ницшеанец

Стоит рассказать вам, что в первую очередь, я, вообще-то, физик. Да, вот такая интересная история. Студент-алкоголик, которого первый встречный по рассказам о жизни принимает ещё и за мальчика-альфонса, оказывается ассистентом на физической кафедре. Я, вроде как, не заканчивал ещё высшего образования — у меня, конечно, есть бумажка бакалавра, есть дипломная и пишется (на самом деле очень плохо пишется) кандидатская, но в магистратуру я ой как не хочу. Мне лень. Так вот, к чему я обо всей этой дури в моей голове. История с примечательным парнем Тэхёном, кажется, совсем меня выбила из колеи. Я из ума выжил, променял любовь всей своей жизни на кого-то живого. Осознание этого пришло не сразу, прежде я успел натворить дел, слоняясь влюблённым идиотом. Пройдёт неделя, прежде чем мой мозг обратно включится, и я смогу что-то сопоставлять. За эту неделю я выполню пятилетку по проёбам: несколько раз обсчитаюсь в расчётах к эксперименту, несколько раз врежусь в стеклянную дверь с надписью «осторожно, стекло», несколько раз напугаю несчастных коллег, как-то умудрюсь попасть в аварию, и, самое обидное, завалю языковой тест. Все остальное мне, может быть, и непростительно, но не так огорчает меня, потому что последствий серьёзных не несёт. Именно с результатами теста на руках мне только и оставалось, что вознамериться собраться с мыслями. Иначе под откос намеревалась плыть вся моя жизнь. Преподаватель по английскому с остервенением отбивал ручкой небезызвестный Queen'овский мотив. — Нет, не то, чтобы ты его завалил, — признал мужчина, и ручка выпала из его рук, — Но с таким сертификатом о стажировке в церне можешь не беспокоиться. Пока что. Впрочем, если бы я чудом этот тест не завалил — с такой-то рассеянностью! — церну бы пришлось беспокоиться. С учётом того, что семь из восьми опытов на этой неделе были неверно рассчитаны из-за меня — церну очень повезло. — Ну, ничего. Подтянешь английский, пока будем ожидать следующего набора. Ты только снова так не волнуйся, — попытался подбодрить меня преподаватель. — Сам не пойму, что на меня нашло, — согласился я и откланялся. Бумажки, что оказались на руках, ощущались скорее тяжёлым грузом ответственности на моей шее. И я должен был их показать нуне, хотя не хотелось её огорчать. Нуна с малых лет растила меня не то, как мать, не то, как старшая сестра. То, что ей придётся видеть мою неудачу, ударяло по моей самооценке заранее. К тому же я чувствовал, что все куда хуже оборачивается. Что-то подсказывало мне, что церна мне уже не светит. Я стоял у кабинета сестры, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Даже осознавая этот факт, я не пытался с ним справиться — думал, наверное, что это мое движение будет заранее давать мне бонусные баллы к прощению. Нуна пила чай, разглядывая меня через жалюзи, но этого я в упор не замечал. — Гукки, — улыбнулась секретарша, — ты, это... заходи. Премиленькая приземистая женщина, начиная нервничать вместе со мной, попыталась намекнуть мне о происходящем, пока я не заметил сквозь решётку жалюзей телефон на столе сестры. Наверное, некоторые вещи происходят слишком быстро. Мне не потребовалось много времени, чтобы оправить одежду, прочистить горло и войти в кабинет, сразу же шагая к столу. — Нуна, я не попаду на стажировку в Европу, — вывалил на неё я, положив перед ней документы. Она поражено взглянула на листы бумаги перед ней, а затем перевела взгляд вновь на меня. — Но мне срочно нужен твой телефон, — произнёс я следом, и сестра, чуть наклонив голову, попыталась осмыслить сказанное. Но все же придвинула ко мне телефон. Дату я знал наизусть, время мог оценить приброской, потому как сильно сомневался, что кто-то мог звонить ей ранним утром. Самое поразительное меня ожидало (как, впрочем, и всегда) там, где я не ожидал совсем. Единственный номер, который звонил ей тем утром, был уже вписан в её телефонную книгу.

