Самсон

      Её шкура забавно играла, поблёскивала в первых ещё мутных лучах сонного солнца, пятнами, странным окрасом выделялась присохшая грязь между этих бликов и сама она казалась лишь силуэтом на фоне бледно-бледно голубоватого холодного неба. Тварь вытянулась, поджав две передние лапы под себя, а третьей упёрлась в землю одними пальцами. Почва, уже не такая приветливая, скована холодом и лапы не тонут в ней, как тогда, и слышится лишь хруст земли и опавших листков, которые она сжимает когтями от нервов. Слегка закинув голову, она глубоко вдыхала морозный, слегка свербящий в носу, утренний воздух, что словно оседал мелкими каплями тумана на лице, на спутавшихся волосах и черной броне, расползался невидимым серебряным узором по ней. Пахло свежестью, мокрой землёй и травой, немного каким-то дымом. Через рот она выдыхала быстро исчезающих на фоне неба барашков, приоткрыв бледные губы, но затем вновь вдыхала казалось столько, сколько вообще могло позволить её тело.       И непонятно, принюхивалась ли она по-звериному или же просто, по-человечески, наслаждалась приятной прохладой.       Мальчишку эта погода совсем не радовала. Мышцы лишь сильнее начали ныть, сокращаясь от постоянных мурашек, стоило только порыву ветра залезть в рваную одежду. Его спасал лишь Радди, свернувшись клубочком на его шее. Они шли всю ночь по полям, по этому лесу, но ему казалось, что прошла уже целая вечность в этих местах и никогда не закончатся эти пейзажи. Желудок начинал противно ныть, прилипая куда-то к спине, к ребрам, холодом сводил их. Было не критично, пока, так что Вариан решил молчать. Но он чувствовал: от этого слепого, но такого видящего взгляда ему не спрятаться, не убежать. Она видит самое дно его души, казалось ему, и видит каждый стежок на ней, что он тщетно пытался спрятать. И это пугало ещё больше того сложного и длинного пути перед ними. Даже с обещанием.       — Мы сбились с пути. — Резко нарушила она тишину, даже не поворачиваясь к спутнику и прекратила дышать. Теперь она — не более чем склонившаяся гаргулья, что с высоты смотрит на этот лес с холма, словно с церквушки у них в деревне.       А может она действительно гаргулья?       Вариан коротко оглядел её вновь, проверяя теорию.       В очередной раз, он был не прав.       — Но я знаю этот лес. Нам нужно вернуться к тропе и идти рядом. — Существо указало длинным кривым когтем куда-то в сторону, где было видно небольшой гребень из шипов. Вариан приподнял одну бровь и уже открыл рот, чтобы спросить, но она сама ответила на его вопрос.       — Камни идут по нужной нам дороге. Ехать в сене было весело… — Она слегка обернулась на мальчишку, но, поймав взглядом его усталую, но довольную улыбку, отвернулась вновь, почти что смутившись. — Но это большой риск. Лучше идти рядом с тропой, не привлекая внимания.       На ней — вновь железная маска, как шлем, но он видит. Видит, что она скучала по этому. И это не может радовать и лишь слегка злорадствовать. Не только она тянет за ниточки. Пусть он и тянет только за приятные струнки. Но так даже лучше.       Алхимик, заставляя стянутые мышцы вновь работать, даже через легкую ноющую боль, прошел чуть вперёд, оглядываясь. Казалось, отсюда дорога была совсем рядом, час пути не больше. Но когда он посмотрел на напряжённое лицо своей подруги — понял, что всего лишь принимает желаемое за действительное. Голос существа прозвучал прямо над ним, но ему на жалкие секунды показалось, что с ним говорит само небо, так громогласно и строго звучал этот голос. И так странно ощущается теплое дыхание на макушке.       — Нам нельзя долго задерживаться на одном месте. Но сейчас… — Её глаза непонятно сверкнули, словно тщательно скрываемым азартом и Вариан слегка попятился в сторону, нахмурившись. Не к добру это. — Надо решить вопрос с пропитанием. Не всегда же у нас будут огороды по пути. Надо быть независимыми от своего окружения.       Вся её строгость словно куда-то ушла, превратилась в какую-то хрупкую старческую мудрость, когда она тяжело упала на передние лапы-руки, своей грудью достав почти до морозной земли и, слегка покачиваясь, побрела куда-то. Хвост её лёгкими волнами изгибался, описывая круги, выдавая кроткую заинтересованность, но сама она была холодна как прежде.       — Ты когда-нибудь бывал на охоте или на рыбалке? Ну, с отцом? — Она чуть недовольно фыркнула своим собственным мыслям. Это звучало так клишированно с одной стороны и так немного наивно с другой, что она сама себя не узнала. Но ей казалось, что именно это и делают отцы. С сыновьями. По-крайней мере какой-то один паренёк, имя которого она уже и не помнит, этим хвалился. Когда-то. Задумчивый, слегка потерянный, и в тоже время немного напряжённый взгляд Вариана только сильнее её в этом убедил и она уже начала подбирать слова чтобы уйти от этой темы, но он всё же ответил. Тихо и аккуратно, словно боясь чего-то.       — Я слышал, как охотятся, с собаками и прочим, но честно… — Он отвел в сторону взгляд, сдвинув брови к переносице и обняв себя за живот. — Я никогда не ходил с… Ним. Последнее слово, другое слово, встало в его горле противным склизким комом и его пришлось заменить другим. Но давящий комок остался.       На секунду он думал соврать ей, мол, они с отцом — лучшие друзья и конечно же ходили вместе и на охоту, и на рыбалку и на всё сразу, но почему-то не захотелось. Не захотелось, потому что он сам был в этом виноват. Вариан никогда не любил особо природу. Не до отторжения, но солнце, бури, насекомые — всё пугало его. Знал бы отец, какой яд содержится в пчелином жале! Да, от него умирают очень редко, не более процента, но Вариану постоянно казалось, что он и будет в этом жалком проценте. Против охоты он ничего не имел тоже, но что-то внутри странно сжималось, когда он слушал разговоры отца с друзьями, робко выглядывая из-за широкой спины. Смерть, такая близкая, но одновременно и обманчиво далёкая, его пугала. Он мог понимать это головой, но его почти детская невинность всё билась синицей внутри, протестуя против этого и простукивая истину маленькими коготками по разуму:       Смерть — это зло.       Алхимия проще в этом плане. В ней нет плохого. Есть опасное, есть обжигающее, есть болезненное. Но не плохое. В его простом, понятном понимании. Так и оставался он один во тьме своей лаборатории, что только начинала обрастать стеклянными лесами с кипящим наполнением, пока отец, неосознанно пожимая плечами на отказ своего сына, уходил с тихим скрипом двери и светом солнца.       Он ни разу не сказал «да».       А потом отец перестал спрашивать.       Вариан не знал, что именно поменялось с тех пор, но сейчас он был готов пойти на любую охоту, хоть на самого дьявола, пойти на любую рыбалку, длись она хоть целую неделю. Он был готов на всё, чтобы наконец кивнуть робко ему и отправится куда-то​ в бесконечный лес, прижимаясь по пути к своему отцу, пока тот бархатным голосом рассказывает о охоте и как правильно идти на кабана. И даже тайн его прошлой жизни не хотелось услышать больше, чем этот пустой, но такой спокойный, родной разговор. В его взгляде сверкает странная решимость, что даже Кассандра приподнимает одну бровь.       «Ты будешь мною гордиться».       — Но я готов учиться. Его голос вздрагивает, но он берет себя в руки, делая шаг вперёд, выпрямившись в струнку.       