Are you ready for it?

— Сара, тебе письмо. Только не это. Миллионное «пожалуйста, не нужно» расползается роем маленьких ядовитых паучков по всему телу, а ярко-синее мигание перед глазами ударяет по радужке. Она бледнеет, становится смертельно уставшей и немой в одну секунду, утеряв жизнерадостную оболочку жизни, покрывавшую весь мир яркими красками и полупрозрачной вуалью счастья. По внутренностям словно прошлись чугунной бучардой, сконцентрировавшись больше на лёгких. У неё кончился весь воздух или ей так кажется? Рефлекторно и на взводе она протягивает руку с израненными костяшками и забирает посылку себе, закидывая ту в маленькую сумку так быстро, что Стеф напротив пребывает в смятении от такой перемены. — Ты завела себе нового друга на расстоянии? — Вопрошает мулатка, чтобы хоть как-то избавиться от неловкости. Ага, друга. Друга из прошлого. Такого хорошего, желающего каждый день провести замечательно и отпраздновать День Благодарения в кругу близких людей, а не в одиночку. Они списываются ежедневно, он пишет о своей любви, а она — об угрозах и связях в полиции. — Да, — осипшим от волнения голосом отвечает Сара, сильнее сжав лямки сумки и сморгнув, — он живет во Франкфурте, в Германии. — Это же здорово? — полувопросительным тоном интересуется Стеф, нервно улыбнувшись. — Смотря с чьей стороны судить. Мигание сломанной неоновой вывески и отошедшая Стеф выводят её из равновесия спокойствия и бушующего безумия. От внимательных глаз подруги не уходит резко изменившееся лицо, будто срисованное с мертвеца и нашитое поверх настоящих румяных щёк, носа с горбинкой и родинок на верхних веках. Блеклые тёмно-кофейные зеницы заволокло невидимой плёнкой страха и непонимания, безостановочно сжатые пальцы начинают дрожать, как если бы в руке она держала скорпиона или змею, зная, об их опасности. Расплывчатая грань беспамятства и тихой подступающей смерти окончательно стирается от осознания скоропостижной кончины, Сара судорожно сглатывает вязкую слюну вместе с комом и возводит новый барьер между мыслями и предположениями, что пытали весь мозг и выдержку девушки. Улица вновь обретает былое движение, и звуки автомобильного клаксона и музыка, доносящаяся из бара в подвале, подавляют в ней порыв к веселью. Шатающаяся и медленно продвигающаяся очередь внезапно становится пугающей, а стоящие к ней боком мужчины с щетиной разрушают хрупкий хрусталь доверия ко всему. — Стеф, — Сара переводит на неё взгляд, мысленно отсчитывая до десяти, — прости, но я хочу уйти домой. — Да, конечно, — брюнетка кивает, но в улыбке сквозит печаль и разочарование, — у меня здесь ещё друзья зависают, так что не переживай. Напиши мне, как доедешь до дома, хорошо? Удручает то, что О’Нил предполагала о чёртовом письме, которое обязательно бы попало к ней и всё равно пошла гулять на свой страх и риск. Она могла отказаться, остаться в своём доме и запереться изнутри, но поддалась зову тоскующего по приключениям сердца. Короткие объятия, и девушки разъединяются по разные стороны, Сара ныряет в стоявшее у обочины такси и просит ехать быстрее. Липкий кокон ужаса сворачивается всё больше вокруг неё, подскочивший пульс можно разглядеть по проступившей жилке на шее. Каждая проезжающая мимо них чёрная машина сеет семена паники, которые в свою очередь молниеносно вырастают в обвивавшие её плющи беспомощности. В салоне невыносимо пахнет отбеливателем и порохом. Запах заставляет сжаться и задержать дыхание на время поездки, лишь изредка вдыхать ртом. Дерьмовое предчувствие скребёт тупым ножом изнутри, припоминая о нежеланных моментах. Будто под прицелом опытного снайпера, она послушно достаёт из сумки конверт без каких-либо марок, адресата и имени отправителя, но с одной единственной буквой «М» посерёдке. Если разорвёт, если не прочитает, если решит повести себя упрямо и здравомысляще, то станет на одно письмо больше. Таковы правила их общения: он отправляет, а она — читает. За ширмой напускного спокойствия крылся устрашающий эмоциональный срыв, сопровождающийся истерикой, бесконечным потоком слёз и севшим из-за долгих криков голосом. Потрёпанный и порванный в некоторых местах линолеум в маленькой спальне являл из себя универсальное место: кровать, стул, и надёжный предмет, выдерживающий все заскоки своей хозяйки. Сломанные и обгрызенные ногти были покрыты тонкой коркой крови, сочившейся из-под ногтевой пластины, внутренняя сторона щеки саднила болью от сильного укуса, каким она попыталась себя остановить. Широко распахнутое