Самсон

      Они не говорят об этой ночи.       Никто не сказал его вслух, но это правило витало в воздухе с тех пор как он нашел её. Ему хотелось спросить, но только он смотрел на её огромное, но такое хрупкое тело, неожиданно уязвимое, весь воздух разом вышибло из лёгких. И он смог лишь сдавленно закашлять и опустится рядом. И пробыть так всё утро, тихо сопя у неё под боком и шмыгая носом сквозь сон.       Но потом Кассандра сама встаёт на ноги, подрагивая, и Вариан едва успевает подставить руки, чтобы не упасть в лужу. Сама снимает с себя остатки цепей. Сама закапывает их в мягкой глине, как в могиле. Чтобы не мозолили глаза.       Вместе со всеми событиями. Чтобы никогда не вспоминать.       Но Вариан видит. Видит алые следы на её шее, видит серые линии на её теле, крошкой осыпающиеся по краям, видит синяки на лице, видит алую грязь на когтях и надеется, что это действительно грязь, хотя и сам прекрасно знает, что нет.       Спрашивать всё равно не хотелось.       А надо бы. Надо было набраться храбрости и пригрозить тем обещанием, выпытать у неё всё. Потому что они должны держаться вместе сейчас. Потому что в одиночку они не выживут.       Надо.       Потому что каждую секунду Вариану кажется, что сейчас она упадет и больше не встанет.       Солнце высоко сияло бледно-жёлтым диском в затянутом пушистыми белыми облаками небе. Сияло своей собственной бледной тенью, но абсолютно не грело. Было прохладно, мальчишка мог чувствовать это неожиданно потными ладонями, но туман всё же осел на ещё влажную землю, пусть и в воздухе ещё витала едва заметная мокрая дымка. В нос ударяет приятный запах мокрых и слегка прелых листьев и небольшого холодка. На секунду он закрывает глаза и глубоко вдыхает этот воздух, словно надеясь, что он прибавит ему смелости. Потому что сейчас она ему нужна как никогда.       Колени неприятно немеют и он едва не падает обратно на землю и он искренне надеется, что это холод и он не свалится ей под когти от страха. Но ему надо поторопиться: она уже осматривает дно и думает как выбраться. Резко, почти до скрипа в ребрах, он ещё раз впускает этот воздух в каких-то​ жалких попытках казаться больше, слегка хлюпая носом и подходит к ней ближе, сбоку, выпрямив спину и пытаясь придать своему взгляду хоть какую-то уверенность. Сердце замирает и больше не бьётся от какого-то​ странного ужаса, а руки судорожно сжимают ремешок сумки, дрожат и в ответ им из сумки слышится лёгкое подрагивание монет. И мальчонка выпаливает резко, непривычно тихо, но на одном дыхании, чтобы не дай бог его голос дрогнул, разрезая душный воздух как ножом.       — Как идти до города?       На секунду вопрос словно распадается на части, теряет свой смысл и кажется таким абсолютно неправильным по всем нормам языка и Вариан даже прикусывает язык, сжимая челюсти и опуская взгляд на одинокие лужи под его ногами. Там, в темной водной глади расплывается её отражение огромной тенью и её глаза сверкают как лезвия самых острых клинков. Он видит, чувствует, как она хмурится. Видит, чувствует, как дрожат его ноги и мутная вода в яме. Чувствует всё вопросы в её взгляде. Она сразу поняла намек, сразу поняла к чему ведёт парнишка. Впервые ему нравится, что Кассандра читает его как раскрытую книгу. На объяснениях голос его точно пошел бы трещинами, рассыпался в пыль и он бы замолчал раз и навсегда. Но она всё смотрит и в её стеклянных глазах лишь один вопрос, который кажется ему слишком внезапным.       Почему он больше не доверяет ей?       Почему не хочет взять её с собой?       Потому что ты ранена, Кассандра.       Потому что тебе больно.       Потому что тебе лучше отдохнуть.       Но ничто из этого не покидает его разума. Он с хрипом вдыхает и ткань его разорванной рубашки неприятно липнет к мокрой от горячего пота спине. Его глаза голубые, он почти уверен, но сейчас Кассандра смотрит в них как в первый раз с каким-то немым удивлением, будто они внезапно поменяли цвет. Она поворачивается к нему всем телом, опасно её больная рука прогибается под весом, но она не даёт себе упасть. Ей не нужно дышать и не очень хочется: трахея ещё ноет, пережатая цепью, отдает в голову и ей тяжело даже стоять. Названия травм плавают в её разуме как рыжие листочки в черной луже, но она не позволяет себе даже задуматься над этим. Если задумается — ей точно конец. И когда она сдавленно вздыхает, приоткрывая алые по неправильным причинам губы, Вариан почти сразу её перебивает слегка вздрогнувшим голоском, впиваясь в сумку белыми костяшками пальцев.       — Я иду в город. Один.       Где-то на последнем слове Вариан ловит тонкое дрожание интонации, словно это почти вопрос. Если откровенно, это почти он и был. Вариан насильно перековал его в утверждение и теперь лишь почти отчаянно надеется, что Кассандра не увидит подвоха. Его поза словно наливается свинцом, он сжимает кулаки и уже жалеет, что ввязался в это. Но она видит. Конечно, она видит всё. Брови её сдвигаются к переносице, но во взгляде мелькает странная горечь и парнишка едва едва удерживается, чтобы не извинится и не занять своё обычное место где-то позади этой огромного каменного чудовища.       Нет.       Кассандры.       А у неё в голове звучат набатом одни и те же слова, которые когда-то она и сказала и которые сейчас чуть не выпорхнули из глотки, но застряли внутри, подавленные ей самой.       Никогда больше она их не скажет.       «Да, Ваше Величество».       — Иди.       И она медленно отходит с его пути, возвращаясь под темный природный навес, опустив взгляд. Сейчас она не в силах с ним спорить, но самой себе она объясняет, что скорее всего Вариан не дойдет до города один. И ей как всегда придется его вести. И хочется ей этого, как никогда. Но где-то внутри она понимает — она сама его поставила на этот путь. И вот уже второй раз она остаётся позади, а люди, которых она же и воспитала, в ней больше не нуждаются. Она ложится на мягкую подстилку из листьев, что сама и нагребла под себя и смотрит своими блестящими из тьмы глазами на эту слабую, чуть скрюченную фигурку, что стоит по щиколотку в грязной луже в сапогах не по размеру на дне оврага. Через бреши в облаках на эту землю проливается золотом солнечный свет, заставляя ещё секунду назад черные лужи играть яркими бликами в его нежных руках, греет черную макушку и целует веснушки на щеках, играя зайчиками в его глазах, голубых как само небо. И чудовище отворачивается, потому что солнце слишком слепит её глаза, потому что его силуэт вдруг стал выше и золото солнца засверкало в толстой косе за его спиной.       Внутри всё сжимается тупой болью от обиды, коготки царапают её панцирь изнутри и вот вот вырвутся наружу, подцепив какую-то замаскированную Кассандрой трещину вместе со всем тем, что у неё вообще осталось внутри. Она ругает себя и каждое слово чувствуется как удар погребенной под глиной цепью. Она опять просто уходит. Опять отступает, как тогда. Позволяет так с собой обращаться. Особенно ему. Но сил противостоять ему нет, как и пойти за ним. Если её найдут в городе — кошмар этой ночи оживет вновь, железными змеями оплетет её и задушит уже наверняка.       И он прав.       У неё тоже нет выбора.       Он ей нужен, а она нужна ему.       Гребень приподнимается, задевая острыми концами корни. Откуда-то сбоку она слышит плеск грязной воды под сапогами. Видимо, он решил, что сам дойдет. Без её помощи. Без чего-либо. Просто уйдет в лес и сразу выйдет на нужный ему город.       Это не по плечу даже просто человеку.       Что можно сказать о Вариане с его удачей?       Проглатывая гордость вместе с словами прошлых дней, она подзывает мальчишку, но имя его звучит как пустой, ничего не значащий шум, скрываемый тихим шелестом листьев. Потому что она не может его бросить просто так. Кажется, что новая цепь, которую она раньше не замечала, сдавливает ей опять горло и с каждым его шагом лишь сильнее ломает тонкие позвонки шеи. Но она заканчивает короткие рваные объяснения и позволяет ему уйти. Почти.       — Я пойду следом.       Враньё.       Вариан не спорит, лишь слегка оборачивается, но не более. Говорить с Кассандрой — как вспарывать раз за разом старые раны, сдирать корки и каждый раз находить открытую плоть вместо шрамов. Поцелованные самим солнцем раны не заживали, лишь прятались под черным панцирем, где томились, противной болью отдавая куда-то в грудь. Он чувствует её взгляд где-то в районе мокрых лопаток, но обернутся ему не хватало смелости, как и всегда. Только что названные имена исчезают в его разуме как туман, оседают вниз, освобождая место вопросам, что кружились в его голове густым ураганом и он хмурится, почти гневно.       «Что она с тобой сделала?»

