Когда слепые прозреют

      Йокогаму нередко в шутку зовут спальным районом Токио, но в таком ироничном определении есть немалая доля правды, ведь эффектный фасад города: небоскрёбы, модные отели, торговые и развлекательные комплексы, высотные многоквартирные дома, офисные здания, расположенные у оживлённых автострад и живописных каналов, сосредоточены в центре и вдоль изломанной береговой линии порта. За их пределами в пригородных районах на многие километры простирается кружево узких кривых улочек, разделённое железнодорожными маршрутами и лентами шоссе. В тихих, хотя и густонаселённых кварталах частные дома в два-три этажа перемежаются с кондоминиумами, муниципальными и образовательными зданиями, продуктовыми магазинчиками, скверами и часовенками. Проложенные без какого-либо архитектурного плана капилляры дорог петляют, сбегая с холмов и взбираясь обратно. Низенькие пёстрые домики покрывают склоны лоскутным одеялом, создавая пасторальный и почти деревенский пейзаж.       Именно к такому чистенькому и аккуратному коттеджу двигался бодрым прогулочным шагом Дазай. В руке он держал прямоугольный кейс для инструментов с яркой надписью «Ремонт дверей и замков» на боку. Точно такая же надпись украшала куртку его серой рабочей униформы. Поднявшись в горку по кривой зелёной улочке с рядами симпатичных домиков, Дазай остановился напротив того, что принадлежал Чуе, сдвинул на затылок форменную фуражку с козырьком, внимательно оглядел ухоженное строение и с непринуждённым видом направился к внешней боковой лестнице.       За то время, что он и Чуя работали на Портовую мафию, оба успели сменить множество мест обитаний. Был даже такой период, когда они делили на двоих люксовые апартаменты, расположенные на последних этажах небоскрёба, в котором находился штаб мафии. Тогда Мори активно расширял свою империю, подминая под себя мелкие группировки и уличные банды и выживая более крупных соперников со своих мест. Не было никакого смысла разъезжаться по условным «домам», если на следующий же день требовалось снова отправляться на очередной рейд, переговоры или зачистку. Поздно вечером напарники добирались до штаба Портовой мафии, вваливались в закреплённые за ними апартаменты, расходились по личным комнатам, падали на кровати и отключались до утра. Какое-то время на фоне общего аврала им удавалось сосуществовать относительно мирно, пока в какой-то момент они не разругались в пух и прах из-за бытовых мелочей и вновь не разъехались по разным, принадлежащим организации, квартирам.       Дазаю всегда было без разницы, где жить и на чём спать, но он знал, что Чуя, в подростковые годы возглавлявший банду малолетних отбросов-беспризорников, выросший на улице и воспитанный её жестокими законами, всегда мечтал иметь собственный дом. И он своего добился.       Коттедж, который он приобрёл, после того как сделался правой рукой Мори, был красивым трёхэтажным строением с большими окнами, белым оштукатуренным фасадом и черепичной кровлей. На первом этаже располагался гараж, где Чуя держал свои дорогие тачки и ныне стоящий на приколе любимый байк Yamaha Thunderace, кастомизированный до состояния космического истребителя. Дазай отлично помнил, как в прежние времена Чуя, как адреналиновый маньяк, гонял на своей «Ямахе» по ночным улицам Йокогамы, игнорируя ограничения скорости и силу земного притяжения, а теперь, видимо, стал слишком заметной фигурой, чтобы позволять себе такие эскапады, хотя — Дазай был в этом уверен — страшно по ним скучал.       Обогнув дом, он взбежал вверх по деревянным ступенькам на входную площадку под покатым козырьком, поставил чемоданчик на дощатый пол и примерился к двери. От прикосновения к дверной ручке внутри дома что-то тренькнуло и отключилось. Установленная на окна и двери охранная система, над которой явно работал сертифицированный специалист-одарённый, не пережила знакомства с даром Дазая. Удовлетворённо хмыкнув, Осаму раскрыл чемоданчик, достал из него набор отмычек и принялся деловито ковыряться в замке, не обращая внимания на проходящих мимо коттеджа людей. Тактика «Хочешь что-то взломать у всех на глазах, делай вид, будто ты это чинишь» и в этот раз сработала безотказно. Редкие прохожие, если и замечали Дазая, то, увидев надпись на его форменной спецовке и чемодане, преспокойно шли дальше, не проявляя к ремонтирующему чью-то дверь рабочему никакого интереса.       Наконец, замок щёлкнул и открылся. Дазай убрал отмычки в чемодан, поднялся и отворил дверь, осторожно заглядывая внутрь. Он знал, что в доме сейчас никого нет, но с его бывшего напарника сталось бы подготовить для непрошенных гостей пару ловушек. Он внимательно оглядел пол, потолок, стены и немногочисленную мебель в холле, заглянул под дверной коврик и, так и не заметив ничего подозрительного, шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.       Изнутри коттедж выглядел таким же аккуратным и комфортабельным, как и снаружи. Здесь чувствовалась рука опытного дизайнера, умело сочетавшего в интерьере традиционный стиль и европейский лоск. Толстые фактурные половицы из натурального дуба цвета шоколада и того же оттенка деревянные панели, окантовывающие привычные для японского дома широкие раздвижные двери, прекрасно гармонировали со светлыми стенами и подобранной в тон элегантной мебелью. С умилением оглядев стоящую справа от двери напольную вешалку с держателем для шляп, ряд лакированных чёрных туфель в открытой обувнице, Дазай тщательно вытер ноги о дверной коврик, засунул рабочую куртку и фуражку в чемоданчик, пересёк холл и отодвинул в сторону рассечённое на квадраты матовое дверное полотно, отделявшее прихожую от гостиной.       — Как у тебя здесь мило, Чуя, — с удовольствием констатировал он, оглядывая просторное помещение, выполненное в стиле дорогостоящего японского минимализма, что не мешало гостиной оставаться жилой и уютной. — Мило и шикарно. Спорю на что угодно, ты обожаешь свой дом. Если во время нашего разговора ты решишь прикончить меня, то точно сделаешь это не здесь.       Не в силах унять любопытство, Дазай вернулся в холл и через него прошёл на кухню. Тут всё блистало чистотой и хромом. Обилие дорогой техники, разнообразие кухонных аксессуаров, висящих на держателях под навесными шкафами, множество приправ и разноцветных специй в стеклянных банках наводили на мысли о том, что готовить хозяин этого дома умеет и любит, и это было чистой правдой. Дазай отлично помнил, с каким удовольствием ел приготовленное напарником, когда тот снисходил до того, чтобы с ним поделиться. Он даже как-то предложил Чуе сделку — тот его кормит, Дазай его не достаёт. Чуя тогда послал его с этим предложением, чем немало огорчил и озадачил — по мнению Дазая сделка была очень выгодной для обоих.       Повздыхав немного об упущенных возможностях, Дазай вышел из кухни и, не удержавшись, взбежал вверх по дубовым ступенькам ведущей на третий этаж лестницы и заглянул в спальню. Здесь всё было так же по-японски стильно, контрастно красиво, ошеломляюще дорого и продуманно просто, как и в гостиной. Подойдя к широкой, аккуратно застеленной бордовым покрывалом кровати, Дазай наклонился, втягивая носом идущий от белых подушек нежный аромат кондиционера. Оглядел расставленные на столике туалетные принадлежности и личные вещи Чуи. Склонность к порядку и утончённости деталей выдавала в нём японца, пусть и лишь наполовину. А вот за тягу к экстравагантности и шику, как и за рыжие кудри, голубые глаза и взрывной темперамент, явно отвечала бурная французская кровь.       Отодвинув в сторону дверь утопленного в стену шкафа, Дазай провёл ладонью по ряду развешанной на плечиках элегантной одежды классических фасонов и расцветок, среди которых преобладал любимый Чуей глубокий чёрный. Дорогая ткань приятно ласкала пальцы, а от впитавшегося в неё лёгкого запаха элитной мужской воды с ведущими нотами зелёного чая и мелиссы, сжалось сердце. Почти забытая сладкая боль разлилась в груди...       Дазай сам выбрал этот аромат для Чуи, приурочив покупку ко дню его рождения, и, помнится, страшно разозлил напарника таким подарком.       — Я не девица, чтобы дарить мне духи! — выпалил Чуя, швырнув ему в лицо подарочную коробку с издевательским розовым бантом. Тогда Дазай подумал, что туалетную воду он тоже выбросил, но спустя несколько дней заметил тянущийся за Чуей знакомый приятный шлейф.       — Ты все-таки принял мой подарок, я удивлён, — с усмешкой сказал он тогда.       — А я удивлён тем, что у тебя есть вкус, — отводя глаза, неохотно проворчал в ответ Чуя.       — То есть, ты всё же признаёшь, что идея была хорошей?       — Нет, чёрт возьми! Ты мог просто посоветовать мне этот запах вместо того, чтобы дарить! Я тебе напарник, а не девушка!       Ему явно не стоило этого говорить. Сравнение так понравилось Дазаю, что он ещё несколько дней изводил Чую насмешками, называя своей подружкой. Тот реагировал мгновенно и яростно, пыхтел и взрывался, словно маленький вулкан, чем радовал и раззадоривал Дазая ещё больше.       Тот продолжал так развлекаться, пока Чуя в какой-то момент не сказал ему, когда они были наедине:       — Перестань унижать меня и подрывать мой авторитет, Дазай. Я — лейтенант Мафии, а не твой личный шут. Не прекратишь — переломаю тебе кости. Вдруг тогда ты поймёшь, что можно говорить, а что — нет.       И Дазай прекратил, но не потому что побоялся расправы. Сказанные Чуей слова об унижении задели некие неведомые струны в его душе.       В те времена Дазаю не было дела до того, обижают ли кого-то его слова и поступки. Он творил, что хотел, и был абсолютно равнодушен к тому, кто и что думает о нём самом. Он и сам не мог бы сказать, почему тогда остановился, хотя этот эпизод и не стал последним. Тёмная, жгучая, почти невыносимая энергия, что начинала бурлить в нём, ударяя в голову и горяча кровь в венах, едва напарник оказывался рядом, требовала выхода. Дазай был не в состоянии оставить его в покое: постоянно провоцировал и выводил из себя, наслаждаясь реакцией...       Закрыв шкаф, Дазай вздохнул, ощущая в душе тоскливые отголоски тех странных эмоций, которые, как он думал, остались в далёком прошлом.       Не могло быть такого, чтобы он скучал по Чуе. Их взаимоотношения с начала и до конца были напряжёнными и слишком запутанными. И всё же это была целая эпоха в жизни Дазая, в которой напарник играл немалую роль. И это было взаимно, судя по тому, как бурно Чуя реагировал на него самого.       Покинув спальню, Дазай вернулся на второй этаж. Зашёл в гостиную, оставив дверь открытой, опустился на светлый кожаный диван. Откинувшись на удобную мягкую спинку, он оглядел дорогостоящую обстановку комнаты и крепко задумался.       Если оставить эмоции в стороне и вспомнить о деле, то приходилось признать: после увиденного в доме, он ещё меньше понимал, что могло бы сподвигнуть Чую связаться с Булгаковым.       Что за надобность могла возникнуть у человека, который столького достиг, рисковать своим положением ради... до сих пор неясно чего? Но это «что-то» явно должно было быть важно для Чуи, раз он поставил под удар свой статус в Мафии и всё, что успел приобрести за те без малого десять лет, что работал на Мори.       То, что Чуя ценит свои достижения и гордится ими, было видно невооружённым глазом. Хотя, когда Чуя и Дазай встретились и под нажимом Мори сделались напарниками, для подобного головокружительного взлёта не было никаких предпосылок. Как и причин для сколько-нибудь уважительного отношения друг к другу. Агрессивный, дремучий и наглый, как прущий по бездорожью танк, пятнадцатилетний Накахара, чья речь на восемьдесят процентов состояла из жаргонных словечек и мата, вызывал у юного вундеркинда Дазая неиссякающее желание пробить себе ладонью лоб.       Можно было подумать, что из такого, как Чуя, не выйдет ничего стоящего, но Мори, который со свойственной ему проницательностью разглядел в озлобленном уличном волчонке недюжинный потенциал, посчитал иначе. Сперва он определил Чую в ученики к Озаки Коё, а эта дама — эталон женщины-якудза, не только смертоносная, как её катана, но и чрезвычайно умная и образованная — быстро избавила Чую от его плебейских привычек, и её стараниями он начал выглядеть вполне пристойно.       Но и этого Мори показалось мало. Как-то раз он обмолвился, будто невзначай, в присутствии обоих напарников, что если бы Чуя приложил усилия, то превзошёл бы даже Дазая. Тот высмеял это утверждение, назвав его утопическим, чем лишь раззадорил Чую, вызвав в нём яростное желание доказать обратное.       С того момента всё изменилось. Большую часть выдававшегося свободного времени Чуя тратил на своё образование. Под умелым руководством Коё, которая нарадоваться не могла на усердие своего подопечного, Чуя вгрызся в учебу, налегая на языки, гуманитарные предметы, а также японский и международный этикет, компенсируя отсутствие школьных знаний цепкой памятью и жаждой доказать, чего он стоит. Злясь и огрызаясь на подколки Дазая, он упрямо гнул своё, закрываясь по вечерам в своей комнате с очередным учебником. И мало-помалу Чуя стал тем, кого Дазай знал сейчас. Кто после его ухода из Портовой мафии занял его место рядом с Мори, курировал большинство направлений бизнеса их организации, мог на равных общаться с любыми представителями общества, от последних отбросов до политиков, и представлял интересы Мафии перед её иностранными партнёрами.       Основная часть этих перемен пришлась на те годы, которые Дазай провёл в бегах, а точнее на дне бутылки, оплакивая смерть Оды и всё глубже погружаясь в бездну безразличия к себе и к жизни. И если бы не добрый совет, который и привёл его в Агентство, то, возможно, предсказание Мори бы сбылось, и Чуя поднялся бы на недосягаемую высоту, в то время как сам Дазай сдох бы в какой-нибудь канаве от переизбытка алкоголя в крови, избитый и ограбленный местными бродягами.       Из воспоминаний, больше похожих на продолжительный полуобморок, Дазая вывело приглушённое гудение поднимающихся гаражных ворот на улице. Он попытался встать с дивана, чтобы подойти к окну, и не смог из-за внезапного приступа слабости и головокружения. Видимо, он ухитрился задремать, потому что времени явно прошло немало. Комната успела погрузиться в вечерний сумрак, а действие стимуляторов опять закончилось.       Торопливо вытащив из внутреннего кармана жилета пузырёк с таблетками, Дазай достал сразу две и раскусил, поморщившись от обжёгшего язык резкого вкуса. Препарат действовал быстро, и уже через минуту Дазай вновь почувствовал прилив неестественной в его состоянии энергии и бодрости. Ёсано может потом отхлестать его по щекам за злоупотребление нелегальными полунаркотическими средствами, но прямо сейчас ему требовалось быть во всеоружии, раз уж предстояло иметь дело с Чуей. Слабость в общении с ним была недопустима.       Как раз к тому моменту, когда Дазай успел прийти в себя, в замке заворочался ключ и входная дверь открылась, пропуская внутрь хозяина дома. Тот вошёл в холл, одновременно зажигая в нём свет. Автоматическим жестом повесил на держатель свою шляпу и принялся стягивать с плеч любимое чёрное пальто. С того места, где сидел Дазай, сквозь раздвинутые двери гостиной было отлично видно, как он вешает верхнюю одежду на плечики, убирая в шкаф, а потом опускается на низкую банкетку, чтобы снять обувь.       Движения Чуи, уверенного, что его никто не видит, были чуть замедленными, а на спокойном сейчас красивом лице лежала тень усталости. Его вид, как и во все последние годы, оставался убийственно элегантным. Ему безумно шли и чёрные перчатки, и модный укороченный пиджак с рукавами в три четверти, открывающими вид на жилистые предплечья рук. И выглядывающий из-под пиджака серый костюмный жилет, подчеркивающий стройность его худощавой фигуры. И крестообразный галстук у ворота белой сорочки, придающий Чуе схожесть с американскими мафиози времён сухого закона. И даже чёртов легкомысленный ошейник-чокер, от вида которого на шее Чуи у женского и немалой части мужского населения начинали течь слюни, а мысли устремлялись во вполне понятном направлении.       Ещё больше жара поддавали узкие чёрные брюки, которые плотно охватывали ровные, крепкие ноги, почти не оставляя простора воображению. Если бы Дазаю потребовалось описать Чую одной фразой, он остановился на переиначенном крылатом выражении «Секс, драйв, джаз» и ничуть не погрешил бы против истины.       Даже не догадываясь, какие мысли бродят в голове у наблюдающего за ним бывшего напарника, Чуя поставил свои модные туфли в обувницу и, прикрыв глаза, принялся разминать рукой плечи и шею. Устало вздохнув, он поднялся на ноги, вошёл в гостиную, машинально включая в комнате свет, и двинулся вдоль окна мимо стоящего в глубине комнаты дивана, на котором с удобством расположился Дазай.       