Самсон

      Дождь начался ровно в срок, как будто сама Кассандра теми словами приказала небу упасть на их несчастные тела жидким серебром. Он склоняет голову, словно именно на плечах его тощей фигурки лежат сейчас всем своим огромным весом цвета почерневшей стали облака. Вода стекает по его челке сразу вниз, минуя широко раскрытые глаза, чей цвет был единственным напоминаем, каким небо должно быть. Тонкие ноги утопают в хлюпающей жиже, что заменила почву, проваливаются вниз едва ли не по колено. Грязь липнет к сапогам не по размеру и не думает отставать, пока он до онемения в ноге пытается удержать сапог на ней, не дать ему соскользнуть и исчезнуть в этой пучине. Он пытается идти по следам чудовища, по продавленной земле, но его ноги слишком большие, её след слишком тонкий и это не помогает, а делает лишь хуже. Кассандра тонет почти по-настоящему, барахтается в грязи, но увязает лишь сильнее. Её тонкие пальцы-ножи входят в землю как горячий кинжал в масло, она опирается широкой грудью, пытаясь собрать ноги под собой и найти хоть какую-то опору в виде одинокого камня. Все бока её — в вязкой грязи, из которой забавной мозаикой проступают ветки да разноцветные листья. Спину омывает дождь, что лишь сильнее гонится откуда-то​ сбоку ветром. Капли разбиваются алмазной крошкой о черную спину и словно зависают в воздухе, поблёскивая острыми краями и так же незаметно исчезая. Вариан подходит к ней ближе и надеется, что она не заметит, как слабый и уже замёрзший мальчишка прячется за её широкой спиной от крошечных косых стрел. Она конечно же замечает, но сейчас ей абсолютно всё равно — лишь бы он не помер по дороге. Вокруг них — только тьма, что приобретает очертания стволов, подпирающие небо, хлюпает у них под ногами и сильнее бьёт в лицо холодной водой, оседает уродливыми пятнами холода на плечах, заставляя сильнее прятать голову в плечи. С неба слышится глухой треск грома и мальчишка уже не может разобрать — небо ли это или же Кассандра, стоит ему пугливо коснутся её гладкой брони, опираясь всем своим телом, чтобы хлюпающая грязь не утопила его с головой. Другой рукой он сжимает мокрую тетиву перекинутого через плечо лука, чувствуя, как легонько она дрожит от его собственных рук. Нельзя было сказать, что Вариан не любил дождь — наоборот. За дождями всегда следовал большой урожай, а ещё они всегда были великолепным поводом остаться дома. Но сейчас всё его видение дождей перевернулось полностью и всё, чем был занят его разум ограничивалось одной мыслью, одной молитвой — когда же это всё кончится. Каждую секунду ему казалось, что вот сейчас он не выдержит, сейчас кровь в жилах окончательно застынет в алый лёд и он, словно фарфоровая фигурка, упадет на землю и разобьётся на тысячи кусочков. Он так думал. Но тело продолжало идти и идти, монотонно переставлять ноги в грязи, подставлять спину дождю и идти, идти и идти.       Резко и даже слишком неожиданно существо останавливается и рука Вариана соскальзывает с мокрого бока и он едва-едва не падает лицом в мокрую тьму под ногами. Там, над ним, возвышается Кассандра, будто не боясь ни ветра ни дождя. Её глаза неестественно сверкают в этой полутьме, а спутанные волосы нещадно треплются ветром и дождем. Капли стекают по её лицу, на броню ровными струями, слегка поблёскивая от почти незаметного света луны, скрытой в облаках. Вариан щурится, как от солнца, не может открыть глаз — лёгкие капли противно лезут в глаза, висят на ресницах, вынуждая вытирать их итак мокрым рукавом, будто он плачет.       Снова.       Ему это не нравится — если его спутница напряглась, то дела совсем плохи. Она быстро, рвано осмотрелась, почти не двигая глазами, лишь шеей и замерла, прислушиваясь. Голос звучал как шелест дождя вокруг них, что глушил абсолютно все звуки и паренёк не заметил, насколько сильно он впился ногтями в тетиву, что те даже начали противно ныть.       — Слышишь? — По крайней мере, ему кажется, что она это сказала. От её странного, шипящего тона по его спине холодком прошлись мурашки и он вздрогнул, слегка стряхивая воду с своей одежды. Он не слышал ничего. Лишь заполняющий собой всё вокруг и внутри шум дождя, монотонный и бесконечный. Он забирался в разум, словно вода сквозь щели, звенел внутри и наполнял всё вокруг непробиваемой ватой, не позволяя даже думать. А потом небо ослепило бедного мальчика и в разуме клеймом отпечаталось идеально белое небо, черная земля из которой растет огромная скала с двумя белыми пятнами-глазами. Грома за грозой не последовало и Кассандра чуть выдохнула, чувствуя призрачную дрожь в своих замерзших конечностях, что впиваются в мокрую почву. Настоящая гроза далеко. Мальчишка пугливо трет мокрые глаза, пытаясь словно вновь хоть что-то увидеть, но перед ним всё тот же пейзаж.       Белое небо.       Черная тень.       Две луны.       Она уже думает, что ей показалось: переплетения ветра и дождя оглушительно бьют в абсолютно промерзшие уши и всё остальное растворяется в них полностью.       Но чтобы​ сейчас не было с ними, Рок или Удача, оно явно им помогло.       Словно молния, что точным ударом разбивает небо на жалкие кусочки, раздался длинный хриплый вой, одновременно и такой далёкий и такой близкий. Слишком хрипит для волка. Это собаки. Охотничьи. Небо могло ослепить мальчишку, но слышал он прекрасно. И почти так же хорошо он почувствовал, как подгибаются его ноги, а разум сам рисует картины острых зубов и искаженных яростью морд животных. Но то был холод. Он надеется, что это был холод. Даже несмотря на это, Вариан не чувствовал особого страха: с ним же она… Никто не рискнёт напасть на неё. Страшно было, но мороз чувствовался куда серьезнее.       А Кассандра всё пытается не встретиться с его таким воодушевленным взглядом. Она не может. Не может перебить всю деревню невинных, но таких глупых людей. Взгляд её устремлён куда-то далеко, за деревья и кажется, что она видит собак даже сквозь них. Она старается держать себя в руках, но гребень поднимается почти вертикально, а верхние губы дрожат, будто она пытается подавить оскал.       — Беги.       Она старается не смотреть на него, но почти чувствует на своей насквозь промерзшей броне его такой неожиданно прошибающий взгляд. Она чувствует, как некая уверенность тонет в вязком и липком страхе, захлёбывается пустым внутренним отрицанием, как зрачки сужаются в новой вспышке, что озаряет небо. Вариан замирает, и ему кажется, что вот сейчас земля ушла у него из-под ног, перевернулась, затопила его с головы до ног прозрачным вязким серебром. И нет ни дождя, ни ветра, ни Кассандры.       Лишь огромная тварь, размером с небеса.       И собачий лай, что с каждой минутой всё ближе и ближе, всё громче и громче, словно реквием по его несчастной душонке.       — Беги же! — Её слепые глаза сверкают новой вспышкой, когда она почти с хрустом, резко поворачивает голову в его сторону, озаряют всё небо и он больше не видит Кассандру. Паника сжимает его горло, заставляет руки дрожать, а за ними и тетиву. Он мог бы защититься.       Он мог бы защитить.       Но существо вновь не оставляет ему выбора.       — Хватит, Вариан! Беги!       Она ударила его.       Кажется, что сама земля вновь взбрыкнулась, швырнула его на землю, во тьму, что он чувствовал всей своей спиной. Он знает, что хочет сказать, но слова не выстраиваются в линию, в предложения и он может лишь беззвучно открывать рот, даже не вдыхая. Потому что дышать не позволяет страх. Но она должна его послушать. Здесь и сейчас. Рука тянется к стрелам, но он не успевает сказать и слова, а из сдавленной глотки вырывается лишь жалкий писк, что тонет в завываниях ледяного ветра.       Животное вылетает из кустов как ловко пущенная с тугой тетивы стрела, кидается на него и мальчишка не видит его самого — видит лишь то, как блестит в небесном свете плешивая, грязная шерсть на её спине и как жёлтым светом вспыхивают её глаза.       — Мы нашли демона!       Слышится где-то из омута деревьев.       Собачье дыхание обжигает словно пламя, он давится, кашляет от того, как быстро оно заползает в лёгкие, упирается в мощную её грудь, зубы её щёлкают прямо у его лица, пока он как подстреленная дичь валяется в грязи.       