Звездопад

      В свой выходной Гарри отправился в Мюнхен, в университет, чтобы официально отказаться от поступления. Смяв в кулаке лист, в котором когда-то аккуратным почерком просил зачислить себя в группу вступительных экзаменов, он брел по пустым коридорам и представлял, как мог бы здесь учиться. Заходить в аудитории, что томятся сейчас, залитые солнцем из окон, за запертыми белыми дверями. Обедать в шумном студенческом буфете, который сейчас был тих, с пустыми, сдвинутыми к стене столами и темной раздаточной стойкой.       Мысли о буфете привели к Доку. Что он вчера ел в лагерной столовой? Кашу? Суп? Пайку хлеба? Дядя говорил, его кормят лучше, чем рядовых зэков, но, судя по виду и состоянию, по заплетающейся походке, и этого недостаточно. Вот если бы он оставался нормальным членом общества, уважаемым врачом и профессором на этом факультете, Гарри смог бы пересекаться с ним в буфете. Интересно, как выглядит Док, который с аппетитом ест нормальную еду… ну, например, рагу? Или сосиски с капустой?       А лучше бы им пересекаться в аудиториях. Надо же, всего несколько недель назад Гарри не мог без ненависти вспомнить о Доке, а сейчас стоит возле стеклянной стены буфета и грезит о том, как здорово было бы у него учиться.       Неисповедимы пути судьбы. И Док томится за «колючкой», и Гарри проворонил шанс стать студентом. Кто знает, получится ли попасть в университет на будущий год. Идет война, все очень серьезно… И кто где окажется в сорок втором — неведомо.       Он отогнал печальные мысли и поплелся в библиотеку — сдать старый учебник анатомии.       — Герхард!       Он вздрогнул и обернулся. К нему шагал толстый, похожий на моржа Эгельшенке — его первый репетитор по анатомии и биологии.       — Какими судьбами? Рад вас видеть! Как дядя? — тот сыпал вопросами, не утруждаясь выслушивать ответы. Гарри все-таки вставил пару слов и объяснил цель своего приезда. Эгельшенке огорчился:       — Жаль. Но вы продолжаете заниматься? Сами?       — Нет, дядя договорился с… местным доктором. С профессором.       — Кто такой? — заинтересовался Эгельшенке. — В Охау есть профессора медицины?       — Да… в лагере.       Тот остолбенел:       — Вы занимаетесь с заключенным?       — А что такого? — обиделся за Дока Гарри. — Снапе прекрасно знает предмет. — И подумал: ну и смех — перед Доком он защищал Эгельшенке, а теперь с точностью все наоборот. Толстяк вздохнул и сказал:       — Ну, если это Снапе…       — Вы его знаете? — Гарри чуть не подскочил от волнения.       — Я его учил на начальных курсах, — поведал Эгельшенке. — Он сразу проявлял огромные способности. Да и потом… — И покачал головой: — Надо же было ему влезть в такие неприятности.       — В какие? — осторожно спросил Гарри. Но Эгельшенке оказался не особенно разговорчив, и, чтобы вытянуть из него все, он предложил угостить профессора холодным лимонадом в кафе в сквере.       — Пойдемте. Только сначала заглянем ко мне на кафедру, кое-что покажу.       Они поднялись по лестнице на четвертый этаж, и Эгельшенке отпер угловую дверь, выходящую на лестничную площадку. Гарри замер на пороге, засмотревшись на стоящий в углу желтый скелет, — он мечтал о таком, а профессор пробрался к своему столу и, грузно осев на стул, стал копаться в выдвинутом ящике.       Потом поднялся и потряс книжкой в сером переплете:       — Вот! Отдаю вам. Пригодится, тут столько ценного, сколько ни в одном учебнике нет.       Гарри перевернул книгу обложкой вверх. Это была «Современная клиническая практика», автором значился «проф. Северус Снапе». Он застыл, как громом пораженный.       — Да-да, ваш бедный нынешний учитель, — говорил Эгельшенке, выходя и выталкивая Гарри из кабинета и запирая двери. — Прячьте в сумку, ну что вы машете ею?!       В кафе Эгельшенке медленно выпил большой стакан лимонада со льдом и наконец начал рассказывать.       — Северус работал у Швабинга. Вел большую практику, делал операции. А в тридцать девятом больницу облюбовали СС. И началось…       — Что?       — Ну как что? Программа Т4. Открыли блок для инвалидов, для умственно скорбных. Ну и… Вы разве не в курсе?       — Нет, — угрюмо сказал Гарри. Эгельшенке огляделся с несчастным видом. Вокруг было пусто, за столиком под зонтом сидели они одни. Он зашептал:       — Северус отказался участвовать в дезинфекции, или, как он выразился, в геноциде. Отказался от высокой ставки. Сначала просто саботировал приказы, вышел за штат. Я думал, все обойдется, он же был любимец богов, так сказать, был невероятно полезен. Ему намекнули на возможность уволиться и уйти в другую клинику, а он не пошел. Прошения подавал Гиммлеру, и все насчет геноцида. Студентам головы морочил, критиковал евгенику. Вот и допрыгался. Сначала лишили права преподавать, а потом и вовсе... Забрали. С месяц держали в тюрьме, а потом к вам, туда.       Гарри покусывал край своего стакана. Все было настолько странно и запутанно. Он и так уже понял, что Док никакой не злодей, не преступник. Но услышанное в голове не укладывалось. Великая страна, благословенная Германия уничтожает своих. Как вообще такое может быть?       На работу назавтра он приехал на велосипеде — и думал дорогой так, что чуть не сломал мозг.       Док встретил его утомленным взглядом. Он сидел за столом, подперев щеки кулаками.       — А что, у нас сегодня нет работы? — осторожно спросил Гарри. Надел халат и, с трудом изогнувшись, кое-как стянул завязки.       — Пока нет, — не сразу ответил Док, пристально глядя на него.       Секунды три они молча играли в гляделки, потом Док вздохнул, а Гарри опустил глаза на свои сандалии.       — Зря приехали, — пробормотал Док, отчего-то разглаживая на себе белый рукав. — Впрочем…       — Что?       — Можем заняться теорией.       — Я согласен. Расскажите об операциях на внутренних органах.       — В каком смысле? — Док слегка опешил, явно не ожидая такого энтузиазма. — О каких именно?       — Ну-у, например, о…— Гарри припомнил вчерашний учебник, — …о вазэктомии.       — Зачем вам? Вы же нацелены на карьеру педиатра. Что за особый интерес к гинекологии? — и Док криво ухмыльнулся в своей обычной противной манере. Гарри решил не обращать внимания.       — Раз я теперь вынужден здесь работать… Я читал, что это очень травматичное вмешательство. И что восстановление очень долгое.       — Это так, — задумчиво подтвердил Док, позабыв скривиться. — И что вы предлагаете?       — Я? — Гарри пожал плечами. — Я пока еще мало что знаю, но… но, возможно, есть другие способы стерилизации?       Док долго молчал, гипнотизируя блестящими черными глазами.       — Я сморозил чушь? — спросил Гарри. — Если и так, то я просто…       — Все верно, — выдал вдруг Док и встал из-за стола, отводя свой невыносимый взгляд. Стал мерить небольшую комнату шагами, заложив руки за спину, и рассказывать то, о чем Гарри вчера целый вечер читал в его учебнике. И в этот момент ужасно походил на самого настоящего преподавателя.       Наконец Док замолк. Гарри не сводил с него глаз.       — Я не виноват, — сказал он неожиданно для самого себя. — В тот день, когда Винцент стрелял с вышки, я пытался помешать, понимаете? Если бы не я, жертв могло быть больше.       Он опустил и вновь вскинул голову, встретился взглядом с Доком. Но ответа не дождался.

