Are you ready for it?

Кровь, стекающая бледно-красными каплями по стенкам раковины смывалась в водосток, оставляя после себя маленькие дорожки. Высыхая, они становились кривыми, пляшущими и будто узором змейки украшали белую потрескавшуюся в некоторых местах керамику. Он тщетно пробует остановить кровотечение из носа, постоянно задирая голову. Моргающий свет лампы над зеркалом освещает одну треть школьного туалета, но очертания его перепачканного лица видны так хорошо, что будь у неё с собой акварель и холст, то неприятная картина отразилась бы не только в памяти. Детально нарисованная морда дракона высовывается из-за шиворота майки каждый раз, стоит ему нелепо обернуться к выходу. Зелёные глаза сужаются в попытке разглядеть непрошеного гостя, но боль в носу не даёт ему полноценно сосредоточиться на этом. Высмаркивая кровь, Тёрнер шипит от покалывающих жгучих ощущений и кашляет, судорожно набирает в руки воды и ополаскивает щёки, лоб и подбородок. Сара задерживает дыхание, осторожно и по-тихому тянет дверцу туалетной кабинки на себя. Уничтожающий запах из унитазов доводит до обильного слюноотделения и тошноты, грязный ободок и заполненная мусорная корзина испачканы желтоватой мокротой, которую кто-то хорошенько выкашлял из своих лёгких. Одним движением руки, она снимает рюкзак со спины, стараясь делать это бесшумно, и достаёт запечатанную упаковку стеклянных ампул. Среди прочего школьного барахла, они выделяются значимостью для неё. В боковом кармашке лежат спиртовые салфетки, Сара достаёт их под шум стекающей воды и обтирает иглу шприца, предварительно сняв колпачок и отложив его в отдельную маленькую секцию на спинке рюкзака. Белая жидкость перекатывается в стекляшке, прямыми и точными действиями О’Нил наполняет цилиндр ею и поднимает шток до упора, до максимальной отметки. Отвратительная вонь перебивает аромат раствора. Здесь всё настолько омерзительно, что не понимаешь, где и как работают уборщики и чем вытирают сантехнику. Никакой стерилизации и обработки химическими веществами, полная антисанитария, наводящая на мысли о болезнях. Майкл в крайний раз промывает нос, задерживаясь на переносице. Не совсем глубокая, но и не маленькая рана кровоточащим разрезом требует немедленной обработки и швов. Он хочет пошевелить эту кожицу, чтобы рассмотреть рану изнутри, но нервные окончания взрываются цепляющей реакцией друг за другом, боль проносится к мозгу, а там красным сигналом срабатывают рычаги самосохранения. Нужно поехать к доктору и показать всю ситуацию, а не самому браться за лечение в туалете, прямиком скопированному из ужастиков. Будет неудивительно, если где-то здесь повесился ученик и теперь его призрак забьет Майкла до смерти. Последний штрих, он крутит вентили смесителя и отходит от раковины, вытирает своё лицо тканью летней майки и смотрит в своё отражение в зеркале. Оно разбито в левом нижнем углу, покрыто разводами и пятнами, искажающими его лик. — Тебя с таким характером полюбит разве что свинья, которую ты будешь кормить, — высказывается едко Адель, не контролируя словесный поток, — и никто на красивую обертку не поведётся, ничтожное ты чмо. Скачущий взор коньячных глаз девушки заполняет всю голову, будто назло появляясь именно в моменты осознания собственной никчёмности. Терпкий вкус её кожи от всяких кремов и запутанные рыжие кудряшки фрагментами чувственных встреч мелькают в позабытых ящиках памяти, что так долго хранились под семью замками. Минутное наваждение всех эмоций стоит ему разбитого кулака и поднявшейся из тёмного дна неуверенности. Уголки глаз вдруг начинает щипать, а першение с кашлем царапают горло. Схватить бы Моринг за плечо, затащить в раздевалку и облапать, бесстыдно избавить от одежды и насладиться прекрасным чувством, которое легко сравнить с эффектом от вкусного алкогольного коктейля. Сначала горячо, приятно и сладко, кружит голову и сносит крышу, развязывает язык и руки, а затем начинается стадия отрезвления и прояснения. Майкл уже не помнит, когда им удавалось в последний раз поболтать друг с другом искренне, но зато знает все цифры её номера наизусть. Монотонные гудки доводят