окно пропускало потоки тёплого летнего ветерка, колышущиеся занавески болтались под дуновением, так грациозно опадали вниз, когда ветер ненадолго затихал. Полицейская сирена, звонкий клаксон их машин и разговоры проходивших внизу людей то исчезали, то появлялись, врываясь вместе со свежим воздухом в маленькую комнату. Мерцающая настольная лампа трещала, погружала помещение во мрак на каких-то две секунды и вновь начинала работать с помехами, мозолившими глаза. Хаос, разбросанные вырезки газет, в щепки уничтоженный стул и продрогшее от нервного срыва тело заполняли собой весь скудный интерьер, ещё оставшийся среди прочей мебели. Соседский тяжелый рок сменялся попсой, моргание лампочки, что вот-вот потухнет, жгло склеру вместе с застывшими слезами. На неё вдруг резко нахлынула прострация, незнание и жуткий приступ панической атаки. В полном беспорядке, в полутьме и с ласковыми касаниями ветра, Сара сидела, прислонившись спиной к холодильнику и перебирала пальцами бумажку, прожигая своим испуганным взглядом стену напротив. Мозг бился в страхе, выдумывал всё новые версии происходящего и обрывал струны оставшегося самообладания. Изнутри её словно подожгли бензином и спичками. Она должна бегать, решать проблему, попытаться успокоиться, но не могла даже шевельнуться, испытывая все прелести парализованных конечностей. Это ощущение сжирало так, что хотелось завыть и выпрыгнуть в окно, чтобы избавиться от удушающего состояния. Ненормальная тревога, вытекающая в животный страх сталкивались с полной неподвижностью тела и творили свой смертельный тандем, от которого Сара задыхалась. Ей просто нужно глубоко дышать и не идти на зовы дюжины людей, рассевшихся вокруг неё полукругом. Один из них толкал письмо к её ногам, другой — начинал шептать бессвязный бред, третьи и четвёртые молча взирали на неё своими светящимися точками вместо глаз. Это нормально, Сара. Ты не должна поддаваться им, они здесь не для того, чтобы тебя успокоить. Она наконец оторвала свой взгляд от цветочков на обоях и приложила холодную ладонь к горячему и влажному лбу. Человечки в тот же миг исчезли, способность двигать руками и ногами вернулась, и шквал неконтролируемых переживаний вылился в угрожающий всей нервной системе плач. Подавив в себе неприятный трепет, Сара опомнилась и первым делом укусила себя за руку, болезненно взвизгнув, когда нервные окончания отозвались болью. Значит, не сон и не кошмар, от которого можно проснуться по щелчку пальцев. «Начните с правильного положения рукоятки в руке. Ни в коем случае не держите лезвия перед лицом и не махайтесь им. Вырезайте ровно по линии, не отвлекайтесь от занятия, так как можете поранить свои пальцы.» Прядь рыжих волос лежала поодаль прямо на конверте, и она принадлежала не ей. Написанную инструкцию к применению ножниц писала не Сара, и уж точно не с целью изучения. Банальные два и два сложились в четыре, от которых веяло поджидавшей опасностью. Лучше бы не складывала и не высчитывала, лучше бы ей и вправду сменить все номера, адрес и переехать в другой город, тем самым отгородив себя от лап старых связей, что тянули к ней свои канатные веревки. Она достаёт стопку писем из большой коробки на замочке. Аккуратно завязанные узелком они лежали в самом уголке, рядом с ними грелись открытки по случаю праздников, а большую часть занимал груз в виде распечатанных отрывков из книг, правила пользования холодным оружием, заключённые в нарисованные рамочки, уже засохшая чужая кожа, которая сморщилась и превратилась в комок. Пуговицы, ножи, лезвия с багровым остриём, человеческие волосы, ногти, ресницы, отрезанные пальцы и частицу себя, — он отправлял письма, написанные с пылкостью и страстью, прикреплял к ним миловидные вещички, но главное — Тёрнер всегда клал в конверт по кусочку своей расписанной татуировками кожи, как знак высшей любви и верности. «Мы оба попались друг другу четвёртого сентября восемьдесят шестого года у школьных ворот. Твой рыжий оттенок настолько въелся в мои вкусы, что я уже не пытаюсь избавиться от ржавчины на сантехнике. Она напоминает мне о твоём изумительном тёмно-огненном цвете.» Короткое содержание каждого послания насылало чувство, совсем не похожее и не стоящее близко с одним страхом. Знание того, что Майкл осведомлён о всех её контактах, делало невозможное возможным, и даже такие глупые идеи, как инсценированная смерть виделись в ином ключе. Сара окидывает сожалеющим взглядом свою комнату, себя в запачканном зеркале и бредёт к ящику, достаёт