Заснувшие в скворечнике

По ночам невозможно воет в квартире. На улице ветрища, в оконной раме дыры. Я не высыпаюсь. Сплю, блять, по пять часов в сутки. Родители называют меня лоботрясом. Мол, если бы заваливался домой раньше полуночи, ложился бы спать вовремя. Ну, может быть. Мы с пацанами сидим на подоконнике в левой рекреации второго этажа. Я хочу подпалить грёбаные нитки на занавеске. Но нельзя. Какого-то хера начал задумываться о таких вещах. Трезвею. Но эти беспокойства раздражают меня куда больше. Они взялись практически из ниоткуда. Нас трое: Андрюха Лиманский, я и наш армянский дружище, Самвел Барситонян. Я качаю ногами в такт врубленного Самвелом трека, Андрей устало глазеет по сторонам в своей любимой позе, скрестив руки на груди. Мы обсуждаем последние школьные новости, невзначай вспоминая нравоучительные монологи Галины Сергеевны, а затем Барситонян вдруг спрашивает: — А чё Байда, кстати? — Да хуй пойми, — отвечаю. — Я слышал, что вы подрались. — Бредишь? Посрались просто. Боже… Как же быстро по школе расходятся сплетни. Лиманский сидит рядом и смотрит теперь на нас ошалелыми глазами — он и сам охуевает. Затем Самвел пытается уточнить у меня, в чем причина наших с Байдой разногласий. Но побаивается. — Всё нормально, мы с ним перетрём ещё, — в нужный момент отвечает за меня Андрюха. — Ну ясно. А чё, кстати… Правда, что ты с Евой Беркут сейчас гуляешь? — Они месяца три уже, если не больше, — комментирует Лиманский, зная, что я ненавижу базарить за личные темы. — А чё, глаз на неё положил? — спрашиваю, ухмыляясь. — Да не, Санёк. Ты не думай. Я просто так, — Самвел пожимает плечами. Такие странные вопросы. Обычно мне их не задают. Обычно всё видят своими глазами и молча предполагают. Видимо, Барситонян захотел убедиться. И да: я понятия не имел, что он может быть знаком с Евой. Или слышал о её существовании. Тут как раз Байдавлетов проходит мимо. Спешит на урок после курилки. Он теперь каждый раз ускоряет шаги, когда меня на горизонте видит. Думаю, он на меня надулся. Или ему всё-таки стало стыдно за свой пиздёж. Я даже и предположить не могу, о чем Байда сейчас может думать. Не считаю себя виноватым. Бог мой кот, я несколько раз говорил с ним на эту тему… Я его русским языком просил перестать всякую хуету нести. А он не понял. Мы больше не пересекались, даже курим теперь по очереди. А если проходим рядом, то у него сразу взгляд в пол или по сторонам. Я боялся посмотреть на него только в первое время, пока мандраж не сошёл. Теперь прохожу по коридору, слежу за его взглядом. А Егор боится. Отворачивается. Мне кажется, он всё понимает. А я понятия не имею, что с ним решать дальше. — Что думаешь? — спрашиваю на перемене у Лиманского. Мы вышли на крыльцо первыми. Первыми успели обогнуть школу и укрыться за подсобками у футбольного поля, чтобы выкурить по сигарете. — В одном уверен точно, проблем теперь будет меньше. Я усмехаюсь. Сразу понимаю, к чему Андрюха клонит. Как говорится, нет Байды — нет и пиздюлей. От учителей и не только… — Думаешь, он осознает? — говорю. — До сих пор на это надеешься? — Мне кажется, он обиделся. Или стрёмно ему — может быть, он всё осознал. Да и я, блять, тоже хорош… — Тебе стыдно? — подкуривая, спрашивает Лиманский. — Только перед твоей сестрой. — Ей не привыкать, ты же знаешь. — Ага. — Если честно, ей понравилось наблюдать за тем, как Байда стонал. Но больше ей понравилось то, что ты ему напоследок сказал. Янка призналась мне тем же вечером, — напоследок Лиманский кидает глупую усмешку. — Ой, блять… Андрюх, давай забудем. — Давай забудем, — мягко соглашается он, кивая. Первое время я думал, что Егор начнёт мне мстить. Странно, что этого не произошло. Либо до него дошло, либо он серьёзно обиделся, но до него не дошло ровным счётом ничего. Больше ставлю на второе. Я всё чаще задумываюсь о том, что мы не поняли друг друга изначально. В школьной столовой выдают порции жидкого картофельного