Octobertales

Здесь за углом продаются решётки стальные. Их для дворца своего покупал шлемоблещущий Гектор (с)

      Тучи сбирались могучие, город собой накрывая, Люд загоняли под крыши; дела многотрудные бросив, Все устремлялись к огню, вознося неумолчно молитвы, Дабы минует напасть их, не тронет их Зевс-громовержец Гневом своим, не лишит их, молящих, ни жизни, ни крова.       Город притихший во страхе пред мощью грядущей стихии Пуст и недвижим стоял, будто мора поветрием скошен, Редкие птицы взлетали, предчувствуя бури разливы, В гнёзда спешили свои; и ни зверя, ни гада не видно – Всё затаилось, и Гелиос сумрачно скрылся от мира, Тёмную взвесь облаков на златой колеснице не взрезал, Не противляясь тому, кто в стократ его силой превыше.       Сильномогучие ветры, рожденные в утреннем часе Эос-зарёй, что сестрою была светлоликому Солнцу, Тучи столкнули друг с другом, дождём заставляя пролиться, Знойного лета покой нарушая и треском и стуком; Землю, жарой иссушённую, влагой живящей наполнить, Пыль на дорогах размыть да людей припугнуть ради смеха.       В роще священной, под сенью немолчношумящих деревьев, Бурей застигнутый, прятался юный Эвтерпы служитель, Лиру к себе прижимая в стремленьи спасти от холодных Водных потоков, что рушились с неба разверзшейся тверди. Буйные ветры трепали покров легкотканной накидки; Листья запутались в кудрях, что ворона крыльям подобны, Страхом пред карой Богов исказилось лицо; и глаза, Что обычно на мир горделиво и прямо взирали, В землю опущены – скрыться желая от участи грозной.       Час неудачный избрал он, желая принесть подношенье Фебу и музам его, что певцам покровительство дали (Так же отметив и всех, кто к искусствам различным тянулся, Даром к творенью ведом, и, людские сердца раскрывая, Мыслей и чувств красоту обнажал, обличая порок).       В место священное вход был закрыт для простого народу – Каждый свой дар оставлял у камней близ высоких деревьев, Там, где сребристый родник благозвучно шумел и искрился, Просьбы людей и молитвы с водой унося в сумрак рощи. Только жрецы многомудрые в сени деревьев сбирались, Прочих же кара ждала – строг завет Аполлона.       Шорох заслышав сквозь дождь и раскаты ревущие грома, Юноша в страхе отпрянул от древа, под коим укрылся, Облик чужой разглядев меж ветвей, вопрошая безмолвно – Жрец ли, покой охранявший благословенных деревьев, Или же сын громовержца, Феб, лучезарный воитель, В гневе с Олимпа сошёл, чтоб его покарать по заслугам?       «Кто ты, нарушивший этого места границы святые? Ликом своим на дитя неразумное ты не походишь. Или же, гордость в себе не смирив, ты решил, что достоин Место занять средь служителей этого храма?» – спросил так Голосом строгим и звучным, взглядом суровым смеряя, Тот, чей покой потревожил певец, страху бури поддавшись.       Гневом кипящим в крови неразумная славится юность, Быстро сгорает и страх, и обида рассудок смущает, Трудно сдержаться юнцу, коль дитём неразумным он назван, (С возрастом, впрочем, не каждый из них поумнеет).       Так разгорелось пожаром в крови у певца возмущенье – Понял он то, что пред ним человек, плоть от плоти, – Бросил в ответ он слова, не подумавши прежде нисколько: «Разве не видел ты бурю, что город накрыла нещадно? Или мне с лирой своей до укрытия вплавь добираться? Коли ты слеп, словно старец, годами и жизнью побитый, Так выглянь наружу и живо в правдивости слов убедишься!» Рек он, и гневом ответно затмились глаза незнакомца, Быстро шагнул он, из тени ветвей выступая сурово. В сумраке рощи недобрым огнём его взгляд засветился, Руки и тело, покрытые вязью узоров плетистых – Всё выдавало в нём духа, не просто жреца-человека.       Понял певец, что зазря дерзкословные речи держал он, Дерзость покинула разум, и холод сковал всё сознанье. Так он стоял перед духом, слова подобрать не умея, Дух же, доволен испуганным видом, сменил гнев на милость. «Вижу, продрог ты насквозь, оттого неразумно и молвишь, Не было в сердце твоём помышлений недобрых и дерзких, Только желанье спастись от дождя и сберечь дорогое». Так он сказал, и всё ближе к певцу подобравшись украдкой, К дереву в тень притянул, согревая и пряча от капель.       Тот же, совсем зачарован речами и духа заклятьем, Что растекалось теплом по замёрзшему ранее телу, Ближе лишь жался, шепча вдруг пришедшие строки, К коим мотив сладкозвучный он позже на лире исполнит. Слушал его хитрый дух, да и сам не заметил, что тоже В чарах запутался, песней да шумом дождя непрестанным Сложенных вместе; одно лишь он понял – что крепко В сердце его эта песня проникла да там и осталась, Вместе с юнцом – дерзкоглазым и воронокудрым.       Тучи на юг устремились, гонимые буйным Бореем, Дождь прекращался, и молний сверкающих не было видно, Вновь в небесах заблистал со своей колесницей златою Гелиос солнечноликий, и пение птиц возвратилось. Двое же в роще священной никак не хотели расстаться, Миг для прощанья подальше стараясь отсрочить.       (Здесь же мы их и оставим, под сенью деревьев шумливых, Там, где не раз и не два они новую встречу назначат.)