***

      Сегодня в клинике пациентам разрешили прогулку: дежурный на выходе выдал пальто, ботинки и сказал, что есть полчаса. Гарри бродил по асфальтовым дорожкам, по обеим сторонам обсаженным розовыми кустами, прятал руки в карманах и поглядывал на стену, огораживающую «Хогвартс». Густо же посадили перед ней ели, так и топорщат свои иголки, это вам не платан или клен, по голым веткам которых можно добраться до края стены. Но зато в этих ветвях, которые опускаются до самой земли, можно укрыться, а потом, шаг за шагом, прижимаясь спиной к стене, пробираться к воротам. Или к калитке. Ведь не может быть так, что вход и выход здесь только один. Только вот охрана не сводит глаз…       Гарри оглянулся. Дежурный смотрел в другую сторону, но ощущение взгляда в спину осталось. Будто кто-то наблюдал за ним из одного из множества больничных окон, которые, словно зеркало, отражали небо. Гарри отвернулся, походил еще, попытался снова подумать про стену и калитки, которые надо бы поискать, но мысли все перепрыгивали к тому неизвестному, который словно приклеился взглядом к спине. В итоге он занервничал, споткнулся и, не догуляв свои полчаса, зашагал к двери.        «Это все те вечерние уколы, — думал он, снимая пальто и отдавая его дежурному, — мне говорят, что успокоительное, а на самом деле совершенно неизвестно, что это. Возможно, скоро начнутся и зрительные галлюцинации».       После прогулки раздатчица, чем-то напоминавшая Дору, принесла в палату обед. Густой, душистый картофельный суп с кусочками мяса ничем не напоминал тот, что Гарри пробовал в лагере. Только тогда Гарри съел его очень быстро, ведь было ради кого стараться и изображать аппетит. Хотя сейчас тоже нужно есть, иначе он никогда не доберется до стены с елками. Он вздохнул и зачерпнул полную ложку.

***

      Заключенных обычно кормили в столовой, но не в этот раз. Задребезжали колесики по неровному полу, и дверь распахнулась.       — Обед прибыл, герр профессор, — провозгласил зэк мелкого роста с крысиной мордочкой. Он был одет в грязный халат с нарукавниками и в поварскую шапочку. — Сегодня столовая на дезинфекции.       Гарри с любопытством проследил, как зэк налил в широкую миску полужидкого супа из бака, присовокупил большой ломоть серого хлеба с полупрозрачной полоской шпика сверху и вручил все это Доку.       — Благодарю, Петер,— сказал тот и с гримасой поставил миску на край стола. Петер следом донес стакан с мутным чаем.       Когда он, громыхая тележкой, покатил дальше по коридору, Гарри закрыл дверь и повернулся к Доку:       — Давайте меняться.       — Что? — нахмурился тот.       — Мне Дора собрала обед, а я хочу попробовать здешний. Вы мне отдадите свой, а я вам свой.       Док внимательно, не мигая, смотрел ему в лицо. Сейчас догадается, что это лишь жалкая попытка всучить ему нормальную еду. Ну и пусть.       Гарри, не дожидаясь ответа, полез в сумку и достал объемистый пакет. Там были два огромных сэндвича с холодной свининой и немаленький кусок еще теплой картофельной запеканки. Он протянул все это Доку, и тот машинально взял.       — Что мне с этим делать? — спросил он. Впервые Гарри видел Дока, который не находил своих обычных ядовитых слов.       — Есть, — он пожал плечами, сел к столу и, схватив ложку, погрузил ее в серое варево с перловкой и мясными прожилками. Ну все, доедать за ним Док точно не станет, а оставаться голодным непрактично и неполезно.       Давясь и почти не чувствуя вкуса, он глотал горячий густой суп и смотрел, как Док разворачивает сверток. Невыносимо вкусно запахло жареным мясом с перцем. Увидев, что внутри, тот отодвинул еду вместе с бумагой и взглянул на Гарри.       — Зря вы это, герр Поттер, — проговорил он, впрочем, не злобно. Скорее, растерянно. — Я не стою таких жертв и вполне обошелся бы пайкой.       — Ну, в следующий раз обойдетесь, а питаться надо лучше.       — Отчего бы вам не попроситься на работу в Имперский комитет по хлебу? — скривился Док. — Будете рассказывать гражданам про истинно арийскую еду.       