пюре с котлетой. Я прыгаю за длинную скамью, с трудом просовывая в отверстие между столом ноги. Лиманский падает рядом. Позже к нам заваливаются все одноклассники. Мы рассаживаемся длинными рядами справа и слева вдоль нашего стола. Напротив меня сидит Танька. Случайно наступаю ей на ногу… Столы, сука, слишком узкие. Она делает вид, что смутилась, а я извиняюсь. Она ухмыляется и касается своей балеткой моей коленки, как бы специально пачкая её. Я нагибаюсь, чтобы отряхнуть. Пихаю её по мягкой ляшке. Она смеётся. Я отворачиваюсь. Болтаю с Самвелом, Витьком и Андрюхой, не в силах запихнуть в себя больше половины этой отвратительной картошки. Запивать приходится киселем. Его вдвойне ненавижу. Он вечно с какой-то противной плёночкой. Чуть позже приходит Щелкунов. Он, украдкой следя за моей физиономией и за парнями, сидящими рядом, пятится назад, а потом останавливается ровно у бетонной колонны, окрашенной в бледно-голубой цвет. Щелкун буквально вжимается спиной в колонну, а потом выдыхает, находит лишнюю порцию и присаживается с краю. Однокашники жрут, смеются, пихают и перебивают друг друга. Мы сидим безжалостной толкучкой. Блондинка Лена Астафьева локтём подпихивает меня в бок. Случайно или нарочно? А затем — снова. Точно специально. Я оборачиваюсь к ней и говорю: — Детка, ты совсем страх потеряла? — Приятного аппетита, Бельский, — с кокетливой полуулыбкой отвечает она. Под столом я перетаптываюсь с ноги на ногу, коленки не в силах бороться с тряской. Меня дёргает всякий раз, когда она вот так делает. Я не хочу благодарить Лену, я не хочу ей отвечать. Она снова поворачивается ко мне и поправляет указательным пальцем прядь волос, когда я наклоняюсь к тарелке. — У тебя волосы в тарелку падают, Саша. Она ненароком касается моей шеи, пытаясь заправить эту прядь за ухо. Ну блять. Становится непривычно и щекотно. Я прижимаюсь щекой к этому месту, напрягая плечи. Дебильный рефлекс. — Она тебя хочет, — шепчет мне на ухо Лиманский. — Иди в жопу, Андрюха. Лиманский затыкает себе рот ладонью, заливаясь глухим саркастическим смехом. Я пихаю его в бок. Подумаешь, блять. Мы с ним трещим вполголоса ещё какое-то время. Астафьева делает вид, что не подслушивает. А я чувствую, что наоборот. Я допиваю этот чертов кисель, стараясь проглотить, а не выплевать его прямиком под лавку. С грохотом ставлю стеклянный гранёный стакан рядом с порцией отвратной картошки. Ловлю взглядом Щелкунова. Совершенно случайно оборачиваюсь к нему лицом. Вижу новую картину. К нашему столу подошёл Егор Байдавлетов. Наблюдаю: сейчас Байда заметит, что свободное место осталось только рядом с Щелкуном. Мы сидим вплотную, ему чисто физически втиснуться больше некуда. — Пошли? — спрашивает Андрюха. — Погоди, — шепчу. Лиманский следит за траекторией моего внимательного взгляда, а затем вновь спрашивает: — Серьёзно? — Да. Мне интересно, куда он сядет. Байдавлетов будто бы опять боится посмотреть в мою сторону. Тут как раз вскакивает Астафьева со своей подружкой. И у Егора образуется два варианта: либо двигать вместе с порцией к нам, либо сесть с Щелкуном. Отсчитываю секунды. Три. Два. Один. Ноль. Байдавлетов, будто прикусив себе язык, неприязненно водит взглядом из стороны в сторону. Озадаченно потирает вспотевший висок ладонью. К слову — он вспотел не из-за нас, он сам по себе периодически потеет. У него гипергидроз. Егор смотрит на Андрюху Лиманского. А следом — на меня. И вот тут я начинаю догадываться: нет, он нихуя не понял. Но обиделся. Это презрительное негодование, направленное в мой адрес. В конце концов он психует и съебывает из столовки. — Ну пизда, — комментирую. Щелкун с подавленным выражением лица ковыряется вилкой в тарелке. Нет, его никто не испугал. Думаю, что Щелкун даже не заметил ничего. Не видел, как Байда к нему подходил. Просто Щелкун такой всегда. Растерянный и затравленный. Нет, не другими. А самим собой. Самим собой. Я знаю, что это такое.

