Самсон

      Небо затянуло унылыми серыми облаками на обратном пути — всю дорогу он смотрел куда-то на границу крон деревьев с небосводом, пытаясь забыть тот самый разговор в белых стенах кабинета раз и навсегда, но в разуме сами собой всплывают слова, как бы он не топил их внутри и надеялся, что как-нибудь, каким-то чудом, облака обогнут пламенный диск и не скроют его сияния от него. Но чем ближе он был к оврагу, чем больше смыкались пушистые челюсти туч вокруг солнца, топя его лучи в своих ватных зубах. И сколько не просил Вариан в своих мы мыслях не лишать его этого тепла, его никто не слышал. Не то, чтобы он вообще надеялся. Но это было бы приятным изменением. Глупо просить чего-то у неба, он это понимал. Но почему-то сейчас, именно сейчас, казалось, что кто-то ответит.       Точнее, ему бы хотелось.       Тишина непривычно звенела в его ушах, оглушая все мысли, и он жадно хватал бледными губами прохладный воздух, задыхаясь от быстрой ходьбы и периодически откашливая кислый вязкий пот города, что крепко засел в лёгких, заставляя их слипаться в крошечный комок. Больше не было стен, не было домов, не было песчаника до неба. С каждым шагом Вариан упивался почти глупой властью, что, чисто теоретически, он мог пойти куда угодно, жить где угодно. Конечно, это лишь теория.       А практика спрятана в овраге, возвышается горой внутри, упираясь шипами в земляной навес и неосознанно придерживая его и заставляя не обвалиться на себя. Он нашел её на том же месте, в той же позе.       Конечно, она не могла уйти.       Он нужен ей.       Она нужна ему.       Вариан знал, что она не дышит, но сейчас её необычно неподвижный силуэт рождал в его голове опасные догадки, вызывая дрожь по всему его телу, что и так покачивалось от дуновений тёплого ветра, как листочек, что вот-вот оторвётся от веточки и улетит куда-то далеко, где тепло и одиноко. В овраге раздается глухой шлепок мелкого тела, когда он пытается аккуратно спуститься, эхом отражается от земляных стен, но Вариан слышит лишь одно, когда лежит щекой на теплой, нагретой глине: как стучат стеклянном звоном её шипы в этой тишине, приподнимаясь. Мальчишка приподнимается аккуратно, чувствуя, как вот-вот соскользнут его пальцы, вновь окунут его в почву, а другой рукой почти обиженно вытирает лицо. Ответом ему слышится, как длинный хвост, ранее вытянутый, поднимается, стряхивая бледно-коричневую воду из лужи, и покорно сворачивается у её бедра кружком.       Защищается.       Теперь и от него тоже.       Он стряхивает глину с рук мелкими каплями и пытается этим бесполезным занятием хоть как-то потянуть время, придумать что-нибудь, подготовиться. Ему страшно, но теперь перед ним не чудовище, а всего лишь девушка с разбитой на куски судьбой, которую она все пытается сложить как паззл обратно, но лишь режет свои тонкие пальчики в кровь на острых углах. Но почему-то это было ещё страшнее. В разуме всплывает давно забытое воспоминание, как сын соседа, упав с лошади, сломал руку. В домашних условиях она срослась в таких кривых углах, что бедняга лишь скулил от боли, лёжа в своей постели целыми днями. Вариан прекрасно помнит бессонные ночи из-за шума, и как его отец раз за разом говорил, что это волки. А когда, как он запомнил, в три или четыре часа утра его разбудил почти нечеловеческий крик, маленький мальчик осознал. Что в их краях волков не водится.       Тогда это казалось ему дикостью: ломать зажившую кость, чтобы вновь её лечить. Но тот мальчишка ещё не раз потом забирался на лошадь с искренним смехом. Теперь Вариан понимает, зачем. Но легче от этого не становится. Перелом может и заживет потом как надо, но боль останется. Он вдыхает прелый запах и старается успокоить своё мелкое сердечко.       — Касс… — Это казалось неправильным настолько, что сводило с ума, но он чувствовал, что если назовет её настоящее имя полностью, то проведет черту между ними раз и навсегда. Но всё же ему не стоило. Напряжение в воздухе, почти незаметное, тихо вибрирует на кончиках пальцев, тихим урчанием дополняет тишину, что так похоже на стальной треск невидимой цепи, но Вариан слышит, как она отворачивается от него, подминая сухие листья лапами. Он смотрит вверх, ища какой-то поддержки, куда-то в пушистые бока, но небосклон необычно пуст на предложения и тих на слова. Ветер неприятно сушит неморгающие глаза, и Вариан утирает их рукой. Это было необязательно. Но сейчас ему надо было собраться. Мысли роются в голове, как пчелы в спелом сладком яблоке, и он не знает, с чего начать и что сказать. Но он должен.       И пусть голос его дрожит ещё сильнее.       Пусть.       — Я должен был, ты ведь понимаешь. Ты ранена, и я подумал… — Мальчишка мнет пальцы до хруста и в тишине оврага это звучит как далёкий-далёкий гром. Он дышит жадно, словно это поможет, мнется, забывая слова, предложения. Ей нужна правда, но правду надо обернуть в слова, пропитать ею предложения, но они брыкаются, слетают с губ неаккуратными стрелами, свистят сквозь большие, выступающие зубы. Он подходит ближе, с радостью отмечая, что луж стало меньше, и теперь он мог бы даже присесть где-нибудь. И он это делает, слегка опускаясь на колени около неё, подкрадываясь со стороны спины, стараясь не наступать на сухие листья, что хрустят, словно тонкие косточки под его сапогами и, наконец, присаживаясь, поджимая под себя ноги и мелко дрожа от холодной, нетронутой солнцем земли. Сердце бьётся всё сильнее, и он чувствует необычный жар, что ползет по спине мокрыми змеями и обвивает тонкую шею.       — Ты постоянно защищаешь меня, жертвуешь собой ради меня. Я хочу возвратить этот долг.       Украдкой он заглядывает в её лицо, пытаясь подметить хоть какие-то изменения на его слова. Брови его потеряно подняты, и он вновь сжимается, горбится. Не стоило этого говорить, но внутри почему-то неожиданно легче, когда он позволил чувствам пролиться наружу летним дождем, вместо того, чтобы вновь закапывать их где-то внутри, где уже нет места для новых тайных чувств и не хватает могильных камней, чтобы помечать их и обходить стороной.       Её лицо странно напряжённо, брови сдвинуты к переносице, но он не злой, нет. Скорее потерянный. И немного виноватый. Она прячется за спутанными черными волосами, словно от всего мира и хрипло вдыхает, готовясь ответить. Но Вариан знает её слова, они всплывают на поверхности разума, как пятна масла, и их не потопить, не скрыть и не отделить от мыслей.       — Я буду, возможно, и дальше принимать такие решения, но пожалуйста, поверь мне… — Его голос дрожит, резко соскальзывает и становится выше, словно его душат. Он сглатывает, может слишком шумно, но продолжает, смотря куда-то перед собой в пустоту, словно и нет никого рядом. — Я делаю это, только чтобы помочь тебе.       Кассандра морщится, прищуривается, почти с отвращением, но он видит — она его слышит. И сама это понимает прекрасно. Ей не хочется помощи. Ни от кого. Не хочется больше долгов, не хочется больше обязанностей. Но они вместе. И им действительно придется сталкиваться с этим вместе. Кассандра не думала, что это случится так скоро.       