Уголь / Charcoal

Дверь открылась, скрипя тугими петлями; Кайло словно отворял гробницу. В комнате Рей было темно, как в колодце, и блаженно пусто. Задёрнутые шторы не впускали ни света, ни взглядов тех, кто жил в доме напротив. Он оставил их закрытыми и щёлкнул выключателем, давая двери за ним с грохотом захлопнуться. Кайло припарковал машину за пределами кампуса политеха, смекнув, что Рей непременно узнает её, если оставить ту где-нибудь у здания. Он сидел в своём автомобиле, где-то час курил без остановки, пытаясь решить, стоит ли пересекать эту черту. Но вот он бросил окурок пятой по счёту сигареты и пошёл в кампус, быстро пробираясь по лабиринту тротуаров к дому Рей. На входе висел сканер для студенческих пропусков, который Кайло с лёгкостью миновал, поймав дверь за группкой заходящих внутрь студентов. Ещё была камера видеонаблюдения, размещённая в вестибюле, но в остальном безопасность в здании хромала на обе ноги. В середине дня здесь едва ли был хоть кто-то, кто мог бы прошмыгнуть из комнаты в общественный сортир и засечь бродящего тут Кайло. Ему повезло — а то он явно был слишком взрослым и на студента не походил. Он потратил до ужаса много времени, гуляя по коридорам, пока наконец не нашёл комнату с её именем — «Рей» — на листке бумаги, который был приклеен скотчем к двери — скорей всего, не её рукой. Очутившись в безопасности в её комнате, он первым делом наклонился и положил ключ, что держал зажатым в руке, на видное место — на коврик перед дверью, чтобы Рей увидела его в тот же миг, как войдёт. Затем он выпрямился и огляделся по сторонам. Комната оказалось клетушкой, как ни посмотри. Размером самое большее с треть общажной комнаты, которую когда-то выделили ему. Если бы он и попытался уместиться на этой узкой койке, у него ничего бы не вышло, а письменный стол под весом тетрадей и учебников, казалось, вот-вот рухнет. Он провёл пальцами по книге наверху: «Техническая гидродинамика». Подержанный экземпляр, как и все остальные под нею, — картонные обложки истрепались по краям. Затем он взглянул на стены, почти голые, что было странно, если вспомнить, как выглядели комнаты девчонок во времена его студенческой жизни. На стене висело несколько приклеенных на скотч визиток, невзрачные поздравительные открытки, которые, как он увидел, развернув одну, обезличенно желали что-то вроде «Счастливых каникул, Рей!». Никаких плакатов, лишь одно-единственное фото Рей, стиснутой с боков двумя парнями приблизительно одного с нею возраста. Он с трудом заставил себя не сверлить фотографию взглядом слишком долго и не думать, Финн ли один из этих двоих. В тот угол, куда была задвинута кровать, Рей приклеила несколько рекламок картинных галерей. Он поставил колено на постель и наклонился, чтобы взглянуть на них поближе. Матрас был жёстким, и Кайло удивился, как это ей удаётся на нём засыпать — если она вообще спит в этой постели, а не в чьей-нибудь ещё. Он попытался усмирить гнев, но тот удесятерился, стоило Кайло распознать одну из картин, изображённую на листовке корусантского Музея высокого искусства, как одну из работ матери. Пейзаж, озеро, которое отложилось в памяти с поездок на каникулы в детстве. … Такое чистое, туман рассеивается под восходящим солнцем, гладь воды сияет зеленью… Воспоминание стучало по черепу изнутри. Он взялся за листовку, чтобы получше рассмотреть, потянул слишком сильно и сорвал её. Ругнулся себе под нос, попытался прилепить обратно, но случайно порвал надвое, аккурат по изображению картины Леи Органы. И бросил листовку, будто обжёгшись, оставив половинки лежать там, на матрасе, — словно бумажка