спички и поджигает все его письма, не щадя ни слов о любви, ни грёбанных рисунков драконов на уже иссохшей коже. Языки пламени становятся выше, цепляют края занавески, и уплотняющийся с каждой секундой дым забивает лёгкие. Кран с водой находится в шаге от неё, но смысла в собственном спасении нет никакого. Она достаточно начиталась и повидала того, что не должна была. Новый дом в самом заселенном районе подарил ей тот самый звонкий колокольчик с чистым и громким звуком. Гуляющие люди во все времена суток подарили чувство некой защищенности, а семьи, живущие по соседству, оставляли калитку в воротах открытыми со стороны заднего дворика. Быстро прощаясь с таксистом, бросив ему на кожаный подлокотник влажную от потной ладошки купюру, О’Нил выбирается из машины, не осматриваясь по сторонам. Вот и Ричардсоны проходятся по аллее, а семейство Бейкер играет в бадминтон напротив, — ей нечего переживать и трястись от цепкого предчувствия дерьмового проишествия. Автоматический датчик света, установленный по расчетам безопасности, срабатывает идеально, и Саре не приходится тратить минуты на поиски выключателя. Письмо открыто не будет, она так решила, и заперевшись на все замки, девушка в клочья разрывает конверт, и пальцы её встречаются с частью заточенного клинка с каким-то странными инициалами. «Рукоять мачете достаточно крепкая, чтобы относиться к ней, как к безделушке. Продолговатый клинок, тянущийся вверх, отлично проходит через плоть и, в отличие от ножа, имеет большую вероятность задеть жизненно важные органы. Но не нужно бояться, чаще всего мачете используются для уборки сахарного тростника, нарезки на части крупных продуктов. Это весьма универсальный «большой нож» с односторонним заточенным лезвием.» Саре нахрен не сдалась вся эта информация о видах ружья, и от простого пневматического пистолета её начинает трясти. Скудные запасы знаний о элементах и особенностях того или иного смертельно опасного предмета пополнялись с приходом нового письма, словно он пытался обучить её теории на случай появления нехороших ситуаций. Она вновь бросает беглый взгляд на разорванные бумажки на полу и меняет режим датчика света на постоянный, чтобы свет горел в доме на втором этаже не выключаясь, а на первом — в зависимости от проходящих. Два часа проходят медленно, как тянется жвачка или резинка, и в этом нет ничего положительного. Сон обхватывает её своими шелковыми объятиями, пробирается в подкорки мозга и начинает свою работу оттуда, где легче всего взять контроль. В терпких мечтах и иллюзорных фантазиях она видит отрывками все их беседы, прогулки по лесу и того милого Майкла с добрым сердцем и широкой душой. Его согревающие касания пульсируют в памяти так ярко и свежо, будто он действительно рядом и ней, и никакое расстояние вместе с расставанием не мешает ему взять девушку на руки, переместить на коленки и прижать к себе. В её воображаемом мире все мизерные уголки сознания помнят запах мужского парфюма и аромат крепких сигар, что щекотали ноздри. Зелёная толстовка охватывает сантиметр за сантиметром, а изумрудные глаза наполняются неизведанной любовью. В этот раз вместе с клинком попадается безымянный палец левой руки, на котором положено носить кольцо. Сара измотана, и пробудившись ненадолго, тут же спускается на кухню, чтобы избавиться от очередных доказательств любви. Что будет дальше? Он пришлёт ей сердце? Печень или почки? Она надеется, что им никогда больше не подвернётся возможность увидеться, и больше всего Сара жаждет перемен в его жизни, способных отвлечь от её существования. Спички и коробок оказываются в руках в тот момент, когда свет в прихожей резко включается, и стук крови в ушах становится единственным, что слышит О’Нил. За простым упрямством всегда кроются последствия. Широкие ладони Майкла ложатся поверх запутанных прядей, проходят сквозь них, и глубокий вздох блаженства отскакивает от стен. Спичка становится тяжёлой, а мелкие пляшущие слова «приезд» « я хочу» «как твои дела?» сражают ослабленное тело и не будь его позади, то коленки бы встретились с жёсткими дощечками пола. Недолгая радость от отсутствия его писем сменилась животрепещущим кошмаром наяву. Сара уже не знает, будет ли безопаснее дождаться подходящего момента или завопить во всё горло прямо сейчас. Обрывки письма служат хорошим доказательством её упрямства, о котором Майкл не раз упоминал на их свиданиях в далеком восемьдесят шестом. Таковы правила их общения: он вежливо просит, а она — безотказно выполняет.