Кассандра почти насмешливо фыркает на его такое гордое высказывания, так, что обида слегка колит внутри, как противная заноза. Опять считает его ребенком? Наверняка. Он скрещивает руки на груди и пытается придать своему взгляду стальное недовольство, как делал это Он. Но выходит просто гримаса. Существо ловит эту перемену и слегка то ли кашляет, то ли смеётся, отводя взгляд. Несколько секунд проходят в тишине, пока её неожиданно неуверенный голос не ломает её вновь.       — Ты точно готов к этому? — Её голос внезапно становится тише, она не может сказать больше: слова застревают где-то в груди, падают вниз черным снегом. Вариан большой мальчик. Он должен сам понимать, к чему приводит охота. Но едва ли она видит это понимание в нем сейчас.       Кажется, что она вот-вот собирается сломать эту тонкую, хрустальную кожицу, что уже пошла трещинами, обнажить его детские внутренности и наблюдать, как медленно они застывают, превращаясь в камень.       В броню.       Вариан кивает.       Уж теперь он готов.       Ради отца.       — Хорошо. Хорошо, как скажешь. — Он замечает резкий проблеск белых зубов когда она отворачивается от него. На секунду её голос звучит словно раздраженным, гребень вздрагивает, приподнимаясь. Но потом он замечает, как он вновь ложится на каменную спину. Голос звучит уже мягче. Как тогда. — Но… Не охотится же нам с пустыми руками? Паренек непонимающе наклоняет голову вбок, а Кассандра хитро​, почти противно, улыбается, прикрывая свои серые глаза с мелкой точкой темно-серого зрачка среди этой серебряной белизны.       И ему кажется, что это он угодил прямо в охотничьи силки.       На удивление, он почувствовал себя лучше. И даже мышцы не так ныли, не так душил его голодом пустой желудок. Не так давил на него собственный разум с такими надоедливым осознанием того, что ему надо сделать. Нет. Он думал совершенно о другом. О своей цели. Вариан вырос на книгах, и в прямом и в переносном смысле. Но не только томами по алхимии ограничивались его интересы. Он помнит, как, пряча специально заранее отловленных светлячков в бутылке под одеялом, читает новенький, ещё слегка хрустящий переплётом томик о приключениях повесы и хитреца Флина Райдера. Отец работал день и ночь, но всё же смог побаловать своего сына таким дорогим, переписанным от руки подарком. Увлеченный историей, он от предвкушения гладит пальцем острый край грубой обложки. И как только угол наконец протрется — книга пойдет на специальную полку, где и останется вместе с другими «старичками». Но сейчас Вариан не здесь, не в своей комнате. Вариан там. Далеко-далеко, там, где песок белее солнца, а море сливается с небом воедино. Там, где красивые дамы томно вздыхают на мраморном балконе, утирая соленые капли с своего лба шелковым платочком. И там, где отчаянный Флин Райдер со своим верным мечом Подстрекалой бежит, бежит словно ветер по бирюзовым, ослепляющим черепицам, бесцеремонно сжимая в руках то, что делало цену всему этому потерянному в волнах океана раю. Рубин был размером с человеческое сердце и Вариан любил додумывать, что оно, где-то между строк, едва слышно, бьётся, сверкая в кристально-белых лучах солнца. И как потом это сердце, разбитое на миллион осколков злостным королем, нашло покой в изящном лезвии Подстрекалы и теперь с каждым биением резонировало с блеском огня в глазах Райдера, лучшего из воров.       Конечно, рубиновый меч — последнее, что его могло ждать на этой дороге, но сам факт, что его научат чему-то такому, вроде умения держать меч или стрелять из арбалета будоражил всё его существо, заставляя подрагивать. И лихорадочно подбирать в голове идеи для имени, желательно по-красивее и повычурней. Кассандра шла рядом, лишь иногда подталкивая его в бок, чтобы тот шел куда надо — сейчас с ним было бесполезно говорить, он крепко увяз в своих размышления, иногда хмурясь и улыбаясь собственным мыслям.       Ему нужен отдых. И еда. И быстрее.       Но откуда что взять она честно не знала и пыталась положиться на случай. Но в отличие от принцессы, у неё это получалось хуже всего. Сделать лук — слишком долго, уйдет месяца три. Украсть — уже реальнее. Лучше всего — набрести на охотников и спугнуть, попутно стащить лук и колчан. Хуже всего — залезть в магазин и украсть. Кассандра неосознанно скривила губу в отвращении. Фрейлина королевы, гвардеец — а теперь лишь крыса, что ворует из магазинов под покровом ночи. Но не то, чтобы у неё был выбор. Но противно было всё равно. Настолько, что она забеспокоилась, не остановит ли это её?       Кассандра фыркнула.       Даже она себе не помеха.       Время уже, судя по положению солнца, близилось к полудню. Стало ощутимо теплее: Вариан не так сильно сжимал себя в объятиях, хотя и не особо размахивал руками в такт ходьбе в попытках охладится. Солнечные пятна, что прорывались через листву блестели на черной шкуре словно огромные звёзды, превращая её то ли в мифического быстрого как ветер гепарда, то ли просто в очень большого оленёнка. Вариан остановился на первом варианте. Не то, чтобы он знал как они выглядят. Странная цветастая женщина в таверне, явно из далёких краев, описала его как «пятнистого». И сиди гадай, какого он хотя бы цвета.       Для Вариана он внезапно стал черным с белыми солнечными пятнами.       Он вернулся на землю из размышлений, когда со всей силы ударился носом о каменный бок, что внезапно возник прямо перед ним. Кассандра противно шикнула на него и медленно перевела взгляд обратно куда-то в лес. Зрачки её резко двигались, цепляясь за каждый элемент этой картины, но словно даже она сама не знала, что ищет. Обычная картина. Темно-зеленый переливающийся коричневым с вкраплениями почвы лес, нещадно исполосованный светом сквозь густую листву. Но тут какая-то​ часть этой картины словно поплыла, двинулась. Вариан прищурился, фокусируя зрение. Кусочек всё плыл, иногда опуская вытянутый конец к земле.       Это был олень.       Морщины разгладились и он удивленно попятился чуть назад.       Животное мирно подбирало листочки где-то в корнях деревьев, ловко хватая их губами и иногда потираясь ещё молодыми рогами о толстые, уходящие прямо в небо стволы. Мальчишка мог бы умилиться этому зрелищу, так мирно и спокойно было от этой картины… Если бы не заметил, как поднялся гребень Кассандры и как опустилась она прямо на грудь, всеми ногами упёршись в землю, когтями раздирая мелкие корешки в ней.       Молодой олень вскинул голову, навострив свои ярко-розовые в этой коричневой палитре, уши. Его светло-карие, почти жёлтые глаза заблестели от одинокого луча солнца, что упал на его вытянутую мордочку. И прежде чем Вариан успел что-то ей шепнуть, его окатило целым градом из песка и кусков земли и казалось, что он почти чувствовал, как отдаются сильные удары её ног вибрацией по всей земле.       А Кассандра…       Кассандра бежала так, как не бежала никогда. Все мышцы в её огромном теле свело раз и навсегда, настолько, что ей казалось, что у неё и вовсе нет мышц — лишь огромное каменное внутри и снаружи тело. Она не чувствовала толчков о землю, не чувствовала землю. Она летела. Летела только вперёд и всё вокруг скручивалось в крутую спираль, плыло, сливаясь в грязное, отвратительное пятно, где только одно имело смысл. Белый короткий хвост оленя, что мелькал перед её глазами, исчезая и вспыхивая между деревьев, как спасительный маяк. Раз за разом острые копыта били землю, раз за разом он взлетал ввысь и падал обратно на землю.       Раз за разом билось её сердце в такт ударам.       