Гарри хмыкнул, доел суп, выскреб миску и с мыслью, что вряд ли это можно считать полноценным обедом, вожделенно взглянул на хлеб с салом. Нет, его трогать не стоит, Доку этот кусок пригодится и потом. Боже, почему он не ест? Сидит и смотрит по сторонам, как будто не понимает, куда попал. Как же здесь кормят всех остальных, если спецпитание такое убогое? Немудрено, что от Дока скоро останутся кожа да кости. От такой еды еще и живот может разболеться.       Только он так подумал, как и в самом деле почувствовал какое-то вязкое шевеление в желудке. Засосало под ложечкой. Неприятное ощущение усилилось, и, когда Гарри сделал шаг к покрытому белой простыней дивану, желудок пронзило острой резью. Невольно застонав, он поспешно лег и скорчился.       — В чем дело? — Док молниеносно оказался рядом.       — Режет, — пробормотал Гарри. Док заставил разогнуться и перевернуться на спину. Гарри послушался. Все его лицо перекосила гримаса страдания.       — Тянете в рот всякую дрянь, — зло сказал Док. — Кто вас просил? Я-то привык, а вам теперь несварение обеспечено. И мне забота.       Гарри молчал, закрыв глаза и чувствуя, как Док ощупывает его.       — Здесь болит? А здесь? — Ладонь легла прямо поперек ноющего желудка, и это вдруг принесло несказанное облегчение.       Не совсем понимая, что делает, Гарри поднял свою руку и накрыл ладонь Дока. Заставил прижаться сильнее. От ладони шло тепло, и боль таяла, исчезала.       — Можете вот так подержать? — почти прошептал Гарри. — Мне помогает.       — Я не лечу наложением рук, — проворчал Док, однако ладонь не убрал и даже сел на край дивана. Повисло молчание. Гарри осторожно разлепил ресницы: Док сидел с отсутствующим лицом, отвернувшись к окну. Ну и ладно.       Боль почти ушла, оставалось лишь тепло. Под рукой были чужие худые пальцы, острые костяшки. Гарри чуть двинул ладонью и скользнул подушечкой указательного пальца по гладкому ногтю. С трудом перевел дух. О Господи.       Странно, но, несмотря на то, что вся их поза так напоминала ту, из «мокрого» сна, ни малейшего возбуждения Гарри не ощутил. Зато в полной мере прочувствовал, на что похожа настоящая близость, о какой можно мечтать сильнее, чем о самом горячем сексе. Близость и тепло человека, который готов принять твою боль. А может, отдать и часть своей.       Если не открывать глаза, не смотреть на Дока, получалось представлять очень ярко. Так, что в желудке снова начинало ныть — уже от тоски и нежности. От несбыточности.       — Ну? — сухо спросил Док, разбивая иллюзию. — Прошло? Вставайте, дам выпить касторки.       — Сейчас, — сказал Гарри и поднял веки. — Еще минуту. А что такое евгеника?       — Почему это вас интересует?       Гарри не ответил.       — Песнь о расовом превосходстве. Но любой профессиональный медик считает евгенику чушью, — процедил Док, у которого отчего-то вновь испортилось настроение. — Все люди одинаковы с точки зрения физиологии, и нечего огород городить.       — А.       — А? И это все, что вы можете ответить? — вдруг разъярился он. — А вам известно, что такое евгеника у вашего драгоценного фюрера? Вы видели закон о наследственности? А что бы вы сказали, если бы вам вменили в обязанность извлекать из чрева матерей жизнеспособных младенцев и отправлять их в утиль, потому что они генетически неидеальны?! А каково бы вам, будущий педиатр, было на прошлогодней конференции в Вене, когда единогласно принимали программу детской эвтаназии — ваши коллеги, ваши товарищи по цеху?! Евгеника! Массовые убийства!       Все это Док выпалил, не убирая своей ладони из-под руки Гарри, и страшная речь с явным обвиняющим подтекстом вдруг прозвучала странно и необычно — как высшая степень доверия.       Док замолчал и уставился в лицо Гарри, а тот произнес:       — Я понял, — и, решившись, цепко, сильно сжал его пальцы.       Целую вечность ничего не происходило. Док не шевелился, и лишь на лице стало вырисовываться недоумение. Вот оно сделалось явным, Док вырвал руку и встал.       — Если хотите, касторовое масло в шкафу.       И ушел из кабинета, не оглядываясь. Стукнула дверь.       Гарри закинул голову на край дивана и вновь закрыл глаза. В голове и в душе творился сумбур из мыслей, эмоций и предчувствий. И разобраться в нем пока не получалось.       А еще очень не хватало ощущения теплой исцеляющей ладони. Повторится ли оно когда-нибудь еще?       