Момент, когда Чуя его засёк, тот прочувствовал всей кожей. Заметив боковым зрением присутствие постороннего человека, Чуя молниеносно развернулся, перетекая в боевую стойку. Дазай едва успел разглядеть в этом смазанном из-за скорости движении, как он выхватил из-под скрытых под пиджаком ножен свой клинок.       — Тихо! Это всего лишь я. Не вооружён и не опасен, — открыто улыбнулся Дазай, демонстрируя широко разведённые пустые ладони. На самом деле, он лгал. Заряженный пистолет лежал в чемодане, вот только применять его против бывшего напарника он не собирался, ввиду бесполезности самого действа.       — Дазай?! — хрипло произнёс Чуя, и в его голосе проступило то же злое изумление, что отражалось на лице. — Какого чёрта ты здесь делаешь?!       Дазай с показным недоумением оглядел себя и предположил:       — Сижу на диване и жду тебя, должно быть?       Чуя в ответ на это лишь закатил глаза, потом смерил бывшего напарника неприязненным взглядом и с силой вогнал клинок обратно в ножны.       — Думаю, можно не спрашивать, как ты вошёл.       — Верно, — усмехнулся Дазай. — Если ты не хотел, чтобы человек с рассеивающей способностью мог попасть в твой дом, не стоило заказывать охранную систему у одарённых. А в остальном, мои отмычки прекрасно поладили с твоим замком, Чуя.       В ответ тот лишь фыркнул и, двинувшись с места, направился в прежнем направлении.       — Решил податься в домушки, Дазай? — саркастично спросил он, подходя к изящному барному шкафу и открывая дверцы. — Мне надо проверять, всё ли на месте?       — Не трудись, — ответил Осаму и невинно добавил: — Кражами в последнее время из нас двоих промышляешь только ты.       Спина Чуи напряглась, но на уловку он не поддался, а лишь молча оглядел барный шкаф, заставленный бутылками с коллекционными винами, и потянулся за виски.       — Не знаю, что за бред ты несёшь, но советую прекратить, — оборачиваясь, произнёс Чуя. Прихватив бутылку за горлышко, он отнёс её к протянувшейся вдоль стены барной стойке. Затем достал из расположенного рядом холодильника металлическое ведёрко и, небрежно поставив его на столешницу, принялся отточенными движениями раскалывать лежащий внутри прозрачный ледяной брусок узким коническим ножом для колки льда.       — Даю тебе десять секунд, чтобы решить, как ты уберёшься из моего дома, — продолжил он. — Либо ты сделаешь это сам через дверь, либо я вышвырну тебя в окно. Тут второй этаж, лететь невысоко, — прервав свое занятие, Чуя любезно указал ножом в сторону окон. — Но тебе хватит, чтобы успеть поразмыслить над значением фразы «Пошел нахуй».       — Ух ты, отличная речь, — Осаму несколько раз свёл вместе ладони, изображая аплодисменты.       — Запиши, если понравилось, — пожал плечами Чуя и вновь принялся крошить лёд. — Я серьёзно, Дазай, убирайся. Я тебя не звал и терпеть твое присутствие не намерен.       — Хм… — Осаму склонил голову к плечу, с удовольствием наблюдая за тем, как ловко и красиво двигаются руки в чёрных перчатках. Определённо, в обращении Чуи с холодным оружием было нечто эротичное. — У меня есть другое предложение. Давай поговорим о наших общих приятелях. Некто Михаил Булгаков, знакомо звучит?       Если Чуя и не ожидал услышать это имя из уст Дазая, он ничем себя не выдал. Лишь коротко дёрнул уголком рта и опасно сузил льдистые глаза.       — Не помню такого, — ровно проговорил он, с ожесточением терзая ножом ледяной брусок, как будто представлял на его месте Дазая. — Если это всё, проваливай.       — Чуя, Чуя… — словно и не заметив последней фразы, иронично покачал головой Осаму. — Неужели ты думаешь, что я пришёл бы к тебе, если бы у меня не было доказательств. Где же они? — наклонившись к чемоданчику у своих ног, он достал из него пару фотографий и удовлетворённо кивнул. — А, вот. Отличный кадр, — повернув снимок Булгакова лицевой стороной от себя, он продемонстрировал его Чуе. — Хотя подождите, это же должно быть парное фото, — насмешливо добавил он, присоединяя к первой фотографии вторую, на которой был изображён Чуя. — Выглядит прямо как семейная композиция. Благообразный папаша и шалопай-сынок. Кто бы подумал, что связь этих двоих замешана на крови.       Нож для льда с грохотом врезался в барную стойку, пробив её насквозь и увязнув в древесине по самое основание. Отпустив рукоять, Чуя тяжело опёрся ладонями о вибрирующую от удара столешницу, длинно выдохнул и прикрыл глаза.       — Разнюхал-таки, — покачав головой, он устремил на Осаму тяжёлый, немигающий взгляд. — Поздравляю, Дазай. И как тебе удаётся?.. А я уж решил, что твои мозги совсем заплыли жиром в этом вашем вооружённом детективном курятнике.       — Ну что ты, с ними всё в порядке, — нежно улыбнулся ему Дазай. — Если ты хотел, чтобы я лишился мозгов, — он будто невзначай коснулся рукой затылка, — следовало вложить в удар больше силы.       Чуя молча втянул носом воздух и кивнул, будто соглашаясь с последним утверждением. Потянувшись к шкафчику, достал оттуда низкий стакан-рокс для крепких напитков и, вооружившись щипцами, принялся закидывать в него лёд. Всё это время с его лица не сходило мрачное и сосредоточенное выражение. Сдвинув брови, Чуя напряжённо размышлял о чём-то, не торопясь с ответом, что само по себе было для него нетипично. Обычно он реагировал мгновенно и бурно, легко взрывался, действуя импульсивно и не всегда осмотрительно. Возможно, положение второго человека после Мори так на него повлияло, научив выдерживать паузы и просчитывать варианты. И тем не менее, видеть Чую таким Дазаю ещё не доводилось.       Впервые с момента ухода из мафии его посетила мысль, что за те годы, что они не были напарниками, Чуя тоже изменился, стал старше и уверенней в себе, хотя, казалось бы, куда уж больше?.. И хотя его поступки и реакции по-прежнему было несложно просчитать, произошедшие в нём перемены вызывали в душе Дазая смутное беспокойство. Что-то в самообладании Чуи казалось подозрительным, хотя и было неясно, что именно.       Откупорив бутылку, Чуя щедро плеснул поверх льда виски, наполняя рокс почти до краёв. Вернув крышку на место, он взял стакан и двинулся к окну, опёрся спиной о подоконник, занимая позицию напротив Дазая, и, сделав глоток, отрывисто произнёс:       — Ладно. Допустим, ты всё знаешь. Что дальше?       — Это ты мне скажи, — вкрадчиво ответил Дазай и подался вперёд, впиваясь в лицо бывшего напарника давящим взглядом. — Ты ввязался в опасное дело. Мори не тот человек, которого можно обмануть и выйти сухим из воды. Думаешь, он спустит тебе заигрывания с Булгаковым, если узнает о них? Это тянет на предательство, ты сам должен понимать.       Чуя скривил губы в презрительной усмешке, без труда выдержав взгляд Дазая. Сделав ещё один глоток, он сказал с тяжёлым сарказмом:       — Спасибо за заботу, но не стоит беспокоиться. У меня есть, что предложить Мори.       Дазай чуть прищурился, внимательно наблюдая за его лицом и жестами. Беспокойство покалывало внутри лёгким холодком. Всё не так. Слишком быстро Чуя взял себя в руки. Слишком спокойно отреагировал на обвинения в предательстве. Лишь сейчас выдал хоть какую-то информацию, хотя сам Дазай успел выложить на стол почти все свои карты. Придётся пойти с козыря, чтобы хоть как-то сдвинуть ситуацию с мёртвой точки.       — У крошки Чуи есть план? — снисходительно усмехнулся Дазай. — Это что-то новенькое.       Синие глаза напротив мгновенно вспыхнули яростью. Стакан в руке Чуи треснул, раскалываясь на куски. Виски хлынул на пол под дробный стук падающих льдинок и звон осколков стекла. Дазай подобрался, приготовившись вскочить на ноги и отразить удар, но его не последовало. Вместо того чтобы разразиться бранью и врезать ему, как всегда в таких случаях, Чуя лишь до скрипа сжал в кулак руку в перчатке и крепко стиснул зубы.       — Знаешь, что меня больше всего бесит в тебе? И всегда бесило, — процедил он, глядя на Дазая почти с ненавистью. — Твоя уверенность в том, что ты — грёбаный неприкасаемый, который ходит по воде и срёт золотыми слитками. И что бы ты ни сказал и ни сделал, тебе всё сойдет с рук. С каким удовольствием я посмотрю, как эта уверенность обратится в ничто. Как ты забегаешь, пытаясь доказать, что твоя жалкая жизнь чего-то стоит без меня. О, это будет прекрасное зрелище. Жду не дождусь, когда это увижу.       