***

      Город встретил мальчишку чистым небом и головной болью одновременно. Солнце не жалело лучей, освещало весь этот город, грело песчаник так, что воздух танцевал над ним невидимыми нитями, испаряя влагу, и огромные стены песчаника возвышались со всех сторон немыми сторожами и казалось, что и выхода отсюда нет: есть только вход. Где-то высоко над его головой выл ветер в опоясанном камнем небе, играл с песчинками, выстраивая из них длинные шелковые ленты и плескался в синеве неба словно в волнах. И сейчас Вариан стоял перед на удивление узким проёмом и пытался закрыть само солнце своей маленькой ладошкой лишь бы прочитать что-то на огромном и слишком цветастом плакате из жёсткой ткани, что словно впитал в себя все краски из самого города, что на его фоне выглядел лишь пыльной кирпичной кляксой. Короткой мыслью промелькнуло, что это первый город за пределами Короны, первый город, где его возможно не поймают.       Возможно.       А Вариан не верил в возможности.       Тело сковало едва заметной судорогой страха, сердце неприятно ёкнуло и сбилось с ритма и он тяжело вздохнул. Слишком долго был он изолирован от других людей. Слишком долго они были для него лишь врагами, темными фигурами на улице, из слов которых плелись цепями обвинения и слухи о мальчике, что убил собственного отца. Он бы мог их ненавидеть, но наблюдая за ними целыми днями он пережил эту ненависть и неосознанно стал цепляться взглядом за платья, рубашки, обувь и вспоминать, какого это: пойти на рынок без осуждения. Ему страшно, но интересно, интересно​ подмечать всё то, что изменилось за время его отсутствия. Казалось, что мир за это время стал совершенно другим. Хотелось в это верить. Верить, что что-то действительно поменялось из-за его отсутствия, что он имел какое-то значение в этом мире.       На то он и учёный, пусть он это и забыл.       Добро пожаловать в Вардерос.       Стоило ему пройти под этим до боли знакомом, и в то же время совершенно чужом плакатом, как в лицо ударила какая-то почти человеческая духота. Вардерос пах… Да обычным городом, но сейчас запахов, вкусов и какого-то странного наполнения в густом, как патока, воздухе тут было настолько много, что Вариану стало дурно. С каждым вдохом она словно заполняла его легкие, стекала по стенкам и он даже кашлянул, но тщетно — её не выплюнуть. Он почти физически задыхался в этом городе. Спину облило потом, но от него стало лишь жарче и мальчишка с силой сжимает тетиву пальцами, запуская её под отросшие ногти и ещё сильнее челюсти, опустив голову вниз и стараясь не смотреть на людей, что, как муравьи в своих земляных ходах, шныряли туда сюда и лишь чудом не наступали на мальчишку своими тысячами ног, погруженные в тысячи своих забот. Ноги словно налило свинцом и он встал, словно статуя, разбивая поток людей на две части, словно камень посреди реки. Так давно, так давно он был изолирован от всего мира, так сильно он сам поменялся за это время. И таким же безучастным остался мир вокруг. Но теперь Вариан честно не знал, проклятье это или благословения. Вокруг, по бокам за спиной: толпы и толпы людей, спешащих куда-то и разум Вариана неосознанно дорисовывает почти родные балки из его уже почти родной камеры.       Вардерос не был Короной.       Но сейчас был очень похож на неё.       Кто-то приветствует его грубым толчком в плечо, едва не сшибая, но не успел Вариан оглянутся, как незнакомец исчез в очередной толпе, за очередным углом, и мальчишка, чувствуя, как макушку начинает напекать, быстро перебирая ослабшими ногами, прячется от взгляда солнца и немного от людей под огромным куском жёсткой ткани, натянутой между стенами и спасающий от зноя и дождя. Там он и остался, прислонившись мокрой спиной к пыльной витрине какого-то​ магазина. Вариан посчитал бы это за плюс такого необычного расположения, но сейчас эти стены лишь давили на его худые плечи, заставляя его почти пугливо втягивать голову в плечи. За эти несколько дней он так привык к открытому пространству и одиночеству, что сейчас все эти дома до самых небес и незнакомые лица внизу почти сводили с ума. Их было не так много, как казалось, но для Вариана этого было предостаточно, настолько, что он уже думал уйти отсюда, вернутся в привычное одиночество, где есть только лес да поля за горизонтом. Нет этого шума, что захлёстывает уши мощной волной, нет этого калейдоскопа людей перед глазами. Он дышит тяжело и песок скрипит на его зубах и хочется закрыть уши, чтобы не слышать этого нескончаемого воя из тысяч, миллионов голосов, что хаотично сменяют, перебивают, дополняют друг друга. Вариан закрывает уши, но это едва помогает и один голос повторяется всё чаще, всё ближе…       — Витрину не трогать, кому сказал!       