Она даже не заметила, как маяк сам начал тонуть в тумане смешанных красок, что окружал её. Как подкосились её ноги и как Икар, подлетевший слишком близко к солнцу, она летит вниз, мощной грудью вспарывая землю, оставляя длинную кровоточащую рану. Она влажная, холодная, прилипает к щеке, к животу, заставляя поёжиться и она едва не тонет в ней. Удары раздаются всё дальше и тише, дальше и тише, эхом отражаясь от бурых стволов. И даже когда она прикрывает глаза и прислушивается — не может услышать зов сердца вновь. Рука, ни на что​ не годная, бесполезная уродливая рука, начинает противно ныть и ей тошно от собственной слабости. Она пытается встать, но рука едва ли сильнее травинки — гнется под тяжестью тела, отдавая волной боли по всему телу, вновь вынуждает огромное тело тонуть в грязи. Придерживая тело третьей, более менее годной рукой, она собирает под себя все свои конечности и с тихим кряхтением встаёт. Поврежденную руку она прижимает к себе поближе, чтобы не мешалась.       Мир замедляет своё вращение вокруг и она видит камни, траву, деревья.       И два голубых глаза где-то​ среди тесной гурьбы деревьев.       Прекрасно.       Теперь он считает её слабой.       Ей хочется по-животному отгрызть уже этот ненужный кусок камня от своего тела, но она понимает — будет только хуже. Но она едва-едва​ держится, чтобы не оторвать её. Даже слегка ударяет сжатым кулаком по камню, пытаясь сдержать всю внезапно накатившую злость. Но боль сильнее гнева. Руку словно пронзили мелкие иголки, защипали мелкие несуществующие ранки от песка в них и Кассандра шипит, прижимая её к своей груди, поглаживая шершавую, покрытую трещинами руку, иногда поддевая их коготками.       Жалкая.       Вариан аккуратно выходит из кустов с тихим шелестом, не спуская с неё взгляда. Черные локоны спадают на её лицо, скрывая его, но судя по крутому изгибу губ — она не рада ему. Но он идёт к её огромному, как вековая скала, телу и она почти слышит его слова у себя в голове.       «Ничего страшного».       «Всё пройдёт».       Чепуха.       Он подходит всё ближе, в какой-то неуверенности, а может от усталости шаркая крохотными ножками и ей хочется полоснуть по его милому личику когтями и убежать, туда, где он её не найдет. Никогда. Хочется убежать от его отравляющей жалости.       Она сжимает когтями землю так сильно, как может и кажется, что даже несуществующие костяшки хрустят от напряжения. Не сдержать этой ярости. А он приоткрывает тонкие губы и его комично выступающие передние зубки слегка блестят. Разум существа продолжает за него.       «Что она с тоб-»       Мысль обрывается одинокой веревкой на ветру.       По всему лесу раздается оглушительный свист, а затем — долгий гнусавый вой какого-то сильного, гордого животного что в последний раз чувствует холодную землю своей шкурой. Глаза Кассандры становятся почти круглыми, белыми и она приподнимается, забывая про боль, шустро бегая взглядом по окружению. Все слова разом исчезли в голове паренька, оставив только неожиданно приятную пустоту и он тоже начал осматриваться, словно уже загнанная дичь, которая только-только начинает это осознавать. Её гребень встаёт почти перпендикулярно к телу и Вариан где-то​ задней мыслью удивляется, насколько он огромный. В лесу стоит почти звенящая в ушах тишина — верный знак, что случилось что-то однозначно плохое. Мальчишка ловит тихий свист выдыхаемого воздуха и замечает, как подрагивают её ноздри. Принюхивается? Неосознанно подражая ей, он тоже вытягивается, слегка водит носом, прикрывая большие глаза. Холод. Он чувствует отравляюще прохладный воздух едва ли не до самых своих мелких лёгких. Холод и…       Дым.       Он раскрывает глаза, зрачки тут же сужаются от одинокого луча яркого солнца. Рукой он прикрывает его, прищуривается, пытаясь что-то разобрать. Она сидит перед ним, словно какой-то древний, забытый всеми тотем и куда-то​ смотрит вдаль. А там, за ней. Медленно тает тонкими змеями дымок, сливаясь с её черными волосами. Она переводит на него свой слегка потерянный взгляд и её белые глаза почти сливаются с этим облачно-молочным небом.

***

      Вариан почти на коленях, руки упираются в мягкую почву, что забирается под ногти без всякой возможности потом её вытащить. Над ним нависает Кассандра, прижимая его броней в податливую почву. От неё веет приятным запахом прелых листьев и, как ни странно, земли, что словно оседает где-то в носу, вынуждая тяжело и долго вздыхать в попытках подавить желание чихнуть. Сквозь переплетения черных кривых стволов кустарника он видит пламя. Настоящее, усмиренное в круге неровных камешков пламя.       Костёр.       С удивлением алхимик отмечает, как давно он не видел обычного костра. Обычных палаток. Обычных людей. Они тут, рядом. Ходят туда сюда, затмевая ногами в огромных грязных сапогах огонь, но потом вновь открывая его взору голубых глаз. Лица их он не видел, но ему и не очень хотелось. Сбоку от импровизированных скамеек из длинного брёвна, лежало что-то огромное, покрытое мелкой шерстью. В огне костра оно казалось и вовсе ярко рыжим, но настоящий цвет едва можно было даже угадать. Лишь обрывки фраз доносились до паренька, да и те звучали словно совершенно на другом, незнакомом языке. Бросив попытки разобрать слова, паренек вслушивался в тон, затаив дыхание. Не только, чтобы лучше слышать, но и для того, чтобы не касаться животом в промокшей рубашке холодной земли. Енот спрыгнул с его шеи и затерялся где-то в корнях кустарника, отправившись на разведку, как думал парень.       Их было два. Двое мужчин. Один чуть постарше. Голос странно хрипит.       Кассандра наклоняется чуть вперёд и слегка сгибает руки в локтях. Готовится. Ей неудобно с ним, но ему явно похуже. Он недовольно толкает её локтем, но это едва возымело нужный эффект: боль словно молнией пронзила локоть от удара о камень, прошлась эхом по нервам руки, на что Вариан крепко сжал губы, удерживая писк где-то в глотке и от злобы постукивая маленьким кулачком о землю. А девушка лишь удивленно посмотрела на него вниз. Надо бы придумать что-нибудь получше в следующий раз. Но хотя бы она дала ему немного места. Он приподнялся на руках и…       Лезвие наконечника стрелы алмазом вспыхнуло в его глазах, прошлось неровным, но острым кончиком по носу, когда парнишка встрепенулся, словно дикий зверь, встав на дыбы, ударившись спиной о каменную броню. Одно слово вылетело с сухих губ охотника перед тем, как тварь накинулась на него, прижав к земле.       Демон.       Кровь обогнула ноздрю, прошлась по тонким губам.       Крик раздался в его голове тихим увядающим эхом, когда все его мышцы словно налились свинцом и так и застыли, припав к земле. В пустых, широко раскрытых голубых глазах всё горел огонёк костра, на фоне которого танцевали две фигуры, разрывая друг друга на части, кубарем падая на землю куском камня и плоти, так, что и не разберешь, кто есть кто. Он попытался встать, но тело словно вновь сковали цепями, а в голове трезвонит такой знакомый колокол. Как тогда. Тогда, когда его со всей дури метнуло сквозь лобовое стекло автоматона, что разбилось на тысячи и тысячи кроваво-красных кусочков. Красных, как та жидкость, что течёт в его рот, вынуждая облизывать солёные губы.       Боже.       Как же тошно.       Наконечники блестят словно тысячи звёзд одновременно, но все они, словно морские волны, разбиваются о её броню, осыпая землю дождем щепок и деревянной пыли. Существо встает на дыбы, рычит как может только человеком и всем своим весом падает на человека и кажется, что Вариан слышит треск его костей.       В своём теле.       В глазах щипет от сухости, но он не может оторвать взгляда. Они бьют её всем, чем могут: ногами, руками, палками. Окружают, кричат.       