Чуя небрежно встряхнул рукой, смахивая с кончиков пальцев капли виски, и, глядя в его горящие торжеством глаза, Дазай внезапно всё понял, так ясно, будто кто-то включил в его голове свет. ДНК из его крови, генетический эксперимент, преображение, ликование во взгляде Чуи и слова о том, что без него жизнь Дазая ничего не будет стоить — всё сложилось, выстраивая в мозгу чёткую картину.       — Думаешь, если Булгаков поможет тебе обрести контроль над Порчей, это что-то для меня изменит? — склонив голову к плечу, насмешливо спросил Дазай, хотя прежняя смутная тревога, беспокоившая его до этого тихими звоночками, теперь ревела внутри пароходной сиреной и била во все колокола.       Глаза Чуи расширились, а потом он также скривил губы, зеркально вернув Дазаю его усмешку.       — Уверен, что да. Это собьёт с тебя спесь.       В яблочко. Дазай на секунду прикрыл веки, усмиряя собственные излишне бурные эмоции. Он не боялся за свою жизнь, было глупо даже предполагать подобное. Но отчего-то от сделанного Чуей признания ему сделалось больно. Такого он точно не ожидал.       — Надо же, — он иронично покачал головой, — не думал, что ты так жаждешь освободиться от меня.       — Кто в здравом рассудке захочет зависеть от такого, как ты? — фыркнул Чуя. — Я же не чёртов самоубийца, в отличие от некоторых.       Дазай разочарованно вздохнул, делая вид, будто поражается чужому скудоумию. Удерживать лицо, чтобы не выдать насколько он ошарашен этой новостью, было тяжело. Странное чувство, будто один из столпов его мира покосился, готовясь обрушиться, поднималось из глубин души. Чуя всегда зависел от него, нуждался в его даре и вдруг перестал. Вот почему его поведение показалось таким неправильным.       — Твой план — полнейшая глупость. Что заставило тебя думать, что он сработает? — глядя на Чую с терпеливым превосходством, начал Дазай тоном учителя, отчитывающего своего самого тупого ученика. От сделанного открытия становилось горько, но пьесу следовало доиграть до конца. Он пришёл сюда за информацией, и всё, что мог сделать сейчас — это продолжать давить в расчёте на феноменальную способность Чуи вестись на провокации.       — Надо быть идиотом, чтобы полагаться на такого как Булгаков, — безжалостно продолжил Дазай. — С чего ты решил, что можешь ему доверять?       Он осёкся, когда отточенная сталь росчерком молнии вспорола воздух, взрезав бинты на его шее. Боевой нож пронзил обивку дивана, воткнувшись в каркас, и Дазай кожей почувствовал его вибрацию и холод.       — Заткни свой поганый рот, иначе следующий удар я нанесу тебе в горло! — в оглушительной тишине взбешённо выдохнул Чуя. — Раз ты в курсе моих планов, то должен понимать — ты больше мне не нужен!       От этих слов Дазай дрогнул, как от удара — они вонзились не хуже ножа, проникая глубоко и обжигая холодом. В груди всё занемело. В голове сделалось до странного пусто. Дазай чувствовал, как щиплет ранку на шее, а бинты вокруг неё пропитываются кровью, смотрел в сверкающие глаза Чуи и возможно впервые в жизни, не знал, что ответить.       Склонив голову набок, он отстранился от касавшегося кожи лезвия и с сожалением улыбнулся:       — Похоже, разговор зашёл в тупик. Нет смысла продолжать.       Встав на ноги, Дазай поднял с пола свой чемоданчик и направился к двери. Проходя мимо Чуи, остановился и сказал:       — Верни мой галстук.       Тот выдохнул сквозь зубы, сорвался с места и, открыв одно из отделений шкафа, достал оттуда кожаный мужской клатч.       — Тут всё твое шмотье. Забирай. Оно мне без надобности, — с этими словами он швырнул сумку Дазаю. Тот легко поймал одной рукой и удовлетворённо кивнул.       — Благодарю. Как мило, что ты их не выбросил.       — Просто забыл, — скрестив руки на груди, фыркнул Чуя. — Не придавай этому так много значения.       — И не думал, — откликнулся Дазай, убрал свой трофей в чемоданчик и, махнув на прощание ладонью, направился к выходу. — Пока, Чуя. Когда твой план пойдёт ко дну, звони. Помогу по старой памяти.       — Да пошёл ты...       — Да-да, уже ухожу, — пробормотал Осаму, касаясь дверной ручки.       — Дазай…       Услышав донёсшийся из-за спины мрачный оклик, он обернулся и вопросительно вскинул брови.       — Предупреждаю тебя. Не приближайся к Булгакову, — с тихой угрозой произнёс Чуя, и его тяжёлый взгляд не сулил ничего хорошего. — Если я узнаю, что ты хотя бы чихнул в его сторону или слил информацию о нём Мори, я вырою для тебя могилу глубиной с Марианскую впадину. И, обещаю, ты из неё не выберешься.       — Учту, — без тени улыбки ответил Дазай, открыл замок и вышел на площадку. Аккуратно затворил дверь и тяжело привалился к ней спиной — наедине с собой можно было не притворяться, что с ним всё в порядке. Сделав несколько глубоких вдохов, он выпрямился и спустился вниз по ступенькам. Относительно бодро пересёк площадку перед домом, памятуя о том, что на неё выходят окна Чуи. Вышел на улочку и, не сбавляя темпа, двинулся вниз по ней под горку, мимо подсвеченных фонарями в ночных сумерках коттеджей.       Пройдя по улочке пару сотен метров, он заметил в просвете между домами маленький сквер с детской площадкой. Свернув туда, обессиленно опустился на низкую скамейку, поставил рядом чемоданчик и закрыл глаза. Бессознательным жестом накрыл ладонью левую сторону груди в том месте, где так жгло и болело что-то, и тихо вздохнул.       «Ты больше мне не нужен». Кажется, его контузило этими словами. А ведь он думал, что связан с Чуей до самой смерти, будто судьбой повенчан. Напарники или нет, вместе или порознь, они всегда будут друг для друга, потому что связь, которая существует между ними, создана самой жизнью, какой бы нелепой и бессмысленной она ни была. Он привык к мысли, что это в большей степени нужно Чуе. Привык чувствовать себя нужным своему напарнику, жизненно необходимым. Это чувство так нравилось ему. Это было так сладко — держать на привязи, на тонком поводке, самому оставаясь свободным. Он вёл себя с Чуей так, будто тот был его любимой старой игрушкой, с которой можно слегка позабавиться, а потом забросить на полку и забыть. И лишь когда Чуя вырвал свой поводок из его рук, оказалось, что тот тянулся из самого сердца.       Когда-то о Дазае говорили, что сердца у него нет, и он, усмехаясь, соглашался с этим. Единственный ученик Мори, которому тот передал свои знания обо всех слабостях человеческого тела. Лучший дознаватель Мафии, чьи руки были не по локоть, а по самые плечи в крови замученных им врагов. Чужая боль, крики, смерть оставляли его настолько равнодушным, что это внушало ужас даже его собственным подчинённым. Самые суеверные считали Дазая демоном и были по-своему правы: человеческого в нём было не так уж много.       То, что у него всё-таки есть сердце, Дазай узнал лишь после смерти Оды. Обжигающая боль будто разорвала что-то в грудной клетке, выдирая из глотки рыдания и хрипы, когда его единственный друг умер у него на руках.       Боль, что он ощущал сейчас, была похожа на ту — первую. Она ещё только собиралась с силами, ярилась под коркой накрывшего душу онемения и показывала зубы, примеряясь к ставшему беззащитным комку трепещущей плоти. Но Дазай чувствовал: едва лишь спасительный шок пройдёт, она до него доберётся, вгрызётся жадным паразитом. «Не нужен» — эти слова повторялись в голове заезженным рефреном, и, казалось, от звучащей в них жестокой правды никуда не деться.       «Как я мог этого не понять? — с тоской подумал Дазай, глядя на сплетающиеся над головой тёмные ветви деревьев. — Как с Одой. Я не осознавал, как он был для меня важен, пока не потерял его. Что я за человек такой? Слепой, должно быть».       Он ещё долго сидел, глядя на шелестящее над головой тёмное лиственное кружево. Изредка совсем рядом проезжали машины и велосипеды, проходили люди, спешащие домой к своим близким, которых у него самого никогда не было.       Когда на улице совсем стемнело, он наконец вызвал такси, а потом сидел на заднем сиденье машины, прислонившись виском к прохладному окну, и наблюдал, как мимо проносятся здания с теплящимися за окнами огнями чужой жизни.       