Как тот олень.       Охотники выбирают слабых, ведь так?       Дикое скуление, словно трепетание тонкой струны внутри его черепа почти оглушает и хочется закрыть руками голову, как маленький ребенок. Тушка животного подлетает в воздух от мощного удара существа, почти до смешного нелепо дёргая ногами в воздухе и с диким хрустом падает на землю и затихает раз и навсегда.       Кровь из вспоротой глотки блестит в свете молнии словно самый прекрасный рубин и он чувствует тепло на своём лице.       А он бы всё равно не смог.       И тогда Вариан бежит. Бежит так, что не боится потерять сапог. Бежит так, что не боится дождя, что хлещет прямо в лицо. Бежит так, что ноги почти немеют, но он не может остановиться.       Он боится потерять жизнь.       Существо бежит за ним — он чувствует дрожь ногами от её огромного каменного тела, когда она падает в податливую землю, путаясь в своих лапах. Но она всё дальше. Как и собаки.       Он не слышит её, но чувствует её взгляд.       Кассандра смотрит неотрывно, не моргая. Не теряет его из поля зрения пытаясь повторять его замысловатые петли, словно он родился и вырос в этих лесах. Быстрые, здоровые ноги несли его казалось быстрее капель на ветру, а существо с каждым толчком о землю только сильнее хромало.       Она не убежит.       Хотелось думать об этом как о собственном выборе, но физически она тоже убежать не могла. Она чувствовала, как в её след ложатся лапы собак и как вдалеке слышны улюлюканья их хозяев, сейчас так похожие на звериный гул. Кассандра вдыхает ледяной воздух и почти ревёт вслед убегающему от неё оленёнку, что едва может её слышать.       — Беги! Не оборачивайся!       Белый несуществующий хвостик мелькает где-то за очередным деревом, как и черная накидка с луком наперевес.       И она останавливается, чуть поскальзываясь на мокрой жиже. Шлем вспыхивает перед её глазами и она чуть опускает голову под его весом.       В ту же секунду острые зубы смыкаются на её руке, но она даже не пугается: сразу встряхивает ей словно хлыстом и швыряет псину в землю, словно ребенок надоевшую игрушку. Гончая испускает странный свист, перемешанный с воем и Кассандра уверена: она больше не встанет. То ли пытаясь запугать, то ли пытаясь принять более удобную позу, она встаёт на дыбы и поднимается во весь рост, угрожающе нависая над собаками. Стаю едва видно, но она здесь, бурлит, словно океан в шторм, прямо под её ногами, рычит и повизгивает от страха и предвкушения одновременно. Она видит в поблёскивающих глазах страх, почти осязаемый, дикий, но недостаточный, чтобы они ослушались хозяев. Дергано, словно заведённые игрушки, они прыгают то ближе к ней, то от неё, пощелкивая нетерпеливо зубами. Где-то сзади одна шавка прихватила за хвост, но, как хлыстом, она бьёт её об землю и почти упивается тем хриплым воем, что вырывается из сломанной челюсти.       Сама виновата.       Одна из собак кидается ей на спину, ползет по шипам, стачивая когти о гладкую шкуру. Существо неосознанно рвет когтями шкирку, швыряет её в самую бурлящую пучину собак и те недовольно и хрипло пищат, но продолжают громко, почти оглушающе лаять. Их не пугает судьба других, они лишь яростнее кидаются и теперь не просто прихватывают — они рвут, кусают и тянут, так, чтобы точно вырвать кусок.       Мстят.       Зубы крошатся, точатся о камень, но это их не останавливает. Море из тушек собак захлёстывает с новой силой, вынуждая существо брыкаться, сбрасывая их со спины, когтями бить всё, что только попадется и насильно игнорировать алыми пятнами вспыхивающее тепло, если она попадает в мягкое тело.       Она упускает момент, когда в небо с почти громовым треском взлетает цепь, как солнце вспыхивает в очередном ударе молнии где-то далеко и кольцом обхватывает её человеческую шею, до искр в глазах упираясь холодным металлом в трахею. С собак словно стекает эта противная тьма и они блестят своими грязными мордами в свете факелов.       Человеческих факелов вокруг неё.       