Демон.       Оборотень.       Вариан склоняет голову вбок.       Похоже.       Очень похоже.       Она швыряет одного в сторону, прямо на бревно, отгоняет другого, поднимая все шипы в своём теле, пытаясь казаться ещё больше. Вариан видит их лица сейчас. Похожие, но такие разные. Один лежит на земле, пытаясь привстать одной рукой. Его лицо красное, он прикрывает глаз ладонью, но через пальцы кровь течёт на костяшки, смывая пыль земли, пропитывает блондинистые волосы. Другой стоит перед ним и кажется, что он тоже по-звериному встаёт на дыбы, рычит, пытается отпугнуть. Защищает.       Он резко переводит взгляд на Кассандру. На неё щеке красуется синяк, но она словно не замечает. Как медведь, она неуклюже покачивается на задних лапах, расставив в сторону множественные руки и словно упивается этим животным ужасом в глазах людей. Людей. Но не Вариана.       Они смотрят друг на друга словно с ненавистью, но парнишка знает: это ложь. Им не нужны дыры в шкуре. Им не нужна смерть кого-либо. Но кто-то должен уйти.       Отец, как кажется Вариану, кидает быстрый взгляд на своего раненного сына и аккуратно перебирая грузными ногами пятится, грубо придерживая сына за предплечье на ногах и утаскивая за собой. Он тихо постанывает, сплевывает и едва слышно ругается. Кассандра перестает покачиваться, словно напрягается всем телом. Не верит им. Но слегка опускает когтистые лапы. Медленно их лица затеняются ветками и листьями, тонут в чаще леса. Все тише шаги, тише протяжное скуление раненого сына. Пока лишь треск осиротевшего костра не звенит в ушах громче колокола.       И только сейчас парнишка понял, как на самом деле испугался. Грязная ладонь словно коснулась самого сердца, когда он прижал её к груди, где оно трепетало дрожью как будто бы в последний раз. И можно подумать, что это действительно мог быть последний раз. Разум рисовал быстрыми мазками яркие, разноцветные словно витражи картины, как дрожит тетива, посылая стрелу и как мягко и невесомо она входит в его глазницу, лопая глазное яблоко, смешивая внутренности с слишком яркой кровью и попадая прямо в мягкое желе мозга, что распускается из оставленной пустой дыры как неземной красоты цветок…       Его вырвало вязкой слюной, то ли от страха, то ли от отвращения, то ли от голода, то ли от всего сразу. Он весь сжался, задрожал, обнимая колени. Весь мир окрасился внезапно в оттенки серого и словно перестал существовать, словно он уже умер и это — лишь последняя картинка, что он увидел в своей жизни, но теперь она будет вечна. И покачивался в такт свисающей слюне, пока его разум всё пытался убедить, что вот он, жив и здоров и ничего ещё не кончено. Но он не верил. Не верил до того момента… Пока его ласково не приподняли твердым коготком за подбородок, заставляя задрать голову. Над ним было небо, огромное облачное небо с такими частыми, забавными переливами из оттенков серого, что было наполовину скрыто в сплошной, абсолютно черной тени. Тени Кассандры. Её белые глаза сверкали почти неестественно и сейчас он был уверен — это настоящее солнце. Губы что-то шептали, но ему уже казалось, что он разучился понимать людскую речь. От холодного коготка по его телу пробежали мурашки и желудок опять скрутило так, что он едва слышно хрипнул. Но это не важно. Она тут. С ним. Он не один. Впервые он не один. На секунду ему стало необычно хорошо и он почти что кинулся на неё с неуклюжими объятиями, хотя он едва чувствовал свои внезапно онемевшие руки.       Но нет.       Она ему не друг.       А он не дурак.       И это — всего лишь обман его больного разума.       — Тебя ранили? Как ты? Говорила она казалось, одними мыслями, но он точно слышал её голос. И понимал слова. Этот внезапный приступ его отпустил и он выдохнул. Его глаза раскрываются, живо блестят. Как и слюна на его тонких губах в лучах мутного солнца, что он шустро вытирает рукой, не обращая внимания на то, какая она черная от пыли земли. Он чуть хмурится и, покачиваясь, встаёт на ватных ногах.       — Жить буду. — Ворчит Вариан, пытаясь скрыть все свои страхи глубоко внутри, но они сочатся наружу через невидимые ему трещины и он вновь ежится и опасно спотыкается, готовясь уже встретить щекой знакомую влажную грязь.       Но она тут. С ним.       Вариан сжимает деревянными пальцами мелкие шипы и опирается на неё, пока словно вновь учиться ходить. Она придерживает его боком, почти с отвращением, но это не более чем маска. И, заглядывая в мертвенно-белые глаза он с улыбкой отмечает что…       Ей тоже было страшно.       Возле костра было тепло и приятно. Наконец-то​, тепло и приятно. Хорошо. Сейчас было хорошо. После этой ходьбы, побегов и прочей ерунды впервые было хорошо. Он даже позволил себе лёгкую улыбку, пока она не видит. Кассандра тут же, рыщет, словно неугомонная собака, что-то ищет, но словно сама не понимает, что именно. Так кажется пареньку. Они нашли тут самое важное. Еду. Она даже не совсем утолила голод, но по крайней после нее стало легче. А это лучшее, на что он может сейчас надеется. Она иногда подкидывает ему другие важные вещи: кошелёк с парой монет, бинты, аптечку. Шипя и тихо бурча себе под нос парнишка снимает насквозь грязную повязку. Ранки слегка чешутся, что добрый знак — значит идёт заживление. Он слегка обмывает уже почти затянувшиеся и свежие раны спиртом и прячет пузырек в сумку, вместе с остальным. Деньгам он даже слишком обрадовался, но Кассандра сразу вернула его вниз, на землю. Ему нужна одежда. И на этом всё монеты кончатся. Вариан фыркает своим мыслям и пытается переключится на то, что действительно сейчас важно. Пальцы ласково гладят дерево, прощупывают текстуру грубых, вырезанных большим охотничьим ножом узоров. Мотивы похожи на северные, он помнит их из иллюстраций к четвертому тому приключений Райдера.       Это лук. Самый настоящий большой лук, лежит на его коленях. Тонкие ленты кожи на рукоятки почти протерлись, поползли по краям песком, но ещё держались, иногда покачиваясь оторванными концами при движении. Где-то были видны пятна грязи или сажи, что уже нельзя было оттереть от старости. Тетива слегка щекотала его пушком по всей длине, но стоило ему подцепить её пальцем и робко, аккуратно отпустить, как она глухо звякнула, показывая, что её внешняя старость обманчива. От него пахло стариной и прошлым хозяином — немного спиртом, но в основном домом, где только-только подоспел суп к ужину и вся семья собралась у тёплого камина. А также орешником. Вариан провел ещё раз слегка загрубевшими подушечками по волокнам. И решил для себя, что это орешник. Было немного совестно красть лук у этих людей — или людей у этого лука — но дело было сделано и ему оставалось только смирится. Маленькие ручки сжали мощные плечи лука и он всё же позволил себе слабину.       Говорят, оружие — это продолжение тела.       «Что ж, теперь мы вместе».       Шепчет он где-то в дальних уголках своего разума.       И слегка ухмыляется тому, насколько это жестоко звучит. Но лук всё ещё молчит в ответ. Будто бы он ждал ответа. Мальчишка встряхивает головой, прогоняя полубезумные, как ему показалось, мысли, но слава богу Кассандра заметила, что ему уже лучше. Она подходит, слегка прихрамывая на одну лапу, коротко оглядывает его с головы до ног, прищуривая глаза. Синяк на её щеке расплывается уродливым синим пятном, как бы она не пыталась его обработать.       — Ты готов?       Ответом ей служит лишь неуверенный кивок.       И он хотел придумать имя.