Его рука с тихим шорохом скользит в сумку, и он нащупывает дрожащими руками грубоватую ткань и едва осязаемые крошки, оглаживает сквозь мешочек твердую глазурь.       — Так позволь мне.       Стальные глаза режут его сердце хуже тупого ножа, отрывают лезвиями кусочки, мешая кровь с волокнами. В белой глади он видит себя неожиданно большим: его отражение занимает почти весь диск её серой безжизненной радужки. Она доверяет. Доверяет и позволяет увидеть эту горечь в её глазах. Эти шрамы где-то в её душе, неаккуратные белые стежки, что постоянно протекают кровью наружу, окрашивая стальные нити в алый. Бледные сухие губы шепчут без слов что-то, пока она, как и парень, собирает свои чувства по осколкам, пытается зашить их словами, но всё не то, всё не так.       Что если её бросят?       Что если она будет не нужна?       Что если…       — Я не Рапунцель. Пожалуйста, пойми это.       Его голос звенит сталью и ржавой обидой, и он хмурится, сам отводя взгляд куда-то в пыльную землю. Замолкает на секунду, но потом продолжает, уже тише. Голос его дрожит, стоит ветру забраться в слишком лёгкую рубашку, дрожит в такт этому напряжению в воздухе, словно в воздухе после ночи ещё витает электричество, сверкая крошечными звёздами. В его глазах.       — Я не причиню тебе боль.       Кассандра прикусывает язык, но не чувствует боли и затихает, смотря тоже куда-то под свои когти, подняв голову. А потом тихо, с лёгким свистом в начале, отвечает, и Вариан слишком сильно сжимает в руках подарок.       — Прости.       Пареньку хочется искренне улыбнуться ей, но улыбка выходит грустная, немного меланхоличная и уставшая. Он почти по-детски откидывается назад, упираясь позвоночником в её скрытые плечи, закидывает голову и смотрит в её глаза, и отчего-то улыбка, даже такая, всё не сходит с его лица.       Её тяжёлый хвост аккуратно ложится на его колени. Кассандра не улыбается, не говорит тёплые слова и не позволяет людям увидеть свои истинные чувства. Но он чувствует, как аккуратно надавливает её хвост, необычно гладкий, с прижатыми шипами, на его человеческий мягкий живот, прижимая к телу ближе. Он проводит загрубевшей грязной подушечкой по прижатому гребешку, чувствуя остроту кончиков, что поддевают самый верхний слой потёртой кожи, окрашивая её в белый, но с удивлением отмечает, что он почти по-человечески тёплый. Наверняка его пригрело солнце ранее, но это было лишь теорией. А доказательства он и не хотел искать.       Она странно вытягивается и аккуратно и быстро вдыхает воздух, принюхиваясь. Какая-то едва заметная пыль витает вокруг неё, и Вариан с небольшим беспокойством осознаёт, что она действительно не двигалась всё это время. Кассандра забавно чихает, отвернувшись от Вариана. Настолько, что парень почти забыл, что он хотел сделать.       — Это тебе. — Как волшебник перед фокусом, он достает мешочек и показывает его на раскрытой ладони. Кассандра привычно недоверчиво хмурится, но тут он лёгким движением дёргает мешочек, обнажая содержимое. Обычный кекс. В Короне такие на каждом шагу.       Но тут не Корона.       Лицо Кассандры на секунду становится таким недоуменно потерянным, что мальчишка едва слышно посмеивается. Она недоверчиво вдыхает воздух, словно это не кекс, а очередной из его опытов, который, если повезёт, взорвет только половину этого леса. Но это был обычный кекс. Видимо, ту часть она пропустила мимо ушей, так что Вариан протянул его ей, намекая. Секунда и недоумение сменяется какой-то строгостью, она хмурится и почти что отворачивается, сверкая своими холодными глазами.       — Ты его украл?       