Как звёзды в самую темную ночь, они разрезают тьму вокруг себя и словно придают форму этой жиже, возрождая уродливые кривые стволы деревьев и траву, что торчит мелкими шипами из налитых коричневой водой следов.       Человеческих.       Его.       Резко за цепь дёргают сразу несколько мужчин и существо от неожиданности даже слишком податливо падает в грязь, когтями пытаясь поддеть железные кольца и ослабить давление на горло. Холодное железо отрезвляет и лишь сильнее подстёгивает её болью.       Вырваться.       И ответить тем же.       Кассандра коротко осматривается, но вокруг лишь одна картина — лес и утопающие в нем огни. Люди что-то кричат друг другу, смеются и орут, но она словно не может понять, разобрать хоть слово. Словно и не язык это вовсе, а просто бессмысленные крики. Зубы щёлкают совсем рядом с её глазом и она приходит в себя и резко дёргает за цепь, упираясь всеми лапами и утопая в грязи. Щеку неприятно жжёт, но она почти не чувствует боли. Сейчас. Цепь поддается внезапно легко и Кассандра грудью таранит кольцо собак, подминает их под себя когтями и отталкивается от их сломанных тел, чтобы протаранить уже обидчиков. Ей хотелось. Хотелось сделать им больно в ответ. Где-то внутри она понимала, что не сможет, но сейчас ей было всё равно. Хотелось кого-нибудь ударить.       Запугать.       Парнишка лет девятнадцати заваливается на спину перед ней от страха, но она не успевает даже тронуть его — почти моментально вспархивает в небо ещё одна цепь, цепляется за горло и тянет в другую сторону, да так, что тварь висит на ней, почти до треска в остатках позвоночника прогнувшись в спине. Она резко меняет направление, оттолкнувшись от земли замерзшими ногами, чтобы кинуться на наглеца, но новые и новые цепи обхватывают её руку, больную руку, и тянут куда-то в противоположную сторону, пытаясь завалить её на бок. Через боль, через силу тварь дёргает за цепь вынуждая какого-то старика свалится прямо под её тело. Цепь выскальзывает у него из рук, бьётся с оглушающим звоном о ствол дерева, вспарывая кору. Но опустится на его грязное тело всем своим весом ей не дают, тянут за цепь и удерживают на весу, позволяя собственному весу её душить. В сжатом горле булькает слюна, течёт по углам рта и впервые она рада, что ей не нужно дышать — она бы задохнулась прежде, чем смогла бы что-то сделать.       Кто-то сбоку противно тянет за горло, словно пытаясь сломать ей шею и она брыкается, дёргается, ему лишь помогая. Кто-то ловит цепь, что тянется от лапы и дёргает за неё сильнее, лишая ещё одной опоры. Старик выползает из-под неё, грозится пальцем и что-то бормочет, рукой закрывая истекающую кровью рану на затылке. Она слышит свист стрел откуда-то сбоку, но все они бесполезными палками бьются о её каменный бок, не оставляя даже царапины. Круг огня сжимается и становится почему-то труднее дышать от всего сразу: от дыма и дождя, от людей и собак, от этого противного кислого запаха железа и от этого противного запаха крови, что бьёт в ноздри непонятно откуда. Задние лапы сводит от веса и напряжения и когда цепи обхватывают уже другую лапу она бессильно заваливается на бок, что-то протестующе урча. Как животное. Она сразу же пытается подняться, дёргая лапами и вырываясь, но ей даже не дают и шанса.       Всё вокруг смешивается в какую-то​ размазню, в одно грязное пятно и Кассандра уже не видит ничего. Или не хочет видеть. Металл сжимает всё сильнее и она знает, что камень им не разбить, но чувствует всё давление на каждой лапе, на каждом шипе, чувствует как кольца давят на отростки шейных позвонков и тоже сжимают, заставляя их крошится тысячами мелких трещинок, словно небо в грозу.       Шлем слетает с её головы, обнажая её лицо и прошлую жизнь и переговоры лишь усиливаются вокруг её тела.       — Тело животного, а голова человеческая.       — Ну и тварь.       