Добравшись до собственного дома, Осаму с трудом поднялся на последний этаж, вошёл в полутёмную мансарду, оглядел царящую внутри картину разрушения и беспорядка и усмехнулся. Если бы Чуя это увидел, он сказал бы, что Дазай живёт как последний бродяга.       Чуя… Осаму вздохнул. И снова он.       Оставив вещи у входа, где располагалась некая пародия на прихожую, Дазай пересёк мансарду, в углу которой оборудовал что-то вроде кухни с микроволновкой и тостером. Достал из холодильника бутылку контрабандной водки, купленной на всё том же чёрном рынке в стремлении понять так называемую «загадочную русскую душу» их общих с мафией врагов. Сейчас для этой бутылки было самое время, несмотря на то, что мешать алкоголь с таблетками явно не стоило. Ёсано бы его точно убила за такую идею, а вот Достоевский бы оценил.       Устроившись на стоящей у стены разобранной кровати, Дазай поставил бутылку и прихваченную к ней в пару маленькую стопку на прикроватную тумбу и стянул с себя рубашку. Бросив её на пол, принялся разматывать бинты на руках и шее, сантиметр за сантиметром обнажая покрывающие кожу шрамы. Некоторые из них остались от ран, которые он нанёс себе сам во время неудачных попыток свести счёты с жизнью. Другие были получены в перестрелках и драках с поножовщиной. Осаму давно привык к этим отметинам, хоть и не любил выставлять их напоказ. Сегодня к его обширной коллекции добавился ещё один мелкий экземпляр. Достав из-под кровати аптечку, Дазай на ощупь обработал царапину и заклеил пластырем. Когда он убирал чемоданчик обратно, то вдруг вспомнил о другой коробке, сейчас уже ненужной, а когда-то имевшей для него немалое значение. Оценив иронию момента, Дазай горько усмехнулся и, свесившись с кровати, зашарил рукой в темноте, пытаясь среди гор хлама найти небольшой пластиковый бокс с металлическим замком на боку. Нащупав наконец контуры нужного предмета, вытащил на свет, оглядел поцарапанные бока и аккуратно выведенную его подростковым почерком надпись на крышке: «Компромат». В этой коробке хранились фотографии, сделанные им ещё в бытность в Мафии. Фотографии Чуи. Когда они только стали напарниками, тот выкидывал такие фокусы и выглядел настолько комично, что юный Дазай часто сожалел об отсутствии фотоаппарата и возможности заснять всё это и использовать для шантажа. А потом он подумал, а почему бы и нет? Стащил у полевых агентов Мори миниатюрную шпионскую камеру, которая легко пряталась в ладони, и с тех пор всегда носил её с собой. Снимал Чую в самых нелепых позах и ситуациях, ловил на дурацких гримасах и старательно собирал весь накопленный материал в коробочку, испытывая при её виде тайное злорадство и удовлетворение от возможности в любой момент пустить эти снимки в ход. Достойный повод всё так и не находился, а фотографии множились, со временем приобретая совершенно иной смысл и характер. Уходя из мафии, Дазай прихватил коробку с собой почти автоматически, из смутных соображений, что её содержимое ещё может ему пригодиться. Коробка пережила его скитания по самым диким притонам, дешёвым мотелям и ночлежкам, пока не осела под кроватью, куда Дазай затолкал все ненужные вещи, которые было жаль выбрасывать.       — Вот для этого мне точно надо выпить, — пробормотал он. Снял со столика бутылку, наполнил стопку водкой и, выдохнув по традиции их русских врагов, опрокинул в себя. Ледяной высокоградусный алкоголь обжёг глотку, на несколько секунд лишив дыхания. Повторив для верности, Дазай вытер невольно выступившие на ресницах слезы, поставил стопку на столик и отщёлкнул на боксе замок.       Фотографий в плотной пачке, перетянутой обычной канцелярской резинкой, было больше сотни. Стянув резинку, Дазай принялся перебирать снимки один за другим с самого начала, рассеянно улыбаясь при виде совсем юного лица своего бывшего напарника. Мимика Чуи всегда была очень живой и подвижной, что создавало почти бесконечность возможностей для комических сюжетов. Некоторые фотографии сейчас, спустя долгое время, казались просто забавными и вызывали улыбку и тепло в душе, другие заставляли морщиться и откладывать такие снимки в сторону, чтобы потом их уничтожить. Чередуя просмотр фото с подходами к бутылке, Дазай незаметно добрался до середины пачки, где стали появляться совсем другие фотографии, по-настоящему интересные и красивые.       Вот Чуя сидит боком на сиденье своего байка и флиртует с какой-то девчонкой, которой понравился его мотоцикл. Он выглядит лихо и круто, как настоящий юный хулиган-мечта-всех-девочек-города, и по его широкой обворожительной улыбке можно даже не сомневаться, что свою новую подружку он быстро уболтает сначала на «покататься», а потом и на нечто большее.       Вот он стоит, опираясь локтями на перила идущей по каналу баржи и, запрокинув голову, морщит нос, подставляя лицо солнцу.       Вот прикуривает сигарету, заслонив язычок пламени ладонью от ветра.       Вот спит под деревом на траве в парке, надвинув на глаза свою шляпу.       Вот гуляет по парапету небоскрёба, не опасаясь свалиться вниз с головокружительной высоты.       Набивает патронами обойму пистолета в оружейной.       Забросив ноги на стол, листает очередной учебник.       Собирает непослушные волнистые волосы в хвост, зажав резинку в зубах.       Бросив на скамейку своё пальто, азартно гоняет в мяч с какой-то мелюзгой.       Стирает влажной салфеткой с лица чужую кровь.       Яростно спорит с одним из советников Мори, тыкая пальцем в лежащую на столе бумагу.       Тянет через трубочку молочный коктейль за столиком уличного кафе, цепко обшаривая взглядом толпу в ожидании информатора.       Заразительно смеётся над чьей-то шуткой.       Вертит на пальце ключи от машины, одновременно разговаривая с кем-то по телефону.       Кормит кукурузой голубей на площади.       Показывает за обеденным столом знаменитый танец булочек Чарли Чаплина, используя вместо вилок палочки, а вместо сдобы рисовые шарики.       Стоя одной ногой на подножке вращающего лопастями вертолета, отдаёт последние распоряжения согнувшимся в поклоне шестёркам.       Запрокинув голову, бреется в ванной в одном белье, соскребая с подбородка так бесящую его редкую растительность.       Кутается в чёрное пальто под порывами злого зимнего ветра.       Щелчками пальцев сбивает со шляпы налипшие ворсинки.       Играет в бильярд, эффектно прогнувшись в спине и отставив назад локоть для удара.       Листает путеводитель, объясняя обвешанному камерами туристу-иностранцу, что тот забрёл, куда не надо.       Взбешённо пинает колесо врезавшегося в столб внедорожника.       Сосредоточенно читает какую-то бумагу, обводя самое важное шариковой ручкой.       Полирует до зеркального блеска свой клинок.       Скучая на совещании с руководителями групп, строит на столе колесо обозрения из канцелярских скрепок.       С видом повара из мишленовского ресторана шинкует на доске овощи на ужин.       Сидит, свесив ноги, на пике волнореза и любуется на встающее над Токийским заливом солнце.       Застёгивает запонки на рубашке.       Задумчиво подносит к губам сигарету, глядя в раскрытое окно, за которым стеной идёт дождь.       Спит, разметавшись на постели, так что медные кудри, окрашенные предрассветными сумерками в винный багрянец, рассыпались по подушке, обрамляя безмятежное точёное лицо, как роскошный старинный багет — шедевр гениального живописца.       — Я же был влюблён в него, — прошептал Дазай, когда число доказательств этого простого факта превысило все мыслимые пределы. — Я не просто слепой, я идиот, если не понимал этого.       «Я просто не хотел ничего понимать, — с горечью подумал Осаму, глядя на последнее фото, на котором его напарник открыто улыбался кому-то за кадром. — Я объяснял свое ненормальное увлечение тем, что Чуя — куда более интересный объект для наблюдения, чем скучные людишки, которые меня окружали. Вёл себя с ним, как мальчишка, который дёргает за косички понравившуюся девочку, не спускал с него глаз, но даже думать не хотел о том, что может быть причиной такой одержимости. Человеком, который мог бы стать особенным для меня, должна была быть красивая юная женщина, которая пожелала бы окончить этот нелепый спектакль, именуемый жизнью, рука об руку со мной. А никак не рыжий коротышка со взрывным характером».       