до белого каления, а телефон после третьего автоответчика летит прямиком в карман. Снова значит решила поиграть в обиженку. Как это неожиданно. Хлопок дверью становится предупреждающим выстрелом у линии старта. Сара встаёт, ждет ещё с десяток секунд и только потом выбирается из душной комнатки, крепко зажимая в ладони шприц. Обходными путями она покидает школу, старательно не глядя на парковку и сокращая путь до дома через переулки. Ни ветра, ни шума от машин и гуляющих компаний, — будто погружённая в шумоподавляющую сферу или вовсе лишена слуха, гипнотизировано идёт к своему участку, мечтая побыстрее прийти и подготовиться. Сколько она ждала этого дня? С начала учебного года, помнится ей, с той самой ключевой встречи с Майклом Тёрнером у главного входа. Но, как оказалось, сердце главного похитителя её дней и ночей забрала себе Адель, которая ходила, словно вытянутая по струнке и никогда не сутулилась. Каждодневная злость скапливалась в жилах, текла вместе с кровью, окрашивая ту во всё более темный цвет. Поднимаясь и проходя через сердце, поступая к мозгу и доводя до беспамятства, ненависть, крепчающая с каждым днём, пропитала собой каждый участок головного мозга. Сара хорошо помнила то недавнее утро, такое туманное и холодное, утро, в котором Адель случайно подвернула ногу, шагая на своих шпильках и пропала без вести. Поломанный каблук до сих пор хранится в лаборатории дактилоскопического анализа, как факт похищения и основная улика. Все говорили, что Адель никогда не падала и держалась ровно, будь это пятнадцать сантиметров или все восемнадцать. Поэтому криминалисты учли все показания свидетелей и объявили, что девушку сначала толкнули со спины, а позже, воспользовавшись беспомощным состоянием, подхватили на руки и утащили в неизвестном направлении. Сара была недостаточно осмотрительна и упустила важную деталь — Адель поранилась и оставила на асфальте капли крови, в которых не обнаружилось ни грамма алкоголя, психотропных, наркотических и седативных препаратов. Версия о похищении с того самого момента утвердилась окончательно. Панику поднимать никто не хотел, а потому школьники так и оставались без известий об юной Моринг. Её мама выдумала историю о загородном лагере. Она со спокойствием королевской кобры и грацией спускается в подвал. Восковые статуи у стен ждут своей очереди, но пока что на одном холсте сосредоточено всё её внимание. Разложенные кисти, заточенные по-разному карандаши и ластик покоятся на прикроватном столике, запачканном красками в процессе рисования. На полках стоят баночки с краской, каждая имеет свою маркировку, но все они красных оттенков. Сара никак не может налюбоваться ими и поворачивается к нарисованному недавно портрету, отдавая благодарность изображённой Адель. Она внесла неземной вклад своей жертвой. И плевать, что не давала согласия, она мало была способна соображать. Натура собственницы громко и удовлетворительно в ней кричала, пока О’Нил плавно проводила скальпелем по коже, усыпив перед этим Моринг фентанилом. Анальгезия наступала уже через две минуты, давая Саре возможность управлять бездыханной Адель как захочется. У Сары кончились краски и акварель, а денег на новые не находилось. Один большой и железный тазик был полностью залит кровью, которую старшеклассница немедленно размешивала с натрием цитрата и оставшейся акварелью. Мама, работающая в химической лаборатории при городской больнице и отец, заседающий в аптеке частенько таскали домой закупоренные колбы с разными субстанциями и лекарственные вещества. Полученные новые краски Сара распределяла по баночкам и забывала на один день, затем бралась за нужный цвет и погружалась в рисование, выводя размазанные контуры на полотне. Получалось красиво, а главное — фантастически, и не нужно было тратить денег на покупку всех художественных принадлежностей. Говорили, что Адель — королева всего красного, но они ещё не видели перепачканную Сару, всецело погружённую в рисование или процесс получения новой краски. Она по-прежнему держит шприц, и осмотрев свою маленькую мастерскую, кладёт на пол рюкзак и поднимается обратно на первый