Удар по голове железом был настолько сильный и неожиданный, откуда-то сбоку, что ей показалось, что сам череп треснул пополам, обнажая мягкие внутренности, прошелся волной по всему телу, заставив все мышцы разом расслабится. На секунду всё закрывается белой пеленой, зрение плывёт и в разуме становится оглушительно тихо, пусто и даже вся боль, всё давление исчезли, растворились в этой волне.       Тишина.       И свет.       Свет.       И тишина.       Если смерть существует, то она бы чувствовалась именно так.       Думает она.       Глаза её широко раскрыты, она видит, но не осознает. Голова падает на внезапно абсолютно нормальную землю: она не холодная, не теплая, только мягкая, как перина в её комнате в замке.       У неё была красивая комната.       Дождь бьёт её тонкими уколами, но она не чувствует как вода течёт по её лицу. И ничего не слышит.       Её абсолютно пустой взгляд направлен куда-то​ в ноги людей и сам цепляется за знакомую фигуру как за спасение.       Молодой человек. Блондинистые волосы, приятный на вид. Телосложение среднее. Смотрит на неё странно, с каким-то​ ужасом. Смотрит… Одним глазом.       На другом повязка, но она знает.       Его нет.       Когти противно чешутся, пока она тонет в воспоминаниях как в вязкой патоке, как они входят в податливую глазницу.       Из лёгких резко выбивают всякие остатки воздуха и она давится цепью на шее и смотрит на него почти что жалобно.       Теперь то ей жаль.       Парнишка теряется, скрывается как мираж в широких спинах, в его глазах лишь ненависть и, честно говоря…       Она заслужила.       Только вот признать это сложнее.       Сознание возвращается к ней резкой вспышкой и существо дёргается назад и следующий удар свернутой цепью приходится в землю. Мужчина перед ней отходит и он тоже кажется смутно ей знакомым. Задними ногами она лягает стаю и пытается вырваться, но уже поздно. Лапы стянуты в разные стороны, прижаты к телу, её держат за горло и сейчас она подставила и задние ноги под удар. Не цепь, веревка сковывает заднюю лапу и она окончательно падает в темную жижу, что сама же и вспорола. Стараясь не потерять хоть какие-то остатки гордости, она скалится человеческими зубами, но этим только злит ещё сильнее деревенщин.       — Демон.       Слышит она шепот, но стоит ей замереть, призвать шлем, прислушиваясь к голосам, что почти целиком поглощаются дождём, как она платит за свою наглость.       Сеть сковывает её челюсти, она вырывается, но они лишь сильнее затягивают ремни. Намордник сидит как влитой и она, как собака, мордой тыкается в землю, пытаясь содрать его, порвать о мелкую каменную крошку под щекой.       — Готовь сено!       Слышит она вновь и вновь. Молния мелькает в небе, одновременно с страшной догадкой в её разуме. Для демона в Ад был только один путь. Догадка подтверждается почти сразу и она бьётся в цепях как в последний раз в своей жизни, сильнее и сильнее дёргая за цепи, сваливая сразу нескольких мужчин в лужи. В голове та же пустота, но теперь она чувствует весь холод окрашенных в алый цепей и омывающего их дождя даже через свой абсолютно бесчувственный панцирь. Она не замечает, как уже хрустит еще сухое сено под ней. Факелы поднимаются в воздухе как тысяча фонарей, бросают жёлтые тени на людей, играют светлячками в её белоснежных радужках, освещают темный серый зрачок и осознание бьёт её второй раз, так же сильно, как те люди цепью.       Надо срочно бежать, иначе…       Опал загорается в такт сердцу, болью прознает её тело, как стрела, ударами розг ударяет теплом по спине и внезапно наполняет дряблые мышцы силой и она повинуется этому порыву резко дёргается и кажется​, что даже кольца железа хрустят в такт костям и раскрываются, отпуская её за секунды до того, как фонарики опустятся и откроют на мокрой земле врата в ад. Почти сразу существо пробивает своим телом мокрый ствол и сносит его словно тростинку, пока в голове крутится одна мысль, одно правило.       Единственный инстинкт, который разделяли все живые существа в этом мире.       