«Звонок! Ура, наконец-то. Сегодня пятница. Это значит, что приедет кока! Будут чипсы, пепси и приставка. Я закладываю в ранец учебники. Егор Байдавлетов проходит мимо моей парты. Быстро перелистываю тетрадку к самому началу. Или не стоит? А было бы здорово, если бы он увидел. Мне кажется, ему понравится. Мне же нравится то, что я пишу. — Тимуру подарили щенка! — кричит Егор Байдавлетов. Он рассказывает не мне, а Сашке Веретянникову. Но я тоже оборачиваюсь. Егор никогда ничего мне не говорит, но я знаю, что если он что-нибудь говорит, это значит, что он хотел бы, чтобы об этом услышали все. — Пойдём смотреть! — кричит Веретянников. — Пойдёмте! — кричат другие мальчишки. — А мне можно? — Саша, пойдём! — говорит Лена Астафьева. И мы всей гурьбой мчимся с уроков прямиком к дому Тимура Лазарева. Тимур старше нас всех, ему уже десять. Мне нравится, что мои одноклассники старше меня. Мне кажется, что это здорово, если они разрешили мне пойти вместе с ними. Это значит, что они дружат со мной. — Можно подержать? — спрашивает Андрей Лиманский. — Конечно! — отвечает Тимур. — А мне? У меня тоже есть щенок, девочка! Её зовут Аврора, — говорит Лена Астафьева. — А у меня есть кот! Его зовут Персик! Но меня никто не слышит: все по очереди передают из рук в руки маленького лабрадора. Он такой смешной! Такой веселый! — Саша, ты боишься? — спрашивает Лена. — Нет! Я беру щенка на руки. Он тёплый, игривый и добрый. Виляет хвостиком. — Тимур, как ты его назовёшь? — спрашивает Егор. — Майк! — отвечает Тимур Лазарев. Я держу в руках маленького Майка. — Майк, ты хороший пёсик, — произношу, лаская его за ухом. — Я учу английский, в английском Майк можно произносить как Майки, — говорит Лена. — Майки, Майки! — кричат одноклассники. Резкий сигнал. Рёв подъезжающей машины. Мы замечаем слишком поздно. Отскакиваем от проезжей части… Последний оглушающий гудок водителя. Мчусь к подъезду, за остальными… Оступаюсь. Падаю на асфальт, не в силах удержать равновесие. Я запнулся об канализационный люк. Лежу. Прихожу в себя и кое-как пытаюсь встать. Мгновение. Ничего не понимаю… Ребята что-то кричат! Все они рвутся ко мне. Помогите, пожалуйста! Я ушиб колено! Но нет. А где же собака? Майки! Майки, друг! Тёплый щенок лежит возле меня. Он выпал из моих рук, когда я падал. Он жалобно скулит. Не может встать. Кажется, он сломал лапу. — Что… Что ты наделал, Саша?! — Саша, что ты натворил?! — Это всё — Бельский! Это всё — он! — Бельский, как ты мог?! Встаю. Лена держит в руках собаку, направляя свой гневный взгляд в мою сторону. Все они смотрят на меня. Все они. Что теперь будет? Я хотел сказать ребятам, что это вышло случайно, но… Но нет. Они ненавидят меня. Они ненавидят меня. Тимур хочет ко мне подойти. Что он сделает мне за это? Нет, нет. Не надо! Я не хотел! Они не поймут! Они подумают, я назло всё это сделал! Но это не я! Не я! Я хотел что-то сказать… хотел сказать… Я убегаю. Разворачиваюсь и бегу по направлению к собственному дому. Они бегут за мной. Я нахожу в кармане ключ от домофона. Я быстрее ветра. Быстрее пули. Майки, я не хотел! Я не хотел, дружище! Прости! Это вышло случайно!»