Погода испортилась, и, казалось, испортилось все вокруг. Холодный ветер гнал по небу тучи, и на землю то и дело брызгал дождь. Ветер усыпал землю сада разноцветными лепестками теткиных цветов и яблоками, которые приходилось собирать в тачку и сгружать за сараем.       После недавних откровений Дудли был хмур и неразговорчив. Гарри тоже не знал, что сказать брату, и молчал. Дома как будто что-то происходило. Дора начала избегать его и старалась быстрее выйти из кухни или бельевой. Продукты и вещи она теперь роняла чаще обычного и все-таки довела до слез тетку, разбив супницу из любимого сервиза с маками. Тетка плакала так горько, что в голову Гарри закралась мысль: дело не только в супнице. А в чем еще — он не знал. Может, снова что-то болит?       — Не выгоняй Дору, тетя, она не специально, и на крышке давно была трещина, ты же сама ее роняла, — как смог, постарался утешить Гарри.       — Выгонишь ее, как же. Да кто мне даст? — зло и непонятно ответила она и, порывисто поднявшись с кресла, скрылась в спальне.       Дважды Гарри сталкивался с Реддле. Первый раз на пересечении Остенштрассе и Мюнхенштрассе. Веселая Белла Лестранг, нимало не стесняясь, цеплялась за его локоть, пританцовывала и что-то громко рассказывала. Реддле в плаще и шляпе шел, низко наклонив голову и спрятав лицо. В другой раз Гарри встретил его на территории лагеря. Остановившись за углом барака, он смотрел, как волчица рвалась с поводка и, захлебываясь, рычала на заключенных, которые строем шли мимо. Реддле неподвижно и молча наблюдал, как страшные челюсти щелкали в сантиметре от чьих-то ног. Но ему достаточно было негромко сказать:       — Хватит, Нагини, — и сделать плавный жест рукой, как зверь умолк и встал рядом с хозяином.       После Гарри видел, как привязанная Нагини бегала вдоль невысокой ограды рядом с борделем, и задался сразу двумя вопросами: не опрокинет ли она хлипкую на вид оградку, если захочет броситься на него, и чья охапка роз и хризантем стоит на окне, Дудли или Реддле?       На работе тоже не было ничего хорошего. Впрочем, как обычно. В один из дней Док, оказывается, ушел в город к своим пациенткам, и Гарри пришлось ассистировать Биккелю в «его» части стационара. Сделав десяти пациентам инъекцию, Биккель заставил их раздеться и вышел из палаты. А Гарри посадил наблюдать и записывать изменения состояния в журнал. Оставаться со смертниками наедине было страшно. Он не обманывал себя: вряд ли заключенным вкололи что-то безобидное. Однако сидел, раз в пятнадцать минут спрашивал о самочувствии и всматривался, не синеют ли губы и ногти.       До самого обеда было спокойно, но едва один подопытный пожаловался на боли в подреберье, как у Гарри сердце подскочило до самого горла. Началось! Вошел Биккель, осмотрелся и, кажется, остался недоволен, что ничего смертельного до сих пор не случилось.       — Что вы им ввели? — спросил Гарри, поднимая с пола сумку.       — Я не могу обсуждать это с вами, Герхард, извините, у меня инструкции.        «А вот Док рассказал бы, — думал Гарри, спускаясь с крыльца медблока,— вернется — спрошу».       Когда он пересекал аппельплац, его окликнул зэк. Хоть он и сменил голубую рубаху на полосатую, но Гарри узнал его сразу: тип, что закинул на крышу кошку какого-то старика. В этот раз он не шлялся без дела, а вместе с еще двумя зэками нес длинные доски. Увидев, что Гарри оглянулся, спокойно отпустил свой край досок и подошел:       — Здорово, парень! Что-то ты зачастил в ревир. Понятно, что не «кролик», но и на доктора не похож. Ты кто и как зовут? Я, кстати, Сириус. Покурить найдется?       Все это он выпалил разом и уставился в упор насмешливым взглядом. Веселый и открытый, Сириус располагал к себе, и Гарри решился ответить:       — Я здесь стажируюсь. Санитаром. Извини, не курю.       Сириус скривился:       — Так ты из этих. То-то я смотрю, за Доком таскаешься, карательный опыт, значит, перенимаешь.       — Вовсе нет…       — Да рассказывай! У нас сегодня из барака десятерых забрали, спорим, ночевать не вернутся?       Гарри вспомнил тех, кого он наблюдал сегодня в палате, и промолчал.       — Вот то-то же. А со Снапе поаккуратнее.       — Почему? — навострил уши Гарри.       Сириус наклонился ниже, и он поморщился от запаха немытого тела.       — Ты не смотри, что он весь из себя политический. Я тебе точно говорю, педераст он, самый настоящий. Но сидит в ревире ти-и-ихо, потому что соображает, что с ним сделают, если узнают.       Вдохнуть почему-то стало трудно.       — Неправда! Как вы можете голословно обвинять человека?!       — Да он тебя уже прикормил, — Сириус усмехнулся. — Не иначе — лагерной баландой. Я, может, и попроще буду, но вижу больше некоторых. И как он на новеньких пялится, кто еще чистенький, и как с Вульфом обращается. И вообще… видно это.       — С каким Вульфом?       — Есть тут один такой. Снапе его от педерастии лечит. Да так лечит, что бедняга, кажется, в него уже влюбился по самые гланды.       Сириус запрокинул голову и захохотал на всю площадь. Тут же раздался свисток, из-за угла появился охранник:       — Шварц, твою мать! Снова не работаешь! Быстро сюда!       Сириус вжал голову в плечи и бросил напоследок:       — Смотри, аккуратней, парень, а то, когда не будет меня здесь, никто тебя уму-разуму не научит. — И трусцой побежал к охраннику.       За спиной раздался грохот досок, звуки ударов и мат, но Гарри даже не повернул голову.       Что этот Сириус такое нес?       У самого дома на Гарри налетел взволнованный Дудли:       — Прием, прием, воздушная тревога. Ты радио сегодня включал?       — Где и когда бы я его включил? — вяло отбился Гарри.       — Вот и видно. Советы планируют бомбить Берлин!       — Дурак. Тупая шутка, у них и самолетов-то нормальных нет.       — Сам дурак, сидишь в своем медблоке, ничего не знаешь.       Мысли, словно подхваченные ветром, маленьким ураганом крутились в голове, разбегались врассыпную и снова закручивались вихрем. Какой-то Сириус Шварц, которого Гарри видел третий раз в жизни, поселил своими словами смуту и беспорядок в душе. Его слова нелепы, бездоказательны, опасны. И все-таки они царапали, тревожили, разжигали любопытство. А вдруг? Ну а вдруг?!       Гарри не помнил, чем занимался до ужина, как Дора позвала его к столу и что было в тарелках. И пришел в себя только тогда, когда прозвучало слово «лекарства». Дядя раздавал инструкции:       — …Берешь документы, какую-нибудь еду, свои лекарства и спускаешься в подвал. Если на улице — бежишь в школу или ратушу. Там ближайшие бомбоубежища.       — Господи боже, Вернер…       — Петра, хватит, возьми себя в руки. Это временно, и я уверен, что это перестраховка, никаких налетов на Мюнхен не будет. Дети, мать слушаться беспрекословно. Поняли?       — Да поняли, поняли, — пробубнил Дудли в тарелку.       У них есть два городских убежища и собственный подвал, а ведь где-то, наверное, нет ничего.       — Дядя, а что делать в лагере?       — Это правильный вопрос, Гарри. По тревоге вы эвакуируете раненых солдат в подвал медблока и спускаетесь туда сами.       — Только солдат? А как же остальные? Там кроме солдат полно народа.       Дядя удивленно посмотрел на Гарри:       — Ты про заключенных? Посмотри, Петра, какого гуманиста мы вырастили. Он собирается эвакуировать весь лагерь. Заключенные, Гарри, остаются на своих местах и продолжают трудиться. А если ты волнуешься за потерю рабочих рук, то вчера мне телефонировали из Мюнхена, скоро прибудет новая партия. Нашел о ком переживать.       Дудли со скрежетом отодвинул стул, вскочил и быстро вышел. Петра бросилась за ним. Дядя проводил их обоих взглядом и покачал головой:       — Не думал, что когда-нибудь скажу это, но, похоже, твои нервы крепче, чем у моего сына. Может быть, я зря так уверен в его военной карьере? Какие-то стишки начал читать, в Академию уже не рвется. Ты знаешь, что он просил назначить ему такое же наказание, как тебе? Медом ему, что ли, в лагере намазано, что готов отказаться от кадетства, чтобы выносить утки?        «Как хорошо, что Доку можно в бомбоубежище и что идти туда недалеко, всего лишь спуститься вниз. Он бы не смог добраться быстро», — думал Гарри, крутясь в кровати и слушая скрип пружин за стенкой.       От переживаний его отвлек непонятный гул. Гул нарастал, и Гарри, оторвав голову от подушки, сначала недоуменно вслушивался в непонятный звук, а потом понял: летят самолеты. Ну вот и началось то, о чем они говорили за ужином.       