Говорит она тихо, и Вариан наигранно обижается и скрещивает руки у желудка, слегка сгибаясь. В животе его едва слышно урчит, и его снова скручивает от голода в три погибели, но он пытается это скрыть за этой фальшивой обидой. Конечно, ему тоже хотелось. Но он всё же подарил его ей.       — Купил. Я его купил.       Но Кассандра хмурится ещё сильнее, и Вариан опускает взгляд, чтобы не напороться случайно на её, столь строгий. Потому что знал, что не выдержит.       — Ешь ты. — Коротко бросает она и отворачивается, почти роняя голову на мягкую подушку из листьев. И не успел Вариан даже набрать полную грудь воздуха и ответить — она перебивает его, и он со свистом выдыхает, резко, словно от удара в живот.       — Ешь. Ты. — Выделяя каждое слово, как в приказе, почти рычит она, и шипы на её хвосте забавно топорщатся, утыкаясь пиками в локти. Она не слышит точно, чихнул ли Вариан, или же пренебрежительно фыркнул. — Тебе нужны силы.       Она демонстративно закатывает глаза, а Вариан хмурится ей, что на его лице выглядит почти смешно, поджимает губы и отвечает резко и чуть громче, не позволяя себя заткнуть и намекая, что с ним спорить бесполезно.       — Тебе тоже.       Он скрещивает руки на груди и слегка поднимает голову, фыркая носом. Девушка приподнимает голову и смотрит на него строго настолько, насколько это возможно. Взгляд лишается каких-либо тёплых чувств, и теперь Вариан чувствует себя стражем-новобранцем, что опозорился прямо перед Капитаном. Чувствуется дочь своего отца. Но он не отступит. Ей надо научиться жить с этим. Жить с равным себе. На его лицо, сквозь копну корней, падает одинокий лучик света, и его зрачок пугливо сжимается, но он не отводит взгляда от её блестящих глаз и отчасти хмурится, отчасти щурится от света. Где-то он подмечает, что его всё же услышали, и это расплывается где-то внизу приятными мурашками. На секунду ему кажется, что он вновь видит в её глазах отголосок боли, но она прерывает его размышления прежде, чем он смог полностью осознать это. Решает не спорить.       Довериться.       Но с условием.       — Тогда разделим пополам.       Мальчишка даже слишком резко отводит взгляд, покачивает головой, но мысленно принимает компромисс, разламывая кексик на две части, роняя крошки сквозь пальцы. И аккуратно протягивает ей половину дрожащими руками, мягко улыбаясь ей и, казалось, говоря благодарности одними глазами. Солнце приятно греет его спавшую на глаза чёлку, выделяя голубую прядь, и Вариан чуть прикрывает глаза. Он хотел его отдать весь, но не может соврать, что сам бы не хотел кусочка. Кассандра ещё подозревающе осматривает две половины, но Вариан действительно не обманул её здесь — они одинаковые. Медленно, словно пугливо, она приближается к вытянутой руке, а затем, подхватывая мягкими, слегка дрожащими губами выпечку, быстро, но плавно отворачивается, шустрым движением помещая его в рот. Руками себе не поможешь, если бы даже они и были чистыми.       И Вариан почти беззащитно пропускает мысль о том, что клыков у неё нет.       