***

      — Мы не можем задерживаться в одном месте слишком долго, так что слушай внимательно.       На открытой поляне почти жарко. Облака немного рассредоточились по огромному небосводу и теперь лишь иногда игриво прятали солнце в своих пушистых боках, пока лёгкий ветерок гнал их куда-то далеко, за бесконечный горизонт. Холод никуда не делся, но теперь можно было хоть иногда подставлять лицо под тёплые руки солнца и наслаждаться таким аккуратным теплом. В её голосе уже звучит похожий приказной тон, как и у её отца. Лязгом металла он отдается в каждой ноте и Вариан слегка кривит лицо от противных воспоминаний. Капитан Стражи не был плохим человеком сам по себе. Работа обязывала его быть чёрствым к страданиям преступников. Но тем не менее — это было противно.       На секунду он чувствует, что даже немного рад, что она не стала Стражем.       На секунду.       Но потом он ловит её презрительно высокомерный взгляд и прекрасно понимает, что она хотела лишь титула. Признания.       Стражем она уже была.       Вариан сжимает в кулаке рукоятку лука. Он для него большеват, но он был не в том положении, чтобы рассчитывать на удобство. Выжить — уже было бы неплохо. А остальное — если повезёт. А пока везло не очень. Честно говоря, он не очень понимал её беспокойство и желание побыстрее уйти. Да, ему тоже хотелось закончить с этим и забыть и её и все это как страшный сон. Но это был не тот случай. Да и даже если они выйдут прямо сейчас — парнишка долго не протянет. Это была необходимая остановка, но тем не менее она беспокоилась. Лица стражей, лицо того охотника всплыли резко, без всякого предупреждения и Вариан почувствовал, как по позвоночнику стек холодный пот. Это существо, казалось, способно всю армию раскидать как карточный домик, если захочет. Чего она тогда боится? Мысли о том, что он под защитой может быть самого сильного человека в этом мире немного его расслабили и он слегка прогнулся в спине, решив сконцентрироваться на словах его учителя.       — Я не смогу показать, но могу исправить ошибки. — Она обходит его немного стороной, внимательно оглядывая его так, что парнишке становится слегка некомфортно. — Встань так, как будто готов выстрелить и натяни тетиву. Посмотрим, что ты умеешь.       Ничего.       Ничего он не умел — пронеслось в разуме мальчишки.       Но просьбу выполнил, тяжело вздохнув. Расставив пошире ноги, он с удивлением отмечает, что кажущаяся такой мягкой и податливой тетива на удивление тугая и ему приходится прилагать немалую силу, удерживая её натянутой хотя бы чуть-чуть. Он слегка гордо выпячивает грудь, вдыхая и даже немного представляет себя героем. Флинном Райдером, например. Закрыв один глаз он целится куда-то в воображаемую мишень и, почти в ожидании похвалы, смотрит на Кассандру.       Её взгляд был странной смесью раздражения и удивления. Она приподняла одну бровь и слегка склонила голову, осматривая его. Судя по всему, Вариан не был совсем безнадежен, как ей казалось, но и назвать его даже новичком было преувеличением. Всё же, придется ей с ним возится.       Глухо выдохнув, она подошла к нему сбоку и требовательно обвила его стопу хвостом, вынуждая слегка сдвинуть ногу. Вариан слегка дёрнул верхней губой от неприятного ощущения, словно он какой-то безвольный манекен для одежды, но повиновался, двинув ногу. Почти сразу же коготки пробежались по его руке, поддевая и желая поднять локоть, отодрав его от тела. Вариан дёрнул рукой, слегка шикнув и прервал контакт с острыми когтями, но просьбу покорно выполнил, подняв локоть на уровень кисти. Покорно. Внутри что-то​ протестовало против того, как легко она лепит из него что-то своё, умело надавливая на нужные точки заточенными ножиками, продавливая неаккуратно кожу и оставляя мелкие круглые капли на ней.       Два пальца на тетиве       Локоть выше.       Живот чуть в себя.       Ноги шире, нужна опора.       Сильнее натянуть тетиву.       И…       — Открой оба глаза. — Он слышит, как Кассандра с тихим свистом вдыхает, чтобы сказать ему ещё что-нибудь, но сам парнишка не уверен, что он услышит.       — Иначе всё зря. Не просто так мы рождены с двумя глазами. — Чудовище фыркает и аккуратно ложится на землю.       Его мишень за её спиной начинает идти рябью, растворятся словно в тумане. И когда он открывает второй глаз, она и вовсе исчезает, оставляя его один на один с сидящим перед ним чудовищем, что так требовательно на него смотрит.       Это неожиданно сложно.       Вариан удивляется сам себе, что думал, что это просто. Нет, он знал, что стрельба — это действительно сложно. Но где-то в глубине души отчаянно надеялся, что для него судьба сделает исключение и он будет хотя бы в этом хорош.       Нет.       Не сделает.       Придется идти по сложному пути.       Тетива звонко потрескивает прямо у его уха, как и обманчиво хрупкое дерево, что сжимается в плечах. Его мышцы словно свело, как тогда, но теперь он прилагает все силы, чтобы хотя бы удержать тетиву где полагается. Она трещит чуть громче и парнишке почти кажется, что это его пальцы ломаются от напряжения. Стрелу она ему пока не доверяет, но ему честно не по себе представлять, что будет со стрелой. Тогда он точно не справится. Под одобрительный кивок он отпускает тетиву.       Тугой и глухой щелчок ещё трещит у него в черепной коробке, словно отражаясь от пустоты внутри, пока он потирает покрасневший нос, что-то шепотом бурча. Тугая тетива треснула его прямо по ноздре, прочертив по нежной коже жёсткой нитью и оставляя красный след, будто его кто-то розгами полоснул прямо по носу. Ему не столько больно, как где-то внутри по-детски слегка обидно, но он знает, как с этим бороться. Раздается тихий смешок и он с довольной улыбкой посматривает на учительницу, которая слегка прикрыла рот рукой, сдерживая улыбку. Обидно быть неучем, но хотя бы он может понаблюдать за такой редкой улыбкой его спутницы. Хоть какая-то компенсация. Кассандра быстро берет себя в руки и жестом руки просит его продолжать, оценивая его взглядом, слово животину на выставке и поправляя там и там, проводя холодными пальцами как можно аккуратнее и с интересом отмечает, как реагирует он сам, где уходит от прикосновения, извиваясь как уж в позвоночнике, где стойко позволяет себя касаться, а где даже почти не против того, как аккуратно щекотят коготки бледную тонкую кожицу, под которой видны тонкие реки вен, пытаясь сдержать улыбку. Когда она убирает непричёсанную слегка сальную прядку в сторону, открывая его оба глаза, она почти уверена — он специально заглядывает в её белые, плоские, как у рыбы, глаза своими глубокими и живыми, так, что она почти теряется в тонких переплетениях радужки, что обрываются разом в черную дыру плавно сокращающегося зрачка в такт глубокому дыханию, что оставляет на почти зеркальной её шкуре белые, быстро тающие разводы. Разом она словно забывает обо всем, заглядывая внутрь в поисках ответа, замолкает. Её когтистые лапы застывают на его плечах, своим весом слегка опуская их, что неправильно для стойки, но так правильно для Вариана. Парнишка улыбается ей, улыбается тому, что смог её поймать, когда она так странно открыта и даже немного беззащитна. Как он сам.       А Кассандра с удивлением отмечает, что все звёзды из черной тьмы зрачка сбежали на тонкие скулы россыпью веснушек, а тонкая ранка, наискосок проходящая переносицу, казалась одинокой кометой.       Он такой…       Живой.       — Я не думал, что фрейлин учат стрелять из лука. Она быстро моргает и смотрит на него так, будто он сказал какую-то​ формулу, а не обычные человеческие слова. Вскоре смысл доходит до неё, но жаль, момент для остроумного ответа упущен и она с тихим смешком отворачивается, пытаясь сдержать такую наглую и искреннюю улыбку.       — Плюсы быть дочерью капитана. — Словно в такт последнему слову к его ногам с деревянным звоном падает неровная, но крепкая на вид стрела с ярко-красным оперением. Парнишка опускается с лёгким хрустом в уставших коленях и поднимает её с таким видом напряжённым видом, будто бы он видит стрелы впервые в жизни. Она слегка колючая, не сглаженная грубыми пальцами со временем, как лук, если неаккуратно провести — можно словить не одну занозу. Чуть ниже наконечника была повязана тонкая красная бечёвка. Как подумал Вариан — лучшее скрепление железного наконечника и дерева. Но судя по лицу Кассандры, слегка раздраженный взгляд которой вскользь прошелся по верёвке — это была лишь пустая сентиментальность бывшего хозяина. Существо обошло его сбоку и выжидающе на него взглянула. От неожиданного осознания того, что ему надо сделать, вместо того, чтобы завороженно смотреть на красную веревку, Вариан едва не выронил стрелу обратно в траву, поймав её в воздухе.       Но затем       Глубоко вдохнул.       — Помни, прицеливайся пока натягиваешь тетиву. И стреляй как только натянешь до упора. Иначе прицел собьётся. — Поучительно, но более спокойно говорит она, опускаясь в слегка жёсткую траву.       Стрела неприятно колет пальцы, впивается в них своими колючками-волокнами у самых перьев, царапает большой палец у рукоятки лука. С небольшим удивлением мальчишка отмечает, что стрела аккуратно ложится в небольшую выемку на рукоятке, явно сделанную не специально, а скорее от частого использования. Ему хочется верить, что этот лук ему помогает таким образом, что у него наконец-то что-то получится, но как только он начинает оттягивать тетиву, прикусывая губу от мелкой саднящей боли в пальцах, то понимает — ни о какой помощи нет и речи. Он напрягает всё мышцы в руках, пытаясь оттянуть тугую веревку, но это кажется ещё сложнее, чем тогда. Лук почти брыкается в его руках, как лошадь, тетива наливается свинцом, прицел начинает косить куда-то вниз, а вытянутая рука отдает лёгкой ноющей болью от постоянного напряжения. Он зажмуривается, напрягая все свои мышцы и взывая к каким-то сокрытым в его теле силам и почти рывком дёргает тетиву до упора, выпячивая грудь, упираясь костью пальца в щеку. Мышцы плеча противно прошибает, словно они тоже натянулись, как лук, но не выстояли, порвались где-то внутри от напряжения.       И он отпускает пальцы, словно внезапно ослабев, и его едва ли волнует, куда она полетит. У его губ мягко плывет серебристое облачко, блестящее в лучах солнца. Оглушительный свист раздается прямо у своего уха, парнишка почти чувствует, как ярко-красные перья рассекают воздух, как скользит древко по рукоятке, обдирая тонкими волокнами кожаную ленту и углубляя ту самую выемку ещё один раз. И не последний. Глаза его закрыты, но он видит, слышит, как стрела разрезает внезапно ставший твердым воздух, как нож проходит сквозь вату. Так, словно…       Стрела была его телом.       Он открывает глаза, когда его сердце оглушительно сокращается где-то под горлом, а в голова трещит, словно дерево под металлическим наконечником. Голод сжимает его ребра с новой силой, но он старается из последних сил отвлечься, прогнать это ощущение. И первое, что он видит — слегка удивлённое выражение лица его спутницы. Она слегка наклонила голову, смотря куда-то в лес.       — Не так плохо, как могло быть. Ты хотя бы попал.       Вариан выдыхает слишком резко, едва не подавившись воздухом, смотрит куда-то в лес. Туда, где изумрудной траве, у самых корней, блестит рубином рваное ветром оперение на стреле, что пусть и не смогла пробить кору, но отскочила, оставив рваную точку, дыру в коре. Парнишка внезапно вспоминает, что у него есть и тело и руки, приходит в себя от этого странного тумана и слегка встряхивает кистью в занозах, тихо шикая на самого себя. На удивление, он не замечает в взгляде Кассандры ни насмешки, ни разочарования. Скорее просто принятие факта, что лучник из него не очень.       «Пока».       Добавляет мысленно Вариан, хмурясь и смотря на лук. Может быть, когда-нибудь он станет впору.       Может быть, когда-нибудь они подружатся.       — Давай ещё раз. Но соберись.