И вот опять. Снова. Пальцы немеют, еле удерживая тлеющую сижку. Лиманский сидит на крыльце школы, уселся задницей на ступени. Он болтает по телефону. Из разговора я понимаю, что Андрюха беседует с Ямайкой. — Как у Ямайки дела? — спрашиваю, когда он кладёт трубку. — Нормально. Правда, бабосы на нуле. А через неделю придётся платить за хату… — Родакам скажите… — Надо бы. Она всё пытается корчить из себя самостоятельную. Ей стипуху платят. — Да ну? Я думал, она без стипухи. Охуенно, не знал… — Ну, — кивает Лиманский. — Слушай, а это варик… Может, после одиннадцатого к ним поступить? — Она хорошистка, — Андрей усмехается, — думаю, нам с тобой не светит получать стипуху. У меня всё равно в четверти тройки будут, что бы там не говорила Галина Сергеевна… Напряжённо тру щёку, озадачившись теперь мыслью по поводу будущего поступления. Давно хотелось бы свалить от родаков и жить на стипендию. Всё-таки жаль, что не съебал после девятого. — Что щёку трёшь, Сашка? Всё ещё болит? — с тёплой издёвкой выдаёт Андрей. — Хорош стебаться, — занудно отвечаю. О да. Лиманский был единственным, с кем я решился поделиться этим гнусным инцидентом. Как будто бы это я виноват, что у его сеструхи такие дикие подружки. — Вы больше не пересекались? — Всего пара дней прошла, когда бы я успел? — Планируешь? — Оно мне надо? — я небрежно отхаркиваю в сторону. Фу ты блин. Нашёл, о чём вспомнить. — Что-то мне подсказывает, что ты сам виноват. Вот скажи… — он вдруг наклоняется и смотрит мне в глаза, будто бы до сей поры обдумывал это и только теперь счёл важным спросить напрямую. К слову, я уже опустился к нему на ступени и сижу, сижку в зубах пожёвывая. — Ну? — Что ты ей наплёл? — Я ей наплёл? Боже, Андрюха, давай по чесноку… всю эту херню затеял ты. — Я? — переспрашивает он с внезапно проявившейся улыбкой на лице, словно уверен в своей правде, но и мою версию был бы не прочь прослушать, — объясняй. — Какого чёрта ты сказал ей в тот день, что я хочу поговорить? И озадаченно смотрю на него в ответ. Лиманский задумчиво оглядывает школьный двор, футбольное поле и компанию хипстеров, зависающих сейчас на турникетах, а затем отвечает: — Будем откровенны. С дуру ляпнул. Но Алисе и самой хотелось с тобой перетереть, я это почувствовал. — О чём перетереть? — Откуда мне знать, Санёк… Этих девчонок не поймёшь. Я только сказал ей, что ты на лавку удрал. Может, я слишком импульсивно это преподнёс — я же подумал, у тебя опять крыша поехала… А она и давай вертеться в твою сторону, спрашивать… Вот я и сболтнул. К слову… я же и сам не знал, о чём ты хотел с ней поговорить, — и он вдруг переходит на серьёзный полушёпот, — слишком личное, или расскажешь? Поймал себя на подозрительной мысли. Моё дыхание в какой-то момент перешло на рваное — может, я отчаянно захотел вдруг вспылить, выплеснуть затаившуюся внутри агрессию на эту импульсивную девчонку. Практически нашёл подходящий момент. Рядом сидел единственный человек, доверять которому я мог целиком и полностью. О чём бы я сказал? О том, что меня озадачил ход её мыслей, но я побоялся признаться в этом и спустил всё на похуй? О том, что за сутки до этой ситуёвины Ева не обнаружила фенечку на подложке пробковой доски с фотографиями? И я просто поймал для себя повод… — Это фигня полная, честно. Забей, — закончил я и разом проглотил все остаточные мысли. Стянул рукав чуть выше и дотронулся до фенечки. К слову, я нашёл плетеный браслетик спустя пару минут после пропажи. Видимо, в карман по ошибке сунул, когда с Апреловой в коридоре прощался. Когда смотрел, как она пытается