Вариан раскрывает глаза и смотрит на продавца абсолютно недоуменно, будто тот говорит на совершенно другом языке и эти слова едва ли что-то значили. Грузный мужчина коротко закатывает глаза, но потом смотрит прямо в его зрачок и грубо тыкает в его руку, что нагло смазала вековой слой пыли с стекла витрины и обнажила товар и мальчишка резко отдернул руку, будто продавец сочился кислотой, пошатнувшись назад. Добившись хоть какого-то результата, мужчина довольно ловко развернулся на каблуках и ушел обратно в магазин, словно в берлогу, потеряв к незнакомому парнишке всякий интерес. В отличие от самого Вариана. Рука сжала воротник, пытаясь хоть слегка впустить хоть немного свежий воздух внутрь промокшей от солёного пота одежды и только сейчас он заметил, как сильно дрожат его пальцы.       Он не позвал стражу.       Он не смотрел на него с скрежетом в зубах от сжатых от гнева челюстей.       Он не заковал его в цепи и не отправил на свидание с петлей.       Он не позвал стражу.       Он не знает.       Вариан смотрел на дружелюбно, но одиноко позвякивающую колокольчиком на ручке дверь и в его взгляде было столько удивления, что казалось, что вот прямо сейчас, на пороге самого обычного заросшего пылью магазина он сделал самое важное открытие в своей жизни. Мокрую спину приятно обдало холодным и свежим ветерком: , он погладил нервные плечи своими многопалыми длинными руками, зарылся большой ладонью в волосы, пропуская с легкостью через пальцы черную копну с спрятанной голубой волной, приподнимал всё это тело над землёй, помогая сначала выпрямиться, потом пойти, а потом и взлететь, подхватить и поднять в воздух, как очередную песчинку и влить в целый поток, человеческий поток, частью которого он стал.       Возможно.       Сквозь отпечаток широкой для подростка ладони на витрине покупателей подзывает слегка неаккуратный, но не менее аппетитный на вид розовый кексик с глазурью. Почти как на родине.       Почти.       В глазах паренька появляется почти лихорадочный блеск.       Колокольчик словно обрадовано звучит где-то позади его и мальчишка переплетает свои пальцы в замысловатых узлах от нервов и раздумий: а понравится ли это ей?..       Нет, но…       Запах прошибает его почти сразу, как стрела, корицей, отвечает ему сахарной пудрой, успокаивает вареньем, убаюкивает медом и манит ванилью. Желудок сжимается, вьется веревкой внутри, в рот хлынула водянистая слюна, так, что парнишка чуть не захлебнулся, но скрыл это за простым кашлем. Нервно сжимая ткань в районе ноющего, истекающего внутри кислотой живота, он уставился в витрины, где прямо так, беззащитно и маняще лежит хлеб, пирожки, пончики с такой аппетитной белой пудрой сверху, освещаемые жёлтыми лучами солнца, где крошечными звёздами кружатся пылинки. Столько всего и прямо здесь, в этой дыре… Нет, не дыре. Но он бы мог это украсть. А потом соврать.       Но почему-то не хотелось.       Да и Кассандра всё равно узнаёт.       Она всё знает.       Смысл слов продавца доходит до него с опозданием и даже он тонет в этом разнообразии запахов в пекарне, течёт карамелью прямо у его уха, но не поймать, не попробовать её. И когда мальчонка дерганно кидает головой и протягивает золотые, тёплые и лишь слегка мокрые монеты, задерживая на них пальцы и словно не желая отпускать, продавец лишь умиляется ему, улыбаясь сквозь черные густые усы.       — Покупаешь для кого-то особенного? День рождения у мамы?       Он игриво подмигивает, но неизвестный мальчишка резко отшатывается от прилавка, оттолкнувшись руками, словно испугавшись. Мужчина смягчает улыбку и чуть опирается на прилавок, прикрывая лениво, словно довольный кот, глаза, не отводя взгляда от его тощей фигуры, что быстро, дрожащими пальцами, пытается убрать маленький мешочек в сумку, сжимая тонкие губы.       — Ей понравится, я уверен. Слово пекаря.       На лице мальчишки робким рассветом появляется улыбка и продавец чуть выдыхает, опускаясь ниже на прилавок. Голос паренька одновременно слабый, но стойкий, он коротко блеснул своими чистыми голубыми, почти чисто детскими глазками на прощание и дверь закрыла его силуэт раз и навсегда.       — Я надеюсь.