***

      Время давно минуло полдень. Парнишка думал, что сейчас уже около пяти-шести часов, но он был почти уверен, что ошибается. Он привык видеть циферблат и стрелки часов, а не огромное ослепляющее золотом пятно, что ещё и прячется за облаками. И никаких стрелок. Рука его словно приросла к луку — он не выпускал его с первой тренировки, да и сама она стала словно длиннее и сама уже напоминала лишь красиво выточенную поделку из бревна — не согнуть ее нельзя было, не ослабить. Её казалось свело и Вариан слегка встревоженно потирает странно твердое предплечье, пальцами надавливая на мышцы, чтобы хоть как-то​ их расслабить, но все тщетно. Весь мальчишка сейчас, как манекен, застыл в одной позе и никак не может расслабиться или хотя бы успокоится морально. Лес неохотно молчит над ними и лишь иногда слышны одиночные вскрики птиц, да шум веток под когтями существа. Стрелы в колчане на бедре приятного перекликаются меж собой, слегка ударяясь древками друг о друга в расшатанных кожаных колечках, пока Вариан разминается, перепрыгивая упавшее дерево. Пояс слегка натирает, обжигая холодом кожу там, где её не защищает ткань штанов, ремни, опоясывающие ногу слишком непривычны и мальчишка комично расставляет ноги в стороны, спотыкаясь казалось бы на пустом месте.       — Не обязательно попасть прямо в сердце или в шею. Главное — просто попади. А дальше я сама. — Твердит она, маяча перед ним огромным черным пятном. Её гребень приподнят, и мальчишка отмечает, как при ходьбе она странно опускается к земле и как сгибаются её ноги, подрагивая, готовые в любой момент распрямиться, как тугая пружина. Лес мрачен вокруг в эту облачную погоду, но даже на фоне темных стволов она невероятно выделяется и словно становится ещё чернее. Легкое беспокойство шепчет внутри, что даже лес не спасает их, не скроет от опасности.       Вариан лишь усмехается и прибавляет ходу, коротко оглядывая подругу. У опасности нет шансов против такой… такой… Кассандры.       Он сжимает крепче рукоятку, вспоминая почти по буквам все её слова, всё, что она говорила. Его время пришло. Он не сделал это с отцом, но Кассандра тоже неплохая публика.       Вот увидишь, отец.       Твой сын вырос.       Округлые листья кружили над ними крошечной метелью, опадая в основном на гребень, путаясь в ровных рядах шипов. Иногда она вздрагивала и эти листочки скользили по гладкому боку, опадая вниз, прямо под острые когти, что превращали их в труху.       И под острые копыта.       В этот раз он не был так задумчив — успел остановиться. Кассандра припала к земле, игнорируя всю грязь. И прежде чем Вариан занемевшими пальцами дёрнул колючее дерево стрелы, едва не уронив все остальные, существо резко выпрыгивает из кустов и встаёт на дыбы. За её огромной спиной, с которой ещё осыпаются листья, ничего не видно, но Вариан может чувствовать ногами как затихла земля в одно мгновение. И как одной большой волной она дрогнула, когда Кассандра, всем весом ударила о землю костяшками пальцев, будто пытаясь расколоть её надвое. И как затем в знакомой манере раздались знакомые удары, так похожие на биение её сердца. Глаза Вариана округлились, он почти закрыл рукой глаза в ожидании нового шквала грязи, но ничего. Она замерла, не дыша, не двигаясь, напряжённо смотря в лес. И тогда он уже выхватывает стрелу.       — Он уходит! Чего ты стоишь? — Почти кричит он на неё, мучаясь с стрелой и луком, пытаясь положить её в паз, но дрожащие руки не слушаются, а звуки всё больше растворяются где-то в чаще, мелькают белыми хвостами между черных кривых стволов, сильнее подгоняя его и вынуждая руки ещё сильнее дрожать. Он не успевает натянуть тетиву, как прямо на кончик мягко опускается когтистая, невероятно тяжёлая ладонь и тянет за собой весь лук сразу, вместе с его руками, вынуждая мальчишку упасть на одно колено. Он открывает рот, но она сразу его перебивает, указывая пальцем куда-то в сторону.       — Это была олениха с телёнком. — На секунду её лицо стало словно мрачнее, но затем она попыталась оставить эти мысли при себе, отвернувшись. — Мы столько не съедим. Горько шутит она, что больше похоже на сухой факт и Вариана если честно это уже настораживает. Она как будто снова что-то скрывает, но уже самому мальчишке не хочется узнать. Только не сейчас, когда где-то вдалеке маяком мерцает белый поднятый хвост. Он щурится, пытается различить где-то в переплетениях веток, листьев и кустов острые копытца, белые пятна на коричневой шкуре, умные, черные глаза с высоким лбом и забавные выступающие по сторонам ярко-розовые ушки. Таким их описывал отец когда-то, когда Вариан спокойно помещался в его ладони целиком. Но уже не слышно топота копыт и мальчишка едва слышно выдыхает, чувствуя, как будто бы все органы внутри сжались в одну точку, натягивая кожу и не позволяя даже дышать. Голод. Ему стоит поторопиться. Он привстает, коротко сбрасывая черный песок земли с колена. Кассандра не ждёт его, продолжает свой путь и ему остаётся лишь плестись за ней, с напускным интересом рассматривая трехпалые следы, где вместо отпечатков пальцев — лишь длинные борозды от когтей. Её задние лапы меньше передних, но даже они больше его мелкой, тонкой ладони. На его лице проскальзывает улыбка. Он почти и забыл, с кем путешествует, хотя даже её внешний вид должен служить вечным напоминанием о её нечеловечности. Люди привыкают к многому, но честно — Вариан не ожидал от себя, что это случиться так быстро. Если и вовсе случится.       Следующие события смешались в его голове как внезапно опрокинутые краски на холст, яркие и пестрые в своих баночках, но при смешивании рождая противный темно-серый. Всё словно случилось в один момент, в одно мгновение, всё сразу. Существо, что уперлось в камни земли, готовясь в любой момент выскочить, скрипя суставами от излишнего напряжения. Казалось, что-либо она прыгнет, либо треснет, раскрошится как фарфор. Большего не дано. Руки словно двигались сами, выхватывая стрелу, что сразу же легла в паз и оттянули мощную тетиву, пока сам парнишка, как кукла, стеклянными неморгающими глазами смотрел на неподвижную точку, что потряхивала молодыми рогами и забавно двигала ушами, прислушиваясь к непонятным звукам. И Вариан был уверен: он слышит всё. Как быстро шумит его сердце где-то под горлом, как жадно глотает он воздух, раскрывая лёгкие, но никак не может отдышаться, пыхтит, пытаясь натянуть лук ещё сильнее, ещё дальше.       Чтобы стрела не отскочила в этот раз.       Чтобы точно полетела в цель.       Чтобы он не разочаровал отца.       Мелкая капля солёного пота течёт прямо на переносицу, впитываясь в рану и неприятно обжигая и Вариан скалится, скалится по-настоящему, обнажая зубы и собирая в складки кожу на носу.       И как только он чувствует рукой скулу.       Он отпускает тетиву.       И, как стрелу, Кассандру уже ничего не держит.       