в свои башмаки ноги всунуть. — Без проблем. Забылся совсем. Кажется, я о другом планировал у Андрюхи спросить. Озадачился очередным флешбеком и собирался запустить удочку для прояснения своих же воспоминаний… — Слушай… помнишь Тимура? Нашего одноклассника. Как его там… — Тимура Лазарева? — моментально вспоминает Андрюха. — Ага, так точно. — Помню. А что? — Он же в другую школу перевёлся? — Ну да. Я прочищаю горло. Тяну время, поскольку не совсем знаю, стоит ли задавать следующий вопрос. Надеюсь, всё это просто померещилось. Почудилось. У воспоминаний есть срок годности — возможно, мой мозг воспроизвёл фальшивый момент, в котором от настоящей памяти остался лишь сгусток, напичканный додуманными диалогами и событиями… — Если мне память не изменяет, из-за меня? — Перевёлся-то? — Ну да. — Нет, — сдавленным тоном продолжает Лиманский, — я не помню подробностей, да и есть ли смысл об этом вспоминать… Я молчу. Наблюдаю за тем, как клубы сигаретного дыма вьются над нами и уносятся выше. Мы закурили по второй. * * * Самое непривычное — это когда твои же воспоминания кажутся тебе мемуарами занудного неудачника. Ты прокручиваешь в башке флешбеки, но не веришь в их правдоподобность до конца. Они словно напичканы слухами, передающимися образом игры в «глухой телефон». Они подобны кривым картинкам. На самом-то деле эти картинки рисовал ты, но спустя время тебе кажется, будто бы ты рассматриваешь работы чужого автора. Все проблемы, которые казались такими важными и больными, поскольку не было мозгов с ними разобраться, спустя время становятся траблами совершенно постороннего для тебя героя. Ты вспоминаешь его. Самые неловкие ситуации вводят тебя в смущение. Ты точно знаешь, что никогда бы так не поступил. Ты понимаешь, каким образом можно было всё исправить, но… уже поздно. Ты искренне недоумеваешь, почему он боялся других людей и не мог открыть им свои истинные мысли и мотивы. Ты не разгадаешь его загадки. Он мёртв. Он где-то глубоко в тебе… плавает хладным трупом в омуте воспоминаний. Зато теперь ты знаешь, как разрулить ту или иную ситуацию. Теперь ты крутой и рассудительный. Тебя уважают. К твоему совету прислушиваются. С тебя хотят брать пример. За твоей спиной собралась живая нравоучительная история, собранная не без помощи многочисленных подножек и болючих синяков. Я думаю, зажатый ботаник Сашка Бельский не знал многих вещей. Тех вещей, о которых теперь знает Александр. Перед выходом из школы я останавливаюсь у поста технички и смотрю на себя в зеркало. До сих пор не могу поверить, что этот парень в отражении когда-то был тем хилым ребенком с толстенным рюкзаком, набитым энциклопедиями. Почему же флешбеки принялись впиваться в мысли только сейчас? Огибая жилые кварталы, я мчусь на всех ветрах к перекрёстку равнозначных дорог, за которым находится автобусная остановка. Здесь мы с Лиманским и расстанемся. С возрастом наши актёрские роли меняются. В этом году Андрюха начал напоминать мне настоящего джентльмена. Он скромен и учтив с людьми, чего не замечалось в нём раньше — видимо, быстрее нас за ум взялся. Люди типа Андрюхи всегда немногословны, но я бы не назвал это застенчивостью. Я знаю, что Лиманский прекрасно различает, когда нужно удержать язык за зубами или, напротив, отстоять своё мнение. Одно я знаю точно. Случись что — я бы оставил возле себя только Андрюху. Ради нашей дружбы наплевал бы на добрую половину школы, с которой периодически общаюсь. Прощаюсь с ним и, развернувшись, шлёпаю в противоположный квартал. Меня уже заждалась Ева Беркут. Родители Евы возвращаются