***

Тэхён и правда хотел утопиться. Жизнь стремительно летела под откос с самой смерти родителей. Тэхён мог бы пережить траур, выкарабкаться обратно, смириться с потерей и жить дальше. Однако ему не повезло — родители завещали ему беспокоиться о своём другом ребёнке — большом холдинге с кучкой акционеров впридачу. Теперь Ким — публичная личность. Но Тэхён не был публичной личностью. Ему нравилось переводить холсты в своей студии на окраине города, читать Кафку по вечерам, печь печенье по туториалам из ютуба и тайком залезать в супермаркеты по ночам с друзьями. Бизнес-встречи, этикет и умные дедки были ему не по душе. Все бы было нормально, и все бы оказалось хорошо, если бы Тэхён не решился самоотверженно посещать светские мероприятия — то был худший совет от его карманных акционеров. Каждый такой светский раут заканчивался для парня полным аутом. Зубы скрипели оттого, какие все с ним милые, и как он пытался быть милым с ними. Он очень хотел вернуться обратно в ночной супермаркет, где Юнги отвешивал ему смачную оплеуху за то, что у младшего руки чесались покопаться на полках. Откровенно, у Кима не было настроения жить. Пара месяцев таких переливаний из пустого в порожнее — а вдруг получится! а вдруг ещё и понравится! — но итогом стало только то, что Тэхён в какой-то момент просто отказался выходить из дома. Тэхён заперся в квартире, поначалу, на неделю. Затем его вытащили на улицу весьма успешные попытки судьбы навлечь беду на его несчастный холдинг. Ким бы очень хотел сдать его в приют и не мучаться. Парень плыл по инерции. Ему не хотелось работать, он перестал видеть в этом смысл. Перестал находиться смысл и в сохранении несчастного холдинга — если его не развалит сам Тэхён, то его развалят его дети. А если не дети — то внуки. Какая, к черту, разница. Да и будут ли у него ещё дети. Перестал находиться и смысл в том, чтобы жить. Тэхён снова заперся дома, но на этот раз не в совершенно прямом смысле — он не бунтовал, он не запирался. Одним утром он просто не захотел подниматься с кровати, и остался там лежать, не в силах собраться. На следующий день ситуация повторилась, то же произошло и на третий день. К концу недели, он предположил, что заболел — однако, по заверению врача, оказался совершенно здоров. Стрёмно осознавать, что ты просто ленив. Тэхён, однако, не вышел и через две недели, и через три. К концу месяца в квартиру усиленно стучались друзья — то Юнги, что угрожал ему сломать сначала дверь, а потом — челюсть, если он не откроет, то Чимин, который рассказывал ему через видеофон о том, как им без него грустно и пусто на душе. Тэхён не открывал поначалу потому, что был уверен в своей абсолютной лени, что укрывала его от любого лишнего движения, словно плед. Затем он не открывал потому, что начал раздражаться от того, что каждое такое появление нарушало его абсолютный покой. Однажды он все же захотел подняться и подойти к двери, но в этот момент судьба решила посветить Тэхёну голой задницей — у Чимина зазвонил телефон, и он спешно попрощался с тем, кто ему давно перестал отвечать. Впервые в жизни на Тэхёна накатило желание что-нибудь сломать, чтобы избавиться от своего гнетущего бессилия. Противно жужжащий робот-пылесос, мозолящий глаза видеофон и надоедливый голосовой помощник очень близко познакомились с асфальтом в тот день. А потом они все вдруг перестали приходить. Ни вместе, ни по отдельности, никак. У Тэхёна буквально кончились силы. Работники клининга стали все реже появляться, и только охрана изредка шныряла туда-сюда, наполняя забитый просрочкой холодильник новыми продуктами. Они приносили не только их, иногда клали на журнальный столик возле дивана что-то ещё, но на этом их забота (и без того непомерная) заканчивалась. Однажды Ким зацепился взглядом за красивый флаер на этом столе. Это было его второе первое знакомство с overwatch. Тэхёну в тот вечер показалось, что он ожил. Жаль, что на следующее утро он снова лежал на кровати ничком. Охранники начали переговариваться о том, что Тэ идёт на поправку. Ему самому стало казаться, что это так. Однако в тот вечер, когда он увидел в своём профиле серебряную рамку, Ким понял, что всё-таки он оказался на кривой дорожке. Его личный круг замкнулся. Все шло с переменным успехом. Иной раз он, кажется, катился все ниже и ниже, а порою начинал выбираться на свет. Так, одним вечером он попытался выйти наружу. То было после того, как он отоспался от очередной бессонной ночи в игре, но видок у Тэхёна всё равно был совершенно никакой. Он зачастую не ел в эти месяцы, и игра его только более отодвигала от жизни — ему не хватало сил на то, чтобы дойти до кухни и порыться в холодильнике. Вызванные дом стилисты пришли в ужас от того, что им предстояло привести в норму. После душа и попыток сделать парню макияж, Тэхён выгнал всех вон, и, едва сдерживая порыв стартануть катку, отправился на кухню, где его ждал ужин, заказанный ему кем-то из надоедливых особ. Пока парень жевал листья салата, он тупо пялился вперёд, пока не разглядел нечто знакомое. На полках книжного шкафа напротив лежала потрёпанная старая книжка — это была материна ницшеанская «Заратустра». В своё время именно она, кажется, воспитала его. Именно солидарность парня с теорией сверхчеловека родила в нем индивидуальность — так казалось Тэхёну. Ким отложил палочки и подошёл к полке. — Ты меня в эту яму загнала, — произнёс внезапно он. Книжка как лежала, так и продолжила лежать. Рядом были выставлены рядком сочинения Канта, Декарта, Гегеля, Аристотеля и Макиавелли. Последнего мать не любила даже больше, чем Ницше, и его единственная книжка была менее всех потрепана. На жестокого Макиавелли Тэхёну было плевать, а взглянуть на жизнь с другой колокольни перед её кончиной казалось правильным. Он взял томик «Логики» и отправился вон из дома. В чем был — застиранной пижаме и материном пледе, — так и пошёл.