как-то смогла располовинить саму себя. На миг он закружил по комнате, ощущая себя зверем в клетке. Он не знал, чего ожидал, заявившись сюда. Он вспомнил, как она уходила, вспомнил, как гадал, не спит ли она с кем-то другим, не играет ли с ним. Ничто в этой комнате не доказывало, ничто не опровергало; комната была подобна коробке, которую он не мог вскрыть, но в которую ему так отчаянно хотелось заглянуть. Внезапно он впал в исступление. Он хотел узнать её, хотел знать всё о ней, но каждое сказанное слово, всё сделанное ею будто отдаляло от правды, от того самого огромного, всепоглощающего и настоящего, что сидело крепко в самой её сути. Кайло открыл шкаф; он ничего не тронул, а лишь пробежался взглядом по аккуратно сложенным вещам. Через каких-то несколько секунд он захлопнул дверцы — быть может, слишком сильно, ибо вся комната словно бы задрожала, хотя, может, содрогнулся он сам. Он присел на письменный стол и, стиснув его край, глубоко вздохнул. Затем переместился на слишком маленький для него стул и подумал, что комната и впрямь пахнет ею — тем успокаивающим ароматом, который, он помнил, исходит от её волос. Кайло вспомнил, как этим утром втирал свой шампунь ей в голову, и подумал, что сейчас они с ней, должно быть, пахнут одинаково. Боковым зрением он выхватил нечто, заставившее его повернуться на стуле, наклониться и заглянуть в мусорную корзину. Он очень осторожно достал оттуда листок бумаги, лежавший почти сверху, и опустил его на стол. Тетрадный лист. Одну сторону покрывали уравнения — какие-то были перечёркнуты, какие-то нет. На обороте был рисунок, выполненный неаккуратно предательски острым механическим карандашом. Линии сгибались и скручивались, утолщаясь в одних местах и бледнея в других, постепенно ясно очерчивая контуры руки. В ней было что-то — может, шест? Кайло не мог этого сказать, рисунок рассеивался в ничто почти сразу же, как заканчивалась рука. Неплохо. Не превосходно — тот, кто рисовал, очевидно, потратил на это не бог весть сколько времени, и здесь не хватало чёткого порядка, который появляется при академическом образовании. Но рисунок был ясен, и что-то эмоциональное сквозило в том, как рука тверда, напряжена и как зазубрены линии, выходящие за пределы реальной формы человеческой кисти. Чем дольше он смотрел на рисунок, тем сильнее пронзало его странное беспокойство, ибо он понял тут же, что только Рей могла нарисовать это, и почему она мне об этом не рассказала? Отбросив осторожность, он принялся шарить по ящикам стола, не очень-то стараясь возвращать вещи на свои места. Он не нашёл ничего — здесь были лишь тетради, карандаши и чистые блокноты. И завалявшийся тест или экзаменационная работа, которую спихнули с глаз долой. Он знал, что не спрашивал, но она скрыла это от него, оставила в тайне, и вот он даже не мог найти более убедительное тому доказательство. Он заглянул под учебники на столе, вернулся к шкафу и приподнял все шмотки до единой, чтобы посмотреть, нет ли чего под ними. Он вдруг вспомнил, что нашёл этот набросок — подумать только! — в урне, будто Рей было совершенно наплевать… Ну не может быть, чтобы в целой спальне больше ничего не нашлось! Кайло взялся обыскивать прикроватную тумбу; вскоре из выдвижного ящика он вытащил на свет божий синий блокнотик с нелинованной бумагой. Тот был заполнен лишь наполовину, и под последним рисунком стояла дата почти трёхлетней давности, но он проглядел каждый скетч, водя пальцами по карандашным линиям, — словно, трогая их, он мог каким-то образом помочь себе понять, что именно видел. Словно благодаря лишь одному этому он смог бы её узнать.