к вечеру, и у нас бывает возможность зависать в её хате до их прихода. Беркут никогда не ставит чайник, никогда не старается быть излишне гостеприимной. Никогда со мной не церемонится. Я просто прихожу, заваливаюсь вместе с ней на двухместную кровать в её комнате. Мы пялимся в потолок. Я чувствую её руку в своей… и всё чудесным образом становится нормально. — Помнишь Ваньку Мызинского? — спрашивает она у меня. Я чувствую, как Беркут проводит рукой по моим волосам. Опять собирается щупать их и приглаживать. Они вечно рассыпаются в разные стороны и пушатся, примагничиваются к рукам. — Нет, не помню. — Ну брось… Тот парень, с которым у тебя была стрела в мае. Помнишь, мы ещё тогда с тобой и знакомы не были. Это случилось в тот день, когда нас Ямайка познакомила. Помнишь? Он обосрал Юльку Петербургскую, а она общалась с Байдой. — Бля, точняк, вспомнил, — я оживляюсь, — мы с ним поговорили, потрепали его малясь, а потом ещё Байда заснял это и на ютуб выложил… — Чего? Я не знала про видео. — Бог мой кот, да ты врёшь… весь город об этом говорил. Помнишь, у Мызинского ещё косичка такая была сзади. И короткая стрижка. Он ходил по району с этой дебильной причёской. Мы его индусом кликали. — Почему индусом? — Хуй пойми. — Ну ладно, — шепчет она. От Беркут вечно пахнет ванилью. Я перекатываюсь на бок и теперь дышу в её ключицу. Чувствую, как по её плечам пробегают мурашки. Она ёжится, не пытаясь скрыть довольную улыбку. — А к чему ты про него вспомнила? — Я сегодня в центре была, в Магнит на Андреевской заходила. Он кассиром работает. Я и не знала, что ему восемнадцать есть. — Ему лет двадцать уже. — Хрена себе. Вы потрепали такого большого дядю? Беркут смеётся. — Мызинский сам был виноват… Я не могу оставаться равнодушным, если кто-то берёт на понт моих корешей. За базар отвечать нужно. Бля, до сих пор кровь в жилах закипает, как только я вспоминаю тот день… кажется, с нами были парни из двенадцатой… и… На какой-то момент я замолкаю. Ева тоже молчит. Я закрываю глаза. Не знаю, как ей это удаётся. Я думаю, мы вполне могли бы целую вечность провести на этой кровати. Она гладит меня по волосам, я практически отключаюсь… Ей достаточно просто лежать рядом, шептать мне что-то. А мне достаточно просто приходить сюда, потому что мы оба без ума от этих прикосновений. Вскоре у Беркут звонит телефон. Я сразу выхожу из комнаты, потому что Беркут терпеть не может, когда кто-то подслушивает её разговоры с матерью. Я двигаю по направлению к туалету. Когда выхожу обратно в коридор, Ева летит ко мне на всех парах и готовится прыгнуть: — Что случилось? — я легко подхватываю её на руки. — А я не знаю, — довольно шепчет мне в шею. Мне приходится донести её до комнаты, чтобы снова вернуть в теплую обитель, на то же самое махровое одеяло светло-персикового цвета. Она закрывает глаза и превращается в неподвижную поролоновую игрушку. Уже теперь всё это можно делать мне… Прикасаться к ней, трогать за волосы, покрывать поцелуями её лицо, ощущая на языке эту чертову побелку… Но её тональник весьма приятный на вкус, если честно. — Так что произошло? — Не знаю. Я счастлива. — И хорошо… Вновь тянусь к лицу Евы в попытках словить с её губ очередной поцелуй, а она резко перехватывает пальцами моё запястье: — Теперь ты носишь её на руке? — Беркут любопытно рассматривает свою зелёную фенечку. — Да. — Это так мило, — она воодушевлённо вздыхает, — больше не теряй. — Уж поверь мне, теперь я точно её не потеряю. — Хорошо. Я падаю рядом, накрывая лицо ладонями. Протираю глаза. Сон практически отступил. — Знаешь, хотел