Спину больно прошибает деревом, но ей плевать. Кажется, что дождь заканчивался, но Кассандра не знала наверняка. На мокрых стволах бликами ползет внезапно вспыхнувшее пламенем сено и это вынуждает лишь сильнее бежать, по жалкой ненужной привычке давясь влажным и таким холодным воздухом, позволяя ему заполнить всё тело и привести в чувства абсолютно пустую, объятую жаром голову. Остатки собак бегут за ней, но они уставшие, лапы сами немеют, вынуждая их скользить животом по порванными​ когтями корням. Она роет землю на резких поворотах, боком сбивает кору с деревьев, скользит по грязи, но впивается пальцами в землю, пытаясь не дать ей уйти из-под ног и бросить её на растерзание этим…       Чудовищам.       И бежит лишь быстрее, до боли напрягая все свои несуществующие мышцы. Больную, обоженную Ею руку прошибает острая боль и кажется, что она окончательно трескается и ломается под её весом. Хочется обернуться, но сзади лишь огромная, всепоглощающая тьма с факелами огнями, что кричит и воет голосами десятков людей, собак и звоном цепей вместо зубов цепляется за её ноги. Она бежит всё быстрее, а вой за спиной всё громче, уносится ветром прямо ей в уши.       Обрыв появляется слишком неожиданно и так же беспомощно она падает в него, соскальзывая с края, ослепленная очередной вспышкой огромного и тяжёлого серого неба, что кажется сейчас решило упасть на её плечи. Позвоночник сыпется белым порошком где-то внутри, когда она со всей силой ударяется о вековую стену земли напротив и падает вниз, в черную грязь, где её внезапно онемевшие конечности обтекает грязная дождевая вода. С поверхности, перепаханной тонкими корешками падает кусками черная земля, слегка присыпая шипы. Её огромное тело сливается с мокрой тьмой под обрывом и лишь одно может её выдать.       Она крепко зажмуривает глаза, потому что тело её больше не слушается, когда над ней земля дрожит от тысячи ног в ботинках и едва уловимого шипении огня на ветру, пока они один за другим перепрыгивают обрыв и продолжают свою охоту.       И она молится.       Молится, закрыв глаза и из последних сил удерживая дрожащие веки кончиками острых когтей.       Чтобы они не нашли его.       Всё затихает в одно мгновение и только редкий дождь каплями бьёт по мелкому ручью у её лап, смывает алую грязь с когтей, обнажает белую кожу с непростительно черным синяком на щеке и почти смывает кровь с черных волос, что сейчас кажутся рыжими.       Ей хочется всхлипнуть.       От боли, что сковала её тело как второй панцирь. От страха перед смертью, что промелькнула перед ней быстрее арбалетной стрелы, но промахнулась.       Но она хочет сохранить в себе хоть какое-нибудь достоинство.       Тишине холодного и мокрого леса невесомо подпевает тихое, едва отличимое от ветра, болезненное скуление с хриплыми фальшивыми нотами из одинокого оврага.

***

      Вариан находит её туманным утром, когда голос уже давно охрип, а надежда почти исчезла. Находит её тело, что лежит недвижимо в грязи под обрывом, и почти сразу натыкается на пустой взгляд широко раскрытых белых глаз как на пику и решает проглотить разом все вопросы, что застряли у него в глотке скользким комком. Она всё равно на них не ответит. Не сможет. Не слышит его. Её руки в невиданный такт сжимают огромное тело и словно помогают ей дышать, потому что сама она уже не может, вынуждая тело подрагивать от такого грубого сжатия. Лицо её было абсолютно обычным, но в глазах всё ещё остался тот дикий, абсолютно животный испуг, клеймом остался на ещё более безжизненной радужке. Вокруг них тишина и даже своих собственных шагов мальчишка не слышит — оно тонут в этом дыме. Вокруг их слабого союза — ослепительно белый освещаемый солнцем туман и ничего более. Нет людей. Нет леса.       Нет больше чудовища.       Он вытирает кровь с её лба, чувствуя как её дрожь усиливается и как она упирается поникшими шипами в землю за своей спиной, пытаясь уйти от таких внезапно болезненных прикосновений.       Но он рядом.       И он остаётся с ней, опускаясь на землю у неё под боком, и, прижимаясь своим живым тельцем, на удивление чувствует едва заметные, опадающие серой пылью, царапины на вековой броне.       Новые.       В небольшой луже медленно всплывает разорванный в клочья намордник.