Глубоко вдохнув, он упал на спину на постели, уронив руку с фотографией себе на грудь. Голова уже откровенно кружилась от выпитого, сердце тяжело билось в груди, не справляясь с тем убийственным химическим коктейлем, который бродил в крови, но Дазаю было всё равно. Безмолвные снимки лежали вокруг — как свидетельства его личного поражения.       «А ведь мы могли быть близки».       Он знал, что Чую привлекают не только женщины. Сколько раз он видел, как напарник собирается на очередное свидание, тщательно подбирает одежду, наносит на шею и запястья подаренный Дазаем аромат. Чуя выглядел по-настоящему горячо, и, наблюдая за ним, Дазай давил в себе ядовитые ростки ревности и смутную зависть к той или тому, с кем он проведёт ночь. Чуя отправлялся на свидание, а Дазай — в рейд по борделям: избавиться от преследовавших его неуместных желаний. С мужчинами он принципиально не спал.       Дазай как-то спросил у Чуи, словно в шутку, какие партнёры ему нравятся. «Личности, — сухо ответил Накахара. — Должно быть что-то помимо тела. А пол не важен». Дазай был в курсе, что женщин Чуя выбирает шикарных, образованных и умных — таких, как его наставница Озаки Коё, — и ему, наверняка, было, что предложить им в постели. О партнёрах Чуи мужского пола Дазай старался не думать.       Он отлично помнил момент, когда всё между ними могло измениться. В ту ночь тщательно спланированная Дазаем операция по отлову банды работорговцев, вывозивших из Йокогамы женщин и подростков, пошла псу под хвост из-за трусливого новичка, который начал пальбу без приказа и в самый невыгодный момент. Это стоило им половины отряда, вместе с которыми погибли все пленные — их торговцы живым товаром использовали как щит. Всё произошло так быстро, что ни Чуя, ни он сам не успели вмешаться. Оставшаяся после побоища картина была настолько омерзительной, что даже Дазая заставляла морщиться и скрипеть зубами. Он ненавидел, когда его идеальные планы превращают в подобный, лишённый смысла беспредел. Дазай на месте расстрелял спровоцировавшего бойню труса и всаживал в его вздрагивающее тело пули, пока не кончились патроны в обоих револьверах. На Чую, у которого к детским смертям было особое отношение, и вовсе было жутко смотреть.       После того как вывезли раненых, а чистильщики Портовой мафии упаковали в мешки и погрузили в фургоны все трупы, Чуя упал на заднее сиденье машины Дазая, и тот не стал возражать. Они ввалились вдвоём в занимаемую в то время Дазаем берлогу и впервые напились вместе, сидя на диване в гостиной. Чуя первым потянулся к нему, поцеловал отчаянно и голодно, будто по-настоящему нуждался в этом, жаждал забыться, хватаясь за напарника, как за спасательный круг. Дазай отлично помнил то ликование и вожделение, которые охватили его, когда горячие, жадные губы Чуи накрыли его рот. У него едва не отнялись мозги, но не настолько, чтобы не осознавать, что это всё между ними изменит. Тогда он страстно жалел, что не обладает способностью стирать память, чтобы наутро они оба ничего не помнили, но могли позволить себе отдаться желанию хотя бы сейчас.       Тогда он оттолкнул Чую и высмеял в ядовитой и безжалостной манере. А потом долго кашлял кровью, после того как тот в бешенстве врезал ему, сломав несколько рёбер, и ушёл из квартиры, оглушительно грохнув дверью.       Чуя так и не простил ему своего унижения. Если до этого все в Портовой мафии знали, что напарники из «Двойного чёрного» ладят плохо, то теперь сделалось очевидно, что они и вовсе друг друга ненавидят. Дазаю ничего не стоило играть в ненависть, а Чуя, у которого всё всегда на лице было написано, и не притворялся. Осаму вытащил из этой ситуации всё, что было возможно, и убедил себя, что доволен тем, как всё обернулось. У него не могло быть привязанностей и слабых мест, которыми мог бы воспользоваться Мори. Тем более он не мог позволить, чтобы его уязвимым местом стал Чуя, не мог так его подставить. История с Одой лишь подтвердила, что он был прав тогда. Дазай совершил единственную ошибку, когда, устав от пустоты вокруг и внутри себя, поддался желанию сблизиться с этим удивительным человеком, потянувшись к нему, как траурный мотылёк к свету. Не будь Ода его другом, возможно, он до сих пор был бы жив.       Повернувшись на бок, Дазай приоткрыл рот, делая частые неглубокие вдохи. Ему становилось всё хуже. Сердце колотилось как припадочное. Тело то бросало в жар, то трясло в ознобе, оно стало ватным, чужим и липким от пота. К горлу подкатывала дурнота, в голове сделалось мутно. Мысли растянулись в ленту Мёбиуса, превратившись в монотонный полубред.       «Если я сдохну сейчас, это будет банально. Так долго перебирать варианты, и в итоге откинуться из-за смеси таблеток и алкоголя, после того как один рыжий недомерок дал мне пинка под зад. Надо было хоть записку оставить. Написать: “Не принимай на свой счёт”. Чуя бы понял…»       Дазай закрыл глаза, когда мутные очертания комнаты стали расплываться и дробиться на пиксели. Спустя секунду всё ухнуло в пустоту, и он потерял сознание почти с облегчением.       В себя Дазай пришёл от того, что кто-то пребольно хлестал его по щекам и немилосердно тряс, как созревшее плодовое дерево. В мутной, раскалывающейся от боли голове огненными вспышкам отдавался гневный голос Ёсано:       — …мудила конченый! Очнись, грёбаный засранец, я знаю, что ты не подох!       — Ёсано! — прохрипел Дазай, с трудом вытолкнув из себя воздух. — Хватит! — и тут же задохнулся от обжёгшей щёку сокрушительной затрещины.       — Ублюдок! — рявкнула та, встряхивая его за плечи как тряпку. — Я вчера полдня бегала по городу, поднимала старые контакты, чтобы добыть ему сильные лекарства, а он всё мне портит! Мудак ты, Дазай! Что ты тут устроил?! Вечер воспоминаний?!       — Не тряси, меня сейчас стошнит, — взмолился Осаму, который от этих резких движений и впрямь был готов расстаться с содержимым желудка.       — Блевать дуй в ванную! — отрезала Ёсано, хотя встряхивать его перестала. — И помойся, демоны тебя сожри. От тебя несёт, как от бездомного! Я не буду возиться с тобой, пока ты воняешь, как дерьмо!       — Может, тогда ты оставишь меня в покое? — с надеждой спросил Дазай, и получил в ответ ещё одну хлёсткую затрещину, которая белой вспышкой пронзила голову и заставила его болезненно охнуть.       — Не беси меня, Дазай, — опасно понизив голос, произнесла Ёсано, этой фразой и убийственным взглядом вдруг сильно напомнив ему Чую. — Ты сейчас встанешь и пойдёшь в ванную, иначе я за себя не ручаюсь.       — Ладно-ладно, встаю, — пробормотал Дазай, с трудом приподнимаясь на локтях и спуская ноги на пол. — Ёсано, ты немилосердна.       — С тобой иначе нельзя, — проворчала та, наблюдая, как он силится подняться. Потом со вздохом поднырнула ему под руку и вздернула на ноги.       — Боги, как от тебя несёт, — неодобрительно продолжила она, подталкивая его к неприметной дверце в углу мансарды. — Зачем ты это сделал? Опять решил покончить с собой? Разве ты не знаешь, что нельзя мешать алкоголь с таблетками?!       — Это вышло ненамеренно, — повинился Дазай. Стараясь не слишком давить своим весом на её худые изящные плечи, он послушно переставлял ноги и с усилием дышал носом в попытке утихомирить бунтующий желудок.       — Как можно «ненамеренно» выхлебать бутылку водки?! Ты хоть понимаешь, как тебе повезло с организмом, живучий засранец?! Ты сильно усложнил мне задачу. Теперь придётся делать детоксикацию, прежде чем колоть что-то другое. Убила бы тебя за дурь, вместо того, чтобы ставить на ноги.       — Ты не обязана со мной возиться, — напомнил Осаму, и в ответ она поморщилась и негромко вздохнула:       — Дурак ты, Дазай. Просто заткнись.       Они вместе добрели до крохотной совмещённой ванной, войдя в которую он обессиленно сполз по стене на пол возле унитаза.       — Справишься дальше?       — Конечно, — махнул рукой Дазай. — Передвигаться на четвереньках я ещё не разучился.       