Что-то внутри противно сводит, когда он видит, как довольно и едва ли не счастливо она прикрывает глаза, жуя медленно и явно пытаясь распробовать его получше, подержать подольше, и Вариан неожиданно для себя отмечает, застыв с открытым ртом и своим кусочком, что маячил в дрожащей руке около губ, что пусть ей и не надо есть, но по вкусам она явно соскучилась. Забавно выступают её худые щеки, когда Кассандра с немым вопросом смотрит на паренька и тот, вздрогнув, наконец откусывает кусочек, слегка смутившись. В рот сразу хлынула слюна, но даже с ней Вариан чувствует, что он суховат. Наверняка делался для уютной чайной посиделки в кругу семьи, а не для бездомных в лесном овраге, но его это сейчас не особо волновало. За долгое время голода в собственном доме, потому что никакой кусок не лез в горло, пока отец, такой неподвижный и отдаленный, застыл внутри своего каменного гроба и, казалось, осуждал его даже сквозь закрытые глаза, за долгое время в тюрьме, где вся еда пресная, почти как и люди в ней, за не такое долгое время тут, когда ему приходилось почти что сражаться за еду, он уже и забыл, каковы на вкус самые обычные сладости. В носу защипало, и глаза странно закрыло пеленой, когда он вспомнил, как отец, уставший и ещё немного потный от работы, ставил на грубый обеденный стол мелкий мешочек, и как Вариан, уже из своей комнаты услышавший скрип и грохот двери, бежит вниз, перебирая тонким ножками, бежит быстрее, спотыкаясь на лестнице, и, едва не падая, висит на поручнях, и так же радостно вскакивает на стул, нетерпеливо забираясь едва ли не с головой в тканевый мешок, а потом гордо несёт одинокий пирожок во рту и несколько новых, купленных ещё пока что отцом, пробирок, в руках в свою комнату, чтобы потом самому разобраться, как же делают тесто, пожертвовав маленькой частью пирожка.       Потому что отца спрашивать странно.       Потому что лучше он сам разберётся.       Потом отец перестал покупать ему химическую тару. Но тогда это не было удивительно.       Но сладости остались навсегда, даже когда он чуть не разнёс деревню на щепки. Отец подсел к нему, на перевёрнутую вверх колесами тележку и молча протянул своему уставшему за день перетаскивания обломков сыну леденец на простой деревянной лучине. Вариан их не любил, потому что, несмотря на сладость, каждый раз умудрялся поцарапать язык о дерево или посадить занозу, но тогда он молча принял его. Потому что кроме леденцов, что могли храниться долго и были не такими хрупкими, как торты, в деревне ничего не осталось. Да и казалось, что в деревне тогда вообще ничего не осталось. Но отец нашел леденцы. Ради своего сына.       И ему всегда хотелось ответить тем же.       Уже остывший камень аккуратно касается его щеки острым кончиком, почти незаметно подрагивая, и невесомо проводит, собирая прозрачные капли на острый кончик. Вариан резко вдыхает от тонкой боли крошечных ранок, что оставляет острый хвост, задыхаясь, оказывается, оттого, что всё это время он вовсе перестал дышать, утопая в воспоминаниях. Но он выбирает игнорировать боль, потому что сейчас взгляд Кассандры такой открытый и почти до неправильного искренний, волнующийся, но куда ему винить её. Это действительно выглядит странно. Горло неприятно сдавило слезами, но он глотает, морщась от того, как слишком большой кусок царапает горло, но потом слабо, но ясно улыбается. Ей этого, конечно, мало.       — Всё в порядке?       Она не дышит, но ему нравится думать, что это её дыхание так ласково и едва ощутимо покачивает его чёлку. Мальчонка, может, даже слишком нагло откидывается на её тело, прижимаясь щекой к её каменной шкуре, наблюдая почти с хулиганистым азартом, как взгляд Кассандры становится нечитаемо удивлённым, но, видимо, она решила не путать себя ещё больше.       — Да. — Шепчет он одними губами, и Касс кривит свою привычную недоверчивую рожицу, так что он говорит чуть громче, но тихо. Слова слетают с губ сахарной пудрой, и он не уверен, будет ли она горчить ложью. Но сейчас он так себя чувствовал, прижимаясь к её боку       — Всё хорошо.       Всё было действительно хорошо.