***

      Квейд.       Векс.       И кто-то из них капитан.       Вариан всегда считал свою память почти идеальной: иначе в алхимии ничего не достичь. Но сейчас имена в его голове путались, цветастыми пятнами наслаивались друг на друга и вспахивали бабочками куда-то ввысь, песчинками мешались в его голове. Он прокручивает раз за разом жалкие остатки её голоса, в котором уже не разобрать слов, и пытается подобрать по звучанию смысл, пока ему наспех и дёшево штопают его куртку. Ну не дёшево: бесплатно. Видимо, он выглядел настолько жалобно, что швеи, которые работали прямо на улице, под небольшим нежно-голубым пыльном навесом, не устояли перед ним и предложили свою помощь.       Было две «К» в начале каждого слова.       Капитан.       Квейд.       Он коротко благодарит девушек и забирает бесплатную куртку и уже платные нитки и иголку. Это в любом случае будет полезно. Его собственные слова нагло вклиниваются в его ход мысли, нарушают строй, ураганом кружатся внутри и Вариан пропускает руку через волосы, массируя жирноватые волосы, словно это поможет ему думать. Это почти сработало.       — Я тебя раньше здесь не видела.       Этот женский голос звучит прямо над ним, с странной грубостью, что наждачкой проводит по его мыслям, разом останавливая все мысли и размышления. Он почти что столкнулся с ней, утонув в своих мыслях. Вскользь Вариан осмотрел особу перед собой. Не дешёвая, но и не дорогая одежда, чуть поношенная. Она была слегка повыше, но всего лишь слегка. Скорее всего она была старше на год или два и Вариан чуть нахмурился своим мыслям. Хоть бы раз. Хоть бы раз он был бы выше. Это нечестно. Детская обида всколыхнулась в его душе одинокой волной, но мальчишка без проблем подавил её. Черные волосы были заплетены в толстую косу, что покоилась на плече, а где-то в районе груди отсвечивал солнечными зайчиками в его глаза золотой медальон, заставляя тьму зрачка отступить от чистого неба, а паренька зажмуриться и недовольно скривится, но только на секунду.       Это был значок.       Значок шерифа.       Капитан… Векс?       Она скрещивает руки на груди и почти хищно щурится.       — Кто такой? Ты не похож на тех чокнутых из соседней деревни.       Во рту Вариана вдруг резко становится сухо, словно он только что съел горсть песка. Щеку неприятно обдул песчаный ветер, мелко-мелко царапая кожу. Он сжал в руках сумку со всеми своими богатствами, на которые истратил последние деньги и странно прогнулись его колени, будто они уже и не держат его мелкое тельце.       Надо бежать.       Надо срочно бежать.       Кричал его разум, но Вариан, словно провинившийся мальчишка опускает голову, смотря куда-то на свои руки, пока девушка наклоняется к нему и уже хочет грубо схватить его за плечо, чтобы он не дал деру. Мальчик дёргается, избегая прикосновения.       Она знает.       Кажется ему.       — Меня зовут Вариан. Я друг Кассандры. И нам нужна помощь.       Кратко поясняет он, будто слова были давно заучены. Лицо новой знакомой удивленно вытягивается и на нем почти отражаются все внезапно нахлынувшие на неё вопросы. И Вариан почти с облегчением узнает несколько из них. Но потом Векс хмурится и страх слишком сильно сдавливает его горло, настолько, что он заходится хриплым кашлем.       — Я проведу тебя к Квейду. Но ничего не обещаю, шкет.       Вариан почти забито опускает взгляд и пытается вспомнить все самые красноречивые фразы Флинна Райдера и где-то внутри отчаянно надеется, что его не вздёрнут.       Хотя бы сейчас дадут последний шанс.       И он вернётся.