Он замер. Чьи это самолеты? Немецкие? Британские? Или те самые, советские?       Гул стихал, и Гарри решился выбраться из кровати и подойти к окну. Самолеты держали курс на восток, как раз в сторону лагеря.        «Там же прожекторы! Цель как на ладони», — думал он, нащупывая на столе очки.       — Отбой тревоги. Это наши, «юнкерсы», — донесся от соседнего окна голос Дудли. — Признайся, наложил в штаны?       От облегчения, что самолеты оказались свои, родные, Гарри пропусти грубость мимо ушей.       — Как думаешь, прожекторы в лагере — это очень опасно?       Дудли притих.       — Да, фигово. Надо сказать отцу, пусть придумает что-нибудь. Там же…       Гарри мог поклясться, что Дудли, хотел сказать «Хелена», но не сказал.       — Я вам сейчас покажу такие «юнкерсы»! Быстро оба спать! — вдруг донеслось снизу, из кабинета дяди, и через секунду оба окна второго этажа дома Дурслеров опустели.       На следующий день про войну снова пришлось вспомнить. Дядя, вдруг испытавший прилив патриотизма, повез их на вокзал, откуда на фронт отходил очередной состав с региональными добровольцами. С заднего сиденья Гарри разглядывал серую форму вермахта и реющие над головами знамена, слушал марши. После напутственной речи офицера с погонами оберштурмбанфюрера, когда началась посадка в вагоны, на перроне показалась чокнутая Августа Лангботтом. Герман, верно, упустил ее на улице, и бабка беспрепятственно пробралась в самую гущу солдат.       — Ну, сейчас начнется представление, — с досадой сказал дядя, и шофер завел мотор, — поехали отсюда. Куда кого подвезти?       Они уже вырулили на шоссе, но Гарри все-таки успел услышать выкрики: «Вам выпала честь погибнуть за Родину! Не будьте трусливым дерьмом! Убери руки, болван, без тебя знаю, что говорю!». Последнее значило, что Герман сейчас отловит бабку, запрется с ней в доме и от стыда даже не выглянет в окно.       Дудли попросил высадить его у галантерейного магазина.       — Посмотрю маме подарок на день рождения, — объяснил он, видя, как брови дяди Вернера поползли вверх. Гарри считал, что искать подарок за четыре месяца до даты рановато; так что вопроса, кому на самом деле Дудли собирается покупать его, даже не возникло.        «Допрыгается со своей Хеленой. Лучше бы мне подарок поискал, десять дней осталось», — думал Гарри, выходя возле дома и толкая мокрую калитку.       В этот день он спускался вниз только на обед и ужин. Все остальное время провалялся на кровати, читая учебник Дока и старательно отгоняя мысли насчет его предпочтений в любви. В их обстоятельствах это было совершенно не важно.       Дождь барабанил по стеклу, в комнате было сумрачно и прохладно. В конце концов, Гарри уснул, накинув на себя плед и сунув учебник под подушку.       Разбудил его громкий голос дяди:       — Я знал, что добром это не кончится. Волк в городе, ты подумай, Петра! Это был лишь вопрос времени. Хорошо, сейчас Артур Уизерль. А потом кто — ты или Дудли?       Решив не обращать внимания на то, что его имя дядя не произнес, Гарри выскочил из комнаты, склонился над перилами лестницы и прислушался.       — Господи, Вернер, что ты так кричишь! У нас же окна открыты, все слышно, — раздался голос тетки, а затем и стук рам.       — На Артура Уизерля сегодня напала Нагини, собачка Реддле, — произнес рядом голос Дудли. Брат вышел из комнаты и тоже навалился на перила. — Я видел, как его уносили в дом.       — Насмерть?!       — Нет, живой. Но она его, говорят, потрепала что надо. Должны были увезти в госпиталь в Мюнхен. Кровищи налилось! Но дождем уже смыло, наверное.       Вернер закрыл дверь в гостиную, и наверх теперь долетало только его монотонное гудение.       — Схожу к ним завтра после работы, узнаю, что и как.       — Ага.       Они постояли, помолчали, и, когда Дудли оторвался от перил и направился в комнату, Гарри, глядя все так же вниз, спросил:       — Что ты ей купил? — и подумал: сейчас пошлет, не стесняясь в выражениях. Но тот после заминки ответил:       — Заколку. И конфеты еще.       — Смотри, доиграешься.       — Ну и пусть! Ну и доиграюсь! Да пошел ты! — все-таки взорвался брат. Он так хлопнул дверью, что с нее свалилась табличка «Не входить», а голоса в гостиной смолкли.