***

      Но потом Кассандра поджимает губы, и Вариан почти невольно поворачивает голову, что уже начала слегка ныть от твёрдой её шкуры, и смотрит на неё с каким-то почти невинным удивлением и волнением, медленно моргая и бесстыдно смотря ей прямо в её темную душу. Она обидит его, да, она прекрасно это понимала. Но не могла, не могла сдержаться. Потому что они одни в этом мире. И никто им не поможет. И поэтому надо быть аккуратнее. Особенно с деньгами.       — Спасибо. За это. — Голос её звучит неожиданно подавлено, и парнишка удивленно поднимает одну бровь и привстает с нагретого своим телом камня. Солнце скрывается за тучами, свет медленно рассеивается на его щеках и оседает тонкими капельками на веснушках, делая их ярче. — Но больше не трать деньги зря.       Конечно, он обижается, где-то внутри, в его черных зрачках, она это видит. Или очень хочет увидеть. Вариан рвано выдыхает через нос в тихом смешке.       — Это просьба или приказ? — Он улыбается ей весело, искренне, хотя где-то глубоко внутри ещё скребёт этот низкий, почти животный страх перед ней. Она могла перекусить ему его тонкую шейку в любой момент, и он бы ничего не мог сделать.       Он слегка встряхивает головой.       Это Кассандра. Она его не тронет.       Он надеется.       Девушка корчит недовольную рожицу ещё раз, но замечает, что вопрос задан не просто так, чтобы её позлить. Вариан умный парень, и всё с ним не просто так. Так и жди подвоха. Она щурится, и лучи солнца вновь коротко проводят по её черным волосам, заставляя их слегка поблёскивать в позолоченном свете.       — Просьба.       Мальчишка плавно кивает и почти что мило улыбается, приподняв брови, словно говоря, что это было не так уж и сложно. Ему — не сложно. Ей — он не представляет, насколько. Она встаёт и коротко встряхивает всё своё огромное тело, слегка покачнувшись. Шипы привстали и коротко задрожали, сбрасывая с себя всю пыль и мелкие кусочки земли, пока она выпрямляет спину, выпячивая грудь. Мальчишка не успел за её движениями и покатился спиной на хрустящую подушку, припорошенный глиняной пылью. Не успела Кассандра обернутся, как оттуда послышались сдавленные чихания и хлюпанье носом.       — Будь здоров. — Буркнула она быстро, не совсем осознавая, хотела ли она это сказать, или сделала это по старой привычке фрейлины. Мальчишка сидит на коленях, пытаясь стереть глину с глаз, но лишь сильнее её размазывает по лицу коричневыми кляксами. А потом неожиданно вскакивает, быстро перебирает своими тонкими ножками, поскальзываясь на глине, и начинает тараторить.       — Кэсс-Кэсс-Кэсс-Кэсс… — Где-то на середине этого потока слов, её имя превращается просто в «кс», и это и забавно и немного обидно. Но больше забавно. Она чуть морщится, но останавливается, позволяя пареньку выбежать вперёд себя. Он чуть подрагивает и как-то странно мнется на месте, опуская взгляд и явно перебирая слова внутри. А потом наконец говорит что-то такое простое, но таким забитым способом, словно ему пришлось отдать самое дорогое за эту информацию.       Или предать.       — Я нашел ту девушку. Векс. И Капитана. Он хочет с тобой переговорить сегодня. Вечером. — Мальчишка, не отводя взгляда, смотрит на её реакцию и чуть прячет голову в плечи, замечая, как Кассандра едва ли не скалится.       — Я тоже думаю, что это ловушка, хотя я и не знаю его. Но со стороны он кажется порядочным человеком.       Говорит он, в жалкой попытке успокоить не столько её, сколько себя самого, и явно не верит своим словам. Даже такая короткая жизнь, как его, преподала ему один из главных уроков: всё не то, чем кажется. А если учесть описания Кассандры, то это действительно была ловушка.       Капитан заботится только о своём городе.       И это почти противно.       Но сзади у них целая деревня, что жаждет головы демона.       А впереди — долгий до боли в костях путь, и даже если они и минуют ловушку — без помощи они не дойдут.       Кассандра прикрывает глаза в раздумьях, царапает землю с глухим треском и хвостом неосознанно хлопает по лужам. Мелкая ранка на щеке Вариана начинает жечь и он через противную боль утирает её рукой. Стоит противная, абсолютно пустая тишина, и даже шорох листьев на ветру звучит оглушающе громко. И Кассандра задаёт единственный возможный вопрос в этой ситуации.       — Где?