выспалась? — задаю вопрос Еве. — Потому что это было в три часа утра, — недовольно ворчит Беркут, подкуривая сигарету. — Андрюх, а ты какого хера выспался? — Так… всё, — после короткого молчания выдает Лиманский. Он накрывает лицо руками и принимается ржать хрен знает по какой причине. Все улыбаются. Я один не понимаю прикола. — Бог мой кот, что за хуйня происходит? — спрашиваю. — Всё нормально, — всё-таки отвечает Андрей, успокоившись, — я не знаю, почему я засмеялся. Практически дошло. Отчего-то давлюсь смешком. Взяв пример с Евы, тоже закуриваю. Проблемы текущего дня медленно испаряются. Они утекают куда-то за пределы района, а я продолжаю следить за четкой полосой горизонта, всматриваясь в огни города на противоположной стороне. Мы беспечно треплемся о всякой херне, Егор рассказывает девчонкам про Щелкунова. Хотел унять его, но в очередной раз убедился, что Байду хуй остановишь, когда ему пиздец как хочется доложить о произошедшем. — Ты же заберешь сегодня мой зарядник? У меня нет сил возвращаться на проспект, а ты живёшь недалеко… — спрашивает Ямайка, нагибаясь ко мне через Андрея и говоря вполголоса, чтобы никто не расслышал. — Через сколько она заканчивает? Мы оба понимаем, о ком говорим, но для чего-то пользуемся местоимениями. — Через два часа. Я молча киваю. Для чего-то обновляю вкладки на телефоне. Проверяю контакты. Да, номер сохранился. Приходит черёд смотаться до ближайшего магазина, поскольку у меня с Лиманским кончились сигареты. Я сразу же прощаюсь — нужно вовремя успеть сгонять до Янкиной шараги за её проводом. Байду оставляем с девчонками, он до сих пор горит своими глупыми историями. Егор притирается к Беркут, невольно заставляя слушать себя и Ямайку. Мы с Лиманским спускаемся вниз и быстрым шагом сворачиваем обратно к дороге. — На самом деле я тоже не выспался, — начинает вдруг Андрюха. — И? — По этой причине я половину дня вел себя как упоротый баран. — В каком месте? — тут же вырывается у меня. — К примеру, когда Галина Сергеевна заладила, что я почти отличник… Кстати, хрен там, я никогда отличником и не был, она напутала что-то. Я вообще к тому, что не стоило мне соглашаться… — Ты это к чему? — Сань… ты думаешь, я не понял, по какой причине ты съебал? У меня встаёт ком поперек горла. Я в сотый раз за день отчего-то не могу сглотнуть. Мы идём и молчим. Я не знаю, что ему ответить. — Ты ведь не говорил с Щелкуном после школы, правда? — Я словами просто так не бросаюсь, — отвечаю быстрее, чем успеваю подумать. — Ну ладно. Я просто часто думаю о том, что… — Что? — Что ты до сих пор переживаешь. — Я? Переживаю? Да брось… Что было у никчемного сосунка Саши? Что было у этого жалкого отличника? У него не было ни черта из того, что есть у Александра Бельского. А что есть у Александра Бельского? Просто для сравнения повторяюсь: умение выползать сухим из воды — раз, умение красиво разрешать чужие ситуации — два, умение забивать хрен на школу и всё равно заканчивать четверти без особых проблем — три, четыре — толпа корешей из двенадцатой школы и с Большой Андреевской, которая приедет и в случае чего будет помогать мне разбираться с очередной херней, стоит только свистнуть… — Это скорее относится к пункту номер один или два. — Хорошо, тогда новый аргумент… Хм, пускай будет заебатая игра на гитаре. До знакомства с вами я считал, что музыка — вообще не моё. А теперь появилось новое стремление и новый приоритет… — Хорошо. — Аргумент номер пять… Сосунок Саша всю начальную школу бегал за одной единственной девчонкой, которая постоянно отшивала его. А теперь возьмём Александра… Ты же помнишь, до чего сильно у баб стрельнуло в одном месте, когда Сашенька перестал быть сосунком? Возьмём, например, Марию… или Таню… — я готовлюсь описать это в красках, но Лиманский вовремя тормозит меня: — Всё! Хорош, Санёк. Перестань… Я понял… — И после этого ты думаешь, что я жалею? Я никогда не буду жалеть, уж поверь мне… — Ладно, ладно. Всё пучком, — отвечает мне Лиманский. А я и знаю, что всё нормально. Всё действительно хорошо. Всё за-е-бись.