спросить… — сам себя не контролирую. Видимо, эти спонтанные эмоции побудили меня на небольшое откровение. — Что такое? — Представь ситуацию. Вместо меня ты гуляешь с робким зубрилой. Любимцем учителей, субтильным отличником, вечно стоящим на переменках в обнимку с книжками… — Кто это? — Бля… допустим, я. — Не понимаю… — Представь, что вместо меня с тобой сейчас обжимается отличник… Ева молчит первые две-три секунды, а затем принимается смеяться: — Боже… Я не хочу это представлять. — В самом деле? Да ну… Бля, ну представь, вместо меня за тобой ухлёстывает робкий, учтивый парниша… Строчит тебе тайные письма, посвящает стихи… Мечтает пригласить тебя в театр… Хлопушки смешков мечутся по комнате, поочередно срабатывая через каждую секунду. Ева радостно хохочет: — Театр? Письма? — Ага, — я киваю, — и романтичные четверостишия. — Нет, не буду представлять. Я хочу представлять только остроумного болвана, умудряющегося на лету считывать мои мысли… и красивого мальчишку, на которого половина школы точит зуб от зависти, — она зажмуривается в очередной лисьей ухмылке. — Ага, жизнерадостного бездельника… Но ты бы побрезгала заговорить со мной, правда? Если бы в тот день я вышел к тебе в толстенных очках, сморкаясь на каждом полуслове… — я осторожно усмехнулся. — Господи, зачем ты заставил меня это представить? Теперь мне неловко… — Неловко — потому что ты бы сразу меня отшила, но не хочешь, чтобы я об этом знал? — Да. — Спасибо. Всегда восхищался твоей честностью, — я чмокаю её в макушку. Ева — очаровательное, но коварное создание. Обреченно вздыхаю и вжимаюсь затылком в подушку. — Возможно, Сашенька из начальной школы был совсем безнадёжен, но… У остроумного болвана тоже есть недостатки. Думаю, у тебя было бы чуть меньше проблем, будь рядом с тобой нормальный парень по типажу Андрюхи. — Саша… — она поворачивается ко мне, желая, чтобы я внимательно выслушал. — Что? — Чувствовать стыд, вспоминая себя в прошлом — это нормально. Я тоже стыжусь… отчасти. В первую очередь, стыжусь своей глупости, но не суть… Все мы были неудачниками. В мозг вдруг закрадывается подозрительная мысль… Быть может, я и не стыдился вовсе? Тот, кому стыдно, пытается забыть и отпустить. Меня же… что-то влекло. Что-то заставляло меня вернуться назад, будто бы в далёком прошлом я умудрился утерять важную часть собственной сущности. Теперь же, повзрослев, я считал свой прежний разум омутом наивных, глупейших представлений о жизни. Но человеку всегда нужно во что-то верить… Хотя бы во что-то, иначе… смысл рушится, теряется… Незачем продолжать, если нет надежды, на которую хочется опереться… — Всё, стоп… Мне не стоило… — начал было я, но Беркут перебила: — Саша… Мне не важно, что было с тобой раньше… — Конечно, — шепчу я, перекатываясь затем на другой бок. — Саша, повернись ко мне… Блять. Ладно. Приходится поддаться. Смотрю на неё в ответ. Ева проводит ладонью по моему лицу и несколько раз нажимает на кончик носа. Я морщусь и убираю её руку со своего лица. Мне отчего-то становится не до шуток… — Ладно, мне уже пора... Не провожай, — в последний раз целую её, желая как можно скорее забыть этот идиотский разговор. Впервые шутка про занудных ботанов в моем исполнении оказалось такой неудачной. Медленно поднимаюсь с кровати, нахожу свою куртку. Рюкзак дожидается меня у входной двери. Очень тихо перемещаюсь в коридор, достаю свои кеды… Бля! Вот незадача… Где-то проебал любимый оранжевый значок. Ну ладно. Хуй с ним. Выхожу из её квартиры. Надеюсь, Беркут поймёт, что у меня крыша периодически едет. Поймёт и забудет...