Когти противным скрежетом отталкиваются от камней, она бежит так, что парнишке кажется, что и стрела его не успеет войти в плоть и вновь он будет болтатся за ней, как тряпичная кукла и с беспомощным ужасом смотреть, как острые когти потрошат любое препятствие на пути, несмотря на боль где-то в голове и на кровь, пропитывающую черные волосы.       Нет.       Он не позволит.       Крик раздается где-то в отдалении, но для Вариана — прямо в голове, словно это он сейчас жалобно кричит как-то самое раненное животное.       Ноги не слушаются, колени безвольно сгибаются под тяжестью его тела, в спину дует ветер, забираясь под рубашку и хлещет своими ледяными розгами, подгоняя. Он не видит их в огромном блеклом калейдоскопе леса, но может слышать. Хлопают крыльями птицы где-то за ним, встревоженные таким внезапным нарушением покоя леса и слышен треск деревьев, поваленных в этой погоне, что уже давно перестала быть похожей на погоню. И чувствуется, как сама земля вздрагивает словно от страха, пока на её теле оставляют царапины не только когти, но и копыта. Древко стрелы окрашивается в цвет перьев, мощное животное почти не может стоять, но оно сражается.       Единственный инстинкт, который разделяли все живые существа в этом мире.       Острые копыта поднимают в воздух мелкую пыль, куски травы с корнями, почти искры выбивают, ударяясь со всей силы о шкуру чудовища. Но куда ему совладать с ней. Вариан почти выпрыгивает из кустов, когда существо ловким ударом ломает ему передние лапы и олень вскидывает голову, открывая непропорционально маленький рот с мелким розовым язычком и кричит. Протяжно, долго, охрипая от боли и от собственного крика, но не останавливается, продолжает. Вой как смычок грубо проводит по тонким струнам его разума и заставляет умолять всех богов, чтобы он прекратился. Не потому что это больно. Потому что это стыдно.       Но она рядом.       И она его слышит.       Мощным толчком она роняет его на землю, ударяя головой о жёсткую траву и тот покорно замолкает, не в силах сделать ничего больше. Его мощное тело повержено самым сильным хищником и теперь ему ничего не остаётся, как сдаться… Думал бы человек.       Но один инстинкт сейчас наполнял всё его существо и заставлял, раз за разом, шевелить сломанными костями, разрывать самому себе мышцы их осколками, но пытаться. Раз за разом.       Единственный инстинкт, который разделяли все живые существа в этом мире.       И Вариан тоже.       Медленно он подходит к телу, в котором ещё есть жизнь, но которая так быстро вытекает из его тела красными нитями между короткой шерстью. Внутренности опасно хлюпают внутри, кажется, что его вновь вырвет, но парнишка старается не смотреть на рваные бока, на его собственную стрелу, торчащую из его бедра. Он смотрит в его глаза. В карие, светлые, как лес в солнечный день глаза. Зрачок сжался от яркого света, Вариан видит, как по выпуклой зеркальной глади медленно плывут призраки облаков. И видит страх. Страх в неморгающих, стеклянных глазах этого умирающего зверя.       Он хотел жить.       Как любое другое существо, он хотел жить.       Как и Вариан.       Его ноздри рвано и широко раскрываются, втягивая воздух, будто он дышит в последний раз.       Что-то противно ёкает в сердце, когда парнишка осознает: это действительно последний раз. Последний раз он чувствует почву под своими копытами. Последний раз запахи леса наполняют его ноздри. В последний раз он видит это серое, неприветливое, но для него — родное небо.       Последний раз он видит своего убийцу.       В носу неприятно свербит и он отрывает взгляд от его медленно мутнеющих глаз и смотрит высоко вверх. Солнце слепит его своим чистым великолепием и резью в глазах, но ему всё равно.       Ему просто не хочется плакать.       Но хочется есть.       Мягко его худая рука касается рыжей шетины и он чувствует, как перекатываются, напрягаются мышцы под этой тонкой пленкой кожи и шерсти. Он боится его. Дыхание оленя сбивается, зрачок рывком двигается в сторону Вариана, а мальчишке хочется сделать хоть что-нибудь. Что-нибудь​. Что-нибудь для него.       — Закончи начатое. Жестоко заставлять его мучаться. — Её голос звучит как гром посреди летнего дня, как пощёчина, которую он чувствует почти физически. Но она права. Мальчишка скалится, злится на самого себя и на непрошенные слезы, что текут по его щекам и сбивают ровное дыхание.       Хочется ответить, злорадно, плеваться ядом.       А жестоко ли было его рвать на части?       А жестоко ли было его уб.?       Он не должен плакать.       Это просто охота. Просто развлечение. Отец был бы так горд.       Так горд своим сыном.       Но в глазах умирающего существа нет ни гордости, ни слез. Есть страх. Страх перед тем чудовищем, что сейчас перед ним. И сейчас это не Кассандра.       Она сидит рядом и почти холодно смотрит на то, как медленно его лицо вытягивается от ужаса и как быстро-быстро бегут слёзы по его щекам, как мелкий апрельский дождь. Он обнимает себя за живот, голод ещё сильнее душит его, но теперь горло сдавило теперь и плачем, который он пытается подавить.       И ей впервые хочется обнять его и, как ребенку, закрыть глаза, чтобы он не видел того ужаса, что лежит перед ним. Но ей надо было думать раньше.       Сегодня погиб не только олень.       Мягко коготки касаются его плеча, разворачивают внезапно словно судорогой сведенное тело и резко прижимают к огромной, каменной груди, где не бьётся сердце и казалось, что никогда и не будет. Вариан утыкается в неё, словно разом забыв обо всём на свете, о том, кому он вообще открывает душу, потираясь щекой, но лишь развозит слёзы по гладкому камню. Мягко и монотонность её ладонь скользит по резко дрожащей спине. Лук выпадает из его рук, теряется в траве, часть которой была словно в забавный красный горошек, обрызганная кровью.       — Такова жизнь, Вариан… — Он чувствует тонкую вибрацию её голоса щекой и раскрывает свои небесные глаза, откуда льется этот солёный дождь. — Естественный ход вещей.       Ненависть, разом вскипевшая в нем натолкнулась на рифы глубокой печали и он бьёт, бьёт своими кулачками её шкуру, словно пытаясь оставить хотя бы трещину, но существо его игнорирует. Она снова права, как тогда. Но что-то внутри не даёт ему это принять, что-то бьётся, трепещет крыльями, ломая их о вековые ребра. Она выстукивает истину о кости, оставляя длинные тонкие порезы на них, но мальчишка уже не слушает.       Он думал, что эта часть его умерла уже давно. Тогда, когда он грозился убить всю королевскую семью. Тогда, когда он почти это сделал. Но теперь он понимал, что это был всего лишь самообман.       Он не мог убивать. До этой поры.       Острые когти блестят ярче звёзд и кровь заливает зелень травы, пачкаясь в грязи. А маленькая птичка падает вниз, куда-то в лопасти таза, простреленная насквозь тонкой стрелой с знакомой красной веревкой на наконечнике. Но раньше она была белой.