этаж. Родители, как обычно, прибудут поздно, они же трудоголики до мозга костей. Это не особо расстраивает, даже радует. А он входит через чёрный вход, осведомлённый уходом предков и взвинченный до предела. Если не берет Адель, то Сара примет с распростертыми объятиями лучшей подруги. Во тьме Майкл приближается к ней, не наткнувшись ни на единый предмет мебели, потому что вдоль и поперёк знает обстановку комнаты, как и знает её. — Она вновь обиделась на меня и теперь не отвечает, — делится с ней Тёрнер переживаниями, нервно заламывая пальцы. — Это печально. — Тебе всё равно? — Ты же знаешь, что мне никогда не будет всё равно. Адель весила сорок пять килограмм и поддерживала фигуру здоровой пищей и ежедневными пробежками. Костями её скелета все почему-то всегда восхищались. Многим нравятся выпирающие ключицы, ребра, тазовые косточки, что привлекали взгляды. Сара выяснила причину отношений между Майклом и Адель — её худоба, а не симпатия и влюбленность. Не сказать, что она была скелетом-анарексиком, но имела внушительно тонкие запястья, которые можно переломать за считанные секунды. — Прости, что не навещал тебя, — Тёрнер наконец отпускает треклятую Моринг и переключается на Сару, — как у тебя дела? Мы не списывались больше недели. — У меня всё хорошо, — О’Нил подходит к нему и обвивает руками его грудь, вдыхая запах геля для душа. У них это входило в привычку. Объятия, как клей склеивали их всё больше. Обнимая её, он не может не провести пальцами по позвоночнику и еле слышно утробно зарычать от своей мании. Раньше Сара не была такой худой. А сейчас ребра чувствуются под горячей ладонью и порождают фантазии в голове, от которых парень зажигается, как спичка вблизи огня. Неуверенные касания к его щекам, шее и рельефным предплечьям возбуждают её не меньше, потому что именно этого она так долго ждала. Сбросить до сорока трёх килограмм не стало тяжелейшим испытанием, а вот убрать Адель, всё время гуляющую только в компании было сложновато. Он укладывает её на ковёр, задирает кофту и в темноте может увидеть, как мурашки покрывают каждый дюйм золотистой кожи. Майкл начинает с ключиц, ощупывает их и болезненно сжимает. Получает от этого неописуемый экстаз, от тихих стонов двигается дальше, напрочь потеряв сдерживающее в уздах самообладание. Во рту пересыхает от острых изгибов рёбер, что хочется раздробить или проникнуть пальцами под кожу и ухватиться за какое-нибудь, сломать, вырвать и оставить себе. Пламенное дыхание его воспламеняет с новой силой любовь, опьяненную присутствием Майкла в жизни и нетерпеливыми прикосновениями. Саре немного больно от того, как он одержимо хватается за каждую выступающую кость и покусывает её, словно голодный зверь, но секундами позже влажный язык проходится по укусам и красным следам. И вся она лежит, не двигаясь, только изредка зарывается пальцами свободной руки в его непослушные пряди и оттягивает их. Внутренние стороны бёдер подвергаются детальному изучению, коленки, голени, покрытые шрамами из детства, — Майкл не оставляет ни единый сантиметр её нижней части тела, самозабвенно упиваясь осуществлением своей прихоти. И если бы у него спросили: «Какой вы видите Сару?», то Тёрнер бы ответил, что она — чистой души человек, спокойная и рассудительная. Никто не питает к ней неприязни и подозрения, его родители обожают О’Нил и принимают, как свою дочку. Все знают её, как уравновешенную тихую школьницу. Никто не поверит, если всплывут результаты расследований и обнаружится, что Сара — далеко не безобидная персона. Не поверит и Майкл, но ему на это не останется времени. Он думает, что это Сара щипнула его за шею и поднялась, чтобы поцеловать, но доза пропофола, которую девушка так тщательно берегла, беспрепятственно проходит через тонкую кожицу. Она вынимает иглу, выбрасывает пустой шприц и уже на этот раз тянется за поцелуем, не давая ему отстраниться. Забирает его крайние выдохи, вбирает их в себя и чувствует тяжесть тела на себе. Сара хочет нарисовать портрет Майкла, но для этого ей понадобятся новые, совершенно похожие краски. Их девушка будет беречь, как свою тайну, спрятанную глубоко в душе.