Ёсано тихо фыркнула и прикрыла за собой дверь, отсекая доносившиеся из-за неё характерные звуки. Выворачивало его долго и одной лишь желчью, но зато потом ему стало легче. Стащив с себя остатки одежды, он залез в квадратный металлический поддон, заменявший в его мансарде ванну, задёрнул занавески и, привалившись к покрытой разводами стене, включил тёплую воду, постепенно повышая температуру, чтобы потом резко убавить до нуля. Содрогаясь под холодными струями, он жадно ловил их ртом и глотал, пытаясь унять мучившую его жажду. Контрастный душ слегка освежил голову и придал ощущение ложной бодрости. Почувствовав, что уже не разваливается на части, Дазай потянулся за мочалкой и принялся тщательно намыливать себя, смывая с тела прокисший запах пота и перегара. А потом просто стоял, подставив лицо воде, медленно приходя в себя.       — Ты там не утопился, Дазай? — спросила Ёсано, отодвигая занавеску.       — Да что ж!.. — чуть не рухнув на скользком полу, он поспешно задёрнул занавеску обратно. — Женщина, не надо так врываться ко мне!       — Ой, что у тебя есть, чего я ещё не видела? — с сарказмом хмыкнула Ёсано. — У меня всё готово. Вылезай давай.       — Сразу, как только ты выйдешь, — пообещал Дазай, крепко держась за полупрозрачную пленку, как за единственное спасение от посягательств на свою честь.       — Слушай, у меня нет времени ждать, пока ты оденешься и преодолеешь долгий путь от ванной до кровати. Держи, — она просунула за занавеску руку с полотенцем. — Прикройся и выходи.       Со вздохом Дазай обмотал бёдра полотенцем и выбрался из душа. Ёсано тут же усадила его на низкую скамейку и принялась сушить полотенцем волосы и промокать плечи от капель воды. Вид шрамов на его теле её нисколько не беспокоил.       — Как ты вообще вошла в мой дом? Я же запирал дверь, — задал Дазай вопрос, который пришёл ему в голову, когда мозги более-менее встали на место.       — Я звонила, стучала, но никто не ответил. Пришлось брать ключи у Куникиды.       — Откуда у него?.. А, точно, — Дазай легонько стукнул себя ладонью по лбу. — Я же сам отдал ему дубликат, когда въехал сюда.       — Отдал со словами, что, если из квартиры начнёт доноситься трупный запах, он как хороший напарник обязан достойно похоронить тебя. Помню, как он после этого бесился.       Дазай тихо рассмеялся:       — А я ведь ещё и завещание тогда написал. Сделал Куникиду наследником всего, что осталось от моих неправедно нажитых богатств. Решил, что такой правильный парень найдёт, как распорядиться ими с толком.       — Вместо того чтобы писать завещание, лучше бы ты перестал сводить его с ума своими суицидальными выходками, — повесив полотенце на крючок, Ёсано накинула на плечи Дазая махровый халат. — Пойдём. Мне ещё много что надо с тобой сделать.       Добравшись не без помощи Ёсано до кровати, он с удивлением обнаружил, что она застелена чистым бельем, возле изголовья возвышается собранная капельница с каким-то раствором, пустая бутылка из-под водки перекочевала в мусорное ведро, а фотографии аккуратной стопкой лежат на столике возле коробки. В ответ на его выразительный взгляд Ёсано отвела глаза.       — Ложись. Нам действительно надо многое успеть за сегодня.       Дазай молча устроился на постели, уронив голову на подушки. Ёсано заставила его несколько раз сжать руку в кулак, чтобы сосуды на внутренней стороне локтя проступили чётче, протерла место будущего укола спиртом, после чего аккуратно и почти безболезненно ввела в вену иглу капельницы.       — Он был так важен для тебя? — тихо спросила она, закрепляя иглу пластырем.       — Не имеет значения, — глядя в потолок, ответил Дазай.       — Послушай… — она укрыла его одеялом и присела рядом на кровать. — Я не знаю, из-за чего вчера ты так напился, и не буду спрашивать. Просто помни — только смерть непоправима, остальное в твоих руках.       — В твоём случае даже смерти приходится отступить и сдать оружие, — слабо улыбнулся Дазай.       — О да, вам с моим даром повезло, — усмехнулась она. — Ладно, спи. Тебе надо отдыхать.       — Не думаю, что у меня выйдет уснуть.       — Выйдет, — коварно пообещала Ёсано. — Сегодня ты весь день будешь спать как сурок. Уж я позабочусь.       Дазай и впрямь почувствовал, как веки тяжелеют и на него наваливается сонная одурь.       — Ёсано, что ты мне вколола? — с трудом проговорил он заплетающимся языком.       — То, что надо было. Ты несколько дней издевался над своим телом. И сейчас тебе нужен полный покой, а не то, что понимаешь ты под этими словами.       Голос Ёсано затих, и Дазай провалился в крепкий сон, в котором он и Чуя стояли на причале в порту, а мимо по тихим волнам залива скользили по воде деревянные плоскодонки кавасаки с косыми парусами из тростниковых циновок. Чуя с воодушевлением рассказывал ему о том, как много мужества требовалось, чтобы выходить на таких ненадёжных судах в открытое море, и Дазай его не перебивал, хотя историю, конечно, знал прекрасно.       — Просыпайся. Надо поесть.       Почувствовав прикосновение к плечу, Дазай резко открыл глаза, подорвался на постели и медленно выдохнул, увидев сидящую рядом на краю Ёсано.       — Сколько времени? — хрипловатым со сна голосом спросил он, понимая, что совершенно утратил ощущение реальности.       — Неважно. Для тебя время обедать, — она кивнула на стоящую на столике глубокую чашку, исходящую ароматным дымком, и, поднявшись на ноги, принялась подкладывать ему под спину подушки, чтобы удобнее было сидеть.       — Давай, будем тебя кормить.       — Я и сам могу есть, — растерянно усмехнулся он, наблюдая за тем, как она берёт тарелку в руки и перемешивает ложкой её содержимое.       — Не думаю, что после устроенной мной экстренной детоксикации ты способен что-то удержать в руках, — невозмутимо ответила Ёсано. Дазай поднял ладонь и воочию убедился, что она крупно трясётся. Уронив руку обратно, он вздохнул:       — Это действительно было необходимо?       — Меня оскорбляют твои дилетантские попытки самолечения, — поджала губы Ёсано. — Раз уж никто не способен вытащить шило из твоей задницы, лучше я сама поставлю тебя на ноги в самые короткие сроки, не дожидаясь, пока ты чем-нибудь себя отравишь. Ешь, — она зачерпнула еду ложкой и поднесла к его лицу. — Давай, не упрямься. Ты сильно разозлил меня сегодня, так что я жду, что ты станешь делать, как я говорю, без капризов и дурацких уловок.       Дазай без возражений открыл рот, послушно прожевал предложенное, пытаясь угадать, чем его кормят.       — Это что, конги? — спросил он, почувствовав на языке вкус разваренного риса на бульоне с добавлением кусочков яйца и овощей. — Откуда? Тут же негде готовить.       — Танидзаки принёс. Я сказала ему, что сейчас будет лучше всего для тебя, вот они с сестрой и расстарались.       Дазай чуть нахмурился, старательно пережёвывая новую порцию каши.       — Похоже, я доставил вам много хлопот.       — Это хорошо, если тебе стыдно, — едва заметно улыбнулась Ёсано. — Может, перестанешь быть таким засранцем.       Дазай сомневался, что ему может быть стыдно за что-либо, но вот чувствовать себя обязанным он не любил. Даже если речь шла о его коллегах, которые были, если задуматься, замечательными людьми.       Ложку за ложкой Ёсано скормила ему большую часть порции, бормоча что-то умилительное про паровозики, заезжающие в туннель, мышек, ныряющих в домик, дракончиков, залетающих в пещерку, вызывая этим невольный смех и убивая всякое желание этому безобразию сопротивляться.       — Ты очень заботлива, Ёсано, — прокомментировал он, когда та стёрла салфеткой случайно упавшую на его подбородок яичную крошку. — Твоему будущему мужу повезёт с тобой.       — Только не вздумай сказать об этом Рампо, — в притворном ужасе распахнула глаза Ёсано. — А то вдруг он позовёт меня замуж и потребует детишек. Что я тогда буду делать?       Дазай усмехнулся и с улыбкой склонил голову к плечу.       — Ты скажешь ему «да», и ваши гениальные детишки сначала сведут с ума вас обоих, а потом поразят всю Японию.       — Не говори ерунды, — проворчала Ёсано, но её щёки слегка порозовели. — Лучше скажи, ты выяснил вчера что-нибудь полезное?       — Не особо много, и, в основном, это сведения личного характера, — со вздохом ответил Дазай, соглашаясь с такой переменой темы. — Но ты можешь передать остальным, чтобы они добавили в список предполагаемых мест нахождения Булгакова помещения, подходящие под стерильные лаборатории. А заодно выяснили, не приобретал ли кто-то на чёрном рынке оборудование для химического синтеза. Что бы Булгаков ни собирался делать с моей кровью, это будет происходить здесь, на территории Японии.       — Хорошо, я передам, — кивнула Ёсано, протягивая ему очередную ложку с кашей.       — Как я понимаю, новостей пока нет? — спросил Дазай, прежде чем взять её в рот.       — Ну, Куникида второй день пропадает у Катая. Они вскрыли полицейскую дорожную сеть и пытаются отследить Булгакова по камерам. Рампо при поддержке полиции занимается телефонными компаниями. Танизаки и Ацуши ездят по разным ведомствам, пытаясь найти следы Булгакова в системе. Улов есть, но небольшой. Пока что известно, что Булгаков прибыл в Йокогаму три недели назад и несколько дней жил в люксовых апартаментах отеля «Шин Принц». У этого русского денег куры не клюют, раз он мог позволить себе так потратиться. А потом он съехал из номера, и куда делся, неизвестно.       — Они его найдут, — уверенно ответил Дазай. — Никуда он не денется.       — Конечно, — согласилась Ёсано, собирая остатки каши со дна тарелки. — Хотелось бы только понимать, ради чего мы это делаем. Твои выкладки, конечно, разумны, но не стоит ли передать это дело в Особый отдел? Такие расследования — скорее их профиль, чем наш.       — Я не доверяю Особому отделу, и, думаю, ты знаешь, почему, — ответил Дазай, неловко вытирая уголки губ салфеткой, после того как Ёсано скормила ему последнюю ложку конги. — Эти правительственные ублюдки начинают шевелиться, только если небо падает им на голову. А до этого они будут наблюдать и писать свои отчеты, ничего не предпринимая. Я примерно представляю себе, что за человек этот Булгаков. Такие люди ничего не делают без пользы для себя. И хотя его выгода в этом деле пока неясна, это может быть, что угодно. Сомневаюсь, что Особый отдел сможет отреагировать с должной оперативностью, если возникнет необходимость.       — Может, твой бывший напарник просто заплатил Булгакову? — предположила Ёсано, подавая Дазаю стаканчик с зелёным чаем и придерживая его рукой, чтобы тот не разлил. — У Накахары должно быть достаточно средств, чтобы нанять для проведения эксперимента любое светило науки.       — Можно было бы так подумать, не будь Булгаков в прошлом одним из «Крыс», — сделав пару глотков, ответил Дазай. — Сомневаюсь, что гонорар за честно выполненную работу может стать достаточной мотивацией для него. К тому же, неизвестно, не поддерживает ли он до сих пор связь с Достоевским. Думаю, это крупная игра, и нам видно лишь вершину айсберга.       — Ну, раз ты в этом уверен, то, скорее всего, так и есть, — ответила Ёсано, помогая ему допить остальное. — Не помню, чтобы ты хоть раз ошибался в своих прогнозах.       Собрав посуду, она отнесла её к мойке, и, проследив за ней взглядом, Дазай лишь сейчас заметил перемены, произошедшие с его жилищем. Посуда была вымыта, вещи разложены по своим местам. Поверхности сияли чистотой без следа пыли.       — Что? — заметив его удивлённый взгляд, нахмурилась Ёсано и неловко пожала плечами. — Мне было нечего делать. У тебя тут даже книг нет.       — В своё время я прочёл их даже слишком много, — рассеянно ответил Дазай, пытаясь придумать, как поблагодарить Ёсано за эту спонтанную уборку так, чтобы в этом не было оттенка сексизма.       — Спасибо, что позаботилась обо мне, это приятно, — нашёл он, наконец, нейтральный вариант.       — Пожалуйста, — улыбнулась она, домывая тарелку. — Это нормально для людей — заботиться о тех, кто им дорог.       Убрав посуду в навесной шкафчик, она помогла ему подняться и добрести до ванной, чтобы избавить организм от избытка отработанной жидкости, а потом снова уложила в кровать. Всё это время Дазай размышлял над её последними словами.       — Можно задать тебе вопрос? — задумчиво произнёс он, глядя, как она вешает на крюк капельницы пакет с новым раствором. — Думаю, ты самый подходящий человек, чтобы на него ответить. Вы, женщины, чувствуете более тонко, видите мир иначе…       — Мне уже страшно представить, что за этим последует. Ну, давай, удиви меня.       — Есть ли смысл в любви?       Ёсано едва не выронила из рук держатель с иглой и распахнула глаза.       — Ну и вопросы у тебя, Дазай.       — Я читал о ней, пытаясь понять природу этого явления, — задумчиво сдвинув брови, продолжил Осаму, — и пришёл к выводу, что любовь — это лишь механизм эволюции. Чаще всего мы влюбляемся в тех, кто не похож на нас. Или в тех, у кого есть то, чего нам самим не хватает, и потому это кажется нам привлекательным. Так природа в расчёте на потомство компенсирует дисбаланс и увеличивает шансы на выживание вида. Ей неважно, насколько человеку при таких условиях будет комфортно. Так же, как и отдельному индивиду наплевать на эволюцию. Единственное ценное для человека, что есть в любви — те эмоции, которые она дарит. Ощущение счастья. И потому я хотел бы спросить у тебя, человека, чьему мнению я доверяю. Скажи, есть ли смысл бороться за любовь? Или, может, лучше… растоптать в себе это чувство, если оно приносит боль?       Ёсано отвела глаза, она явно была смущена этим разговором, но понимала, что Дазай спрашивает об этом совершенно серьёзно.       — Это, конечно, зависит от ситуации, — наконец ответила она, присаживаясь рядом на постель. — Но если говорить в общем, то да — за любовь стоит бороться. Она не всегда приносит радость. Но это лучшее, что есть в жизни.       — Лучшее… в жизни, — едва слышно повторил Дазай и странно улыбнулся. — Спасибо.       — Не за что, — скрывая неловкость, усмехнулась Ёсано. — Если появятся ещё вопросы, ты знаешь, где меня найти.       Она жестом показала ему снова сжать и разжать кулак, и Дазай, наконец, обратил внимание на иглу капельницы в её руке.       — Что на этот раз?       — Одна военная разработка, — ответила Ёсано, явно испытав облегчение от смены темы. — Отличная вещь, быстро тебя подлатает. И транквилизаторы, само собой. Чтобы скорее восстановиться, тебе нужен отдых.       Поставив капельницу, она поправила одеяло на груди Дазая, наблюдая за тем, как он медленно погружается в сон.       — Спи, чудище, — тепло произнесла она, убрав упавшую на его лоб тёмную прядку. — Не завидую я той, кого ты полюбишь.       «Я тоже ему не завидую», — успел подумать Осаму, прежде чем отключиться.       Ёсано ещё какое-то время наблюдала за ним, размышляя о том, не могли ли его странные вопросы иметь отношение к Чуе Накахаре, чьи фотографии устилали всю постель Дазая, когда Ёсано нашла его. Подумав, она отмела эту мысль. Дазай был известным дамским угодником, и представить, чтобы объектом его сердечной привязанности стал мужчина, да еще такой, как Накахара, было решительно невозможно.       Дождавшись, когда пакет с раствором опустеет, Ёсано вытащила иглу из вены своего пациента, заклеила след от укола пластырем, потом собрала капельницу и, уложив её в чемодан, покинула квартиру Дазая, прекрасно зная, что в этот раз тот не проснется до утра. Так и вышло. Дазай проспал остаток вечера и всю ночь и очнулся, лишь когда услышал сквозь сон звонок мобильного телефона. Подхватившись на постели, он ошарашено обвёл глазами залитую рассеянным утренним светом мансарду, пытаясь определить, откуда идёт звук. Вспомнив, что оставил сотовый Рампо в пальто в прихожей, Дазай быстро добрался до него, вытащил из кармана гневно вибрирующий, надрывающийся аппарат и, открыв крышку, принял вызов.       — Слушаю.       — Это Куникида, — без всякой надобности представился в трубке знакомый суровый голос. — Как самочувствие?       — Из вежливости интересуешься или что-то случилось? — прислонившись плечом к стене рядом с вешалкой, спросил Дазай.       — Мы нашли Булгакова. Готовимся к операции по его захвату. Мне надо знать, учитывать ли тебя в планах.       Дазай оценил свое состояние и понял, что чувствует себя на удивление неплохо. Что бы ни было в той капельнице, которую ставила ему накануне Ёсано, это подействовало.       — Можешь на меня рассчитывать.       — Хорошо. У тебя есть полчаса на сборы, потом мы за тобой заедем.       Не прощаясь, Куникида отключился. Дазай захлопнул крышку телефона, чувствуя, как губы раздвигаются в предвкушающей улыбке, а в душе просыпается азарт гончей, почти загнавшей желанную добычу.       — Ну, вот и началось, — довольно произнёс Дазай, чувствуя, что наконец-то собран, бодр и готов к битве. В том, что касалось Чуи, то сейчас, после разговора с Ёсано, он ясно осознавал, что со своими намерениями в отношении него окончательно определился.