***

      Солнце постепенно склонялось вновь к земле, окрашивая небо хоть в какие-то пастельные тона после этого безжизненного серого. Ветер стих и воздух был непривычно неподвижен, так, что хотелось дышать больше и глубже чтобы придать ему хоть какое-то движение. Как душная вата он лип к уставшим телам и словно ещё сильнее тянул их вниз.       Будет дождь.       Так сказала она, но Вариану было едва ли всё равно. Если бы он был один — снял бы эту прилипшую рубашку, что уже почти слилась с его кожей. Но он не может, к сожалению. Должно же у него остаться хоть что-то человеческое. В его животе было необычно тяжело от еды, но в голове царила противная опустошённость, смешанная с усталостью и немного сонливостью от хорошего ужина. Было вкусно, но еду приходилось в него почти насильно заталкивать: она не шла, застревала в горле и Вариан едва не плевался. Ему повезло, что в спутники ему досталась именно Кассандра: «насильно» было по её части. Еда была вкусной, в этом Касс была хороша, но… Он слегка хмыкнул своим мыслям о том, что была бы тут Рапунцель — он бы уже помер с голода. А ведь был близок. Рукой он сжимает пропахшую потом рубашку и чувствует, как его тошнит. Тошнит от самого себя. Неприятные мысли наполняют его, опадая вниз жёлтыми листочками и собираясь в кучу. И этого хотел для него отец? Этого? Чтобы его родной сын стал самым настоящим.? Он хмурится до морщин на носу, сжимая ткань в кулаке, пока внутри что-то противно стонет, натягивается и медленно, мучительно рвется, по ниточкам расходится и осыпается в труху, пока он сильнее опускает голову, пусто смотря на своё оружие.       Существо лежало чуть подальше, у самого огня, будто и вовсе не боялось его. Как бы не ярилось пламя в окружении камешков, Кассандра не отводила взгляд, позволяя языкам пламени неприятно жечь глаза яркими переливами. Не это её волновало в данный момент. Кассандра прекрасно понимала, что он не готов. Прекрасно понимала, что сейчас сломает его на двое, как молодую, только кажущуюся гибкой, веточку. Понимала, но всё равно сломала, оправдываясь, что это было необходимо.       Это и было необходимо.       Когда-нибудь она…       Уйдет.       Когда-нибудь он останется один.       Когда-нибудь ему придется справляется со всем одному, без поддержки.       Когда-нибудь​. Но явно не сейчас.       С тихим шипением она поднимает своё неудобное, тяжёлое тело и аккуратно крадётся к нему, почти опускаясь к земле. Он не слышит её, слишком увяз в собственных мыслях.       Мечтатели.       Они такие.       Она бросает короткий взгляд на алый солнечный диск и слегка встряхивает головой, прогоняя из головы единственного человека, по которому она скучает и которого видит каждый раз в этом огромном золотом светиле. Вот она умела подбирать слова чтобы лечить раненные души. Она бы сказала бы свои идеальные слова и всё стало бы лучше, словно с помощью магии. Но Кассандра так не умела. Лунная капля тоже.       — Ты не убийца.       Она замечает, как приподнимаются его плечи от резкого вдоха, как он слегка выпрямляет спину. Парень слышит её, но гораздо важнее то, что он её слушает. Кассандре кажется, что даже кончики его ушей приподнялись, как у маленького, но избитого жизнью животного. И теперь она лихорадочно вспоминает то, что когда-то сказал ей её отец.       — Это было необходимо. Да, это плохо, отнимать жизнь, но… — Она слегка замолкает, будто у неё кончается воздух и делает вдох. — Тебе нужно научиться жить с этим. Это случилось. И стало частью твоей жизни. Прими это и извлеки из этого урок.       Звучит жестоко, но Кассандре в своё время это помогло. Когда-то. Он заметно горбится и Кассандра едва может видеть его черную макушку за узкими плечами.       — От этого не сбежать, не спрятаться. — Мальчишка наверняка не слушает, но и она не уверена, для кого именно она это говорит. Но продолжает и голос её звучит тихо, едва слышно, зависает в бесформенном густом воздухе и медленно тонет, опадая на землю. — Они будут еще, такие моменты. Просто запомни: борьба за жизнь не делает тебя плохим человеком. Сложные решения не делают тебя плохим человеком. Не вини себя попусту.       Вариан чувствует, как она поворачивается и отходит. Даже не коснулась его. В горле противно что-то царапает изнутри мягкие стенки своими мелкими коготками и он утирает уже сухие слёзы ещё раз. Он не верит ей на слово, но чувствует, что она не врёт. Или хотя бы не желает зла. Он злится на неё, где-то глубоко внутри, перекладывает вину на неё, чтобы самому было легче. Но он сам виноват. Впервые в жизни. Пальцы легко подхватывают лук с жёсткой травы.       Просто лук.       Прости, отец, но твой сын никогда не будет похож на тебя.       И впервые он этому рад.       Он садится рядом с ней, подстелив под себя какую-то тряпку и тоже смотрит на огонь. Белые, слепые глаза отмечают, как красиво танцует пламя в его голубых глазах, превращая безоблачное небо в живой, переливающийся всеми красками закат. Он дышит ещё тяжело, но чаще моргает глазами, иногда потирая их одними пальцами. Уже поздно. А им надо двигаться. Но прежде как она хотела уже предложить ему это, он едва слышно выдыхает, приоткрывая рот.       — Знаешь, чего бы я хотел? — Он не смотрит на неё, поджимает губы и почему-то сейчас он кажется раза в два старше. Касс не любила такие игры, но сейчас почти машинально, неосознанно кивнула и Вариан резко, но мелко вдохнул, содрогнувшись всем телом.       — Я бы хотел вернуться.       Слова отпечатываются в её памяти как удары клинка и она не скрывая своих эмоций смотрит в его пустые глаза, даже слегка приподнявшись на лапах. Он не сбежит. От неё точно. Но не стоит действовать сгоряча. Может, она ещё сможет его переубедить и…       — Куда?       Вариан плавно переводит на неё свой неожиданно пронзительный и искренний взгляд, словно она первая и единственная, кому он это говорит. Кассандра знала, что ему нужно было всё эти годы. Другой человек. Друг, отец, любимый — не важно. Просто кто-то рядом. Она правда не совсем понимала, почему именно ей, чудовищу, он доверился, но спорить на эту тему не хотелось.       — В тот день, когда мы познакомились. — В его глазах словно падает одинокая звезда и существо отводит взгляд, хмуря брови.       От этого не сбежать, не спрятаться, малыш. Нельзя отменить прошлое. Видимо, он уловил это в её взгляде​ и быстро продолжил.       — Знаю. Я должен принять. Но мне же можно мечтать?       Существо чуть кривит губы, но не возражает. Они были воспитаны слишком разными людьми. И этот урок Вариану точно не понравится.       — Но зачем? Мы ведь были детьми, ничего тогда не добились и… — Она сдается и подхватывает его мысль, подыгрывает, пусть это и не в её духе. Парнишка молча кивает и Касс замечает, как вдруг странно напрягаются мышцы у челюсти, будто он силой сжимает челюсти, пытаясь сдержать что-то внутри. Она догадывается, но хочется проверить. Говорит тише, пока костёр нервно трещит, выпуская в ночное небо стайку огненной пыли.       — …и меня ещё не усыновили.       Вариана словно резко отпустило и он выдыхает, расслабляя свою словно деревянную спину и слегка горбится. Взгляд его привычно тухнет при освещении луны, становится​ каким-то сероватым. Ласково он смахивает черную, как сажу землю с плеч лука в своих руках и не смеет смотреть на неё. А Касс осознает.       Ему не нужен был какой-то новый человек.       Достаточно было старого друга.       Того самого, к боку которого он ластится, беззвучно зевая и прикрывая рот ладошкой, пока когтистые лапы слегка небрежно, рвано набрасывают на него грубую ткань, чтобы он не замерз. И тихо раздается шепот под сверкающим небом.       — Именно.

***

      Таверна, набитая доверху людьми​ всех возможных мастей, какие только есть на свете, неловко замолкает, когда дверь, пнутая мощной ногой отворяется, почти сходя с петель уставшим и мокрым мужчином. На его лице — кровь, что уже казалось срослась с маской ужаса на его лице. Уже знакомой.       Недавно сюда заезжал торговец с сеном.       Жадно хватая губами воздух и булькая вязкой слюной, он будто не находит слов, чтобы выразить хотя бы причину своего состояния. Но как только сквозь слюну слышатся слова, все люди замирают, словно напуганные пожаром звери. А он будет, это уже стало ясно всем в этих стенах.       — Я видел. Видел того демона, о котором говорил Джим. Он идёт сюда. И ему не ведано милосердие.       Следом заходит странный человек без глаза, но с огромной, слегка серой повязкой на лице и поднимает над головой ржавый, кривой меч.       Они спасут деревню.       Спасут свои семьи.       Победят чудовище.       Станут героями.