_______

С тяжёлым вздохом она наконец села за один из библиотечных компьютеров. Как день начался (с того душа будто неделя прошла), так он и заканчивался. То есть стремительно. Изматывающая трёхчасовая лекция тянулась долго, и всё это время Рей была очень близка к тому, чтобы заснуть у По на плече. После она вернулась в общежитие, и выяснилось, что ключ потерялся. Она позвонила в службу безопасности и едва ли не умоляла их прийти и открыть дверь — смена в кафе начиналась через час, у Рей не было на всё это времени. К счастью, ключ нашёлся в комнате на полу, и она успела на работу вовремя, но ненужного стресса за сегодня прибавилось. Только в половине одиннадцатого закончилась смена, и теперь, спустя полчаса, Рей была здесь, жаждая лишь одного: спать. Но нужно было сделать курсовую, которую сдавать в понедельник и к которой она ещё даже не приступала, плюс экзамен, что будет чуть позже на следующей неделе. Она размяла плечи. Вечер пятницы, Финн с По решили погулять, словно у них никакой курсовой не было и в помине. Хотелось бы ей пойти с ними, но события последних двух дней отняли куда больше времени, чем предполагалось. Окинув библиотеку взглядом, она поняла, что в здании нет никого, кроме неё да сердитой на вид библиотекарши, сидевшей на своём месте за столом. Завибрировал телефон, и она посмотрела на него выжидательно, но то была просто смс-ка от По: фото улыбающегося Финна, который вот-вот опрокинет в себя стопку или вроде того. Спустя секунду пришло второе сообщение, в котором её вновь упрашивали присоединиться, но она вежливо отказалась, сославшись на все те дела, которые надо было сделать. От Кайло так быстро сообщений она не ждала. Они, в конце концов, виделись только сегодня утром. Она вспомнила, что Финн посоветовал его погуглить, затем мгновение потянула время и всё же вбила в поисковик «Кайло Рен». Работа не ждала, Рей не следовало тратить на это время, что за одержимость? Выпало довольно много результатов, включая изображения нескольких его картин, которые, наверное, были проданы за последние пару лет. Она пробежалась по ним глазами, избегая вглядываться, прошла по одной ссылке, по другой, после чего наткнулась на статью на сайте «Искусство и культура Корусанта». Заголовок гласил: «Кайло Рен и «Дикое». О чём оно?» Это был обзор на серию картин, выставленных несколько месяцев назад в одной галерее — известной, на другом конце города, куда можно попасть только по приглашению. Статья была главным образом об одной из его работ под названием «Дикое». Изображение самой картины висело вверху страницы, и Рей кликнула по ней и позволила себе поразглядывать её пару мгновений. Она, судя по фотографии, была меньше, чем «Без названия». Всю серую, серее всего, что есть в этом мире, её можно было ошибочно принять за пейзаж полуразрушенного города или затопленное поле, показанные с высоты птичьего полёта, но Рей посмотрела на неё, и её глазам открылись грозовые тучи, тёмный туман и бьющая из-под всего этого свирепая энергия, которая пульсировала точно живая. Здесь были злость, одиночество и ужас. Кошмар из другого времени, из другого места. Рей кое-как оторвала от неё взгляд и пробежалась глазами по статье: «Его настоящее имя, конечно же, не Кайло Рен. Урожденный Бен Соло, живописец приходится сыном корусантской художнице Лее Органе, с чьими картинами нам посчастливилось познакомиться ранее в этом году в Музее высокого искусства. Когда я спросил его о псевдониме, он молчал целую минуту, после чего заявил, что захотел «проложить собственный путь». Такой подвиг можно, разумеется, совершить и не меняя своей личности, но он настоял, что это было необходимо. Стиль Рена перекликается с хаотичной энергетикой некоторых нео-экспрессионистов, но в нём меньше образности и символизма, а упор идёт на первозданные эмоции. Его работы наверняка затронут за живое даже самых хладнокровных. В картине под названием «Дикое», одной из звёзд выставки, он высказывается об «универсальной мечте» погулять по бесцветному, бесплодному ландшафту, об изоляции, если не брать в расчёт пугающую энергию, которую можно под всем этим обнаружить. «Неуравновешенный» — возможно, слишком громкое слово, чтобы применить его к тому, с кем общался лишь пару минут, но, если эмоциональное состояние Рена нельзя понять с первых мгновений взаимодействия с ним, оно совершенно очевидно в его работах». Рей бросила читать; какая-то странная тревога охватила её — словно она предавала его тем, что читает эту статью. Журналист назвал Кайло неуравновешенным, и этот презрительный выпад в его сторону задел Рей за живое, будто оскорбили её саму. «Бен Соло». Она вчитывалась в имя снова и снова, запоминая его, как если бы могла забыть в тот миг, как отвернётся. Как бы ей ни было неприятно то, что сказал о нём автор написанного, она ощутила, что обнаружила что-то скрытое о Кайло — тайну, которую он, быть может, никогда бы ей не поведал. Рей проработала над своим домашним заданием ещё два часа, затем, еле волоча ноги, вернулась в общежитие. Комната напоминала ледник, когда она пришла; не раздеваясь, Рей заползла на кровать. Сначала ей снится, что она лежит в другой постели, в объятиях, согретая, желанная, в безопасности. Затем постель пустеет, и Рей не в постели вовсе; она бредёт по серому ландшафту, по лишённой цвета версии пустыни. Слева ей слышится шум мотора; она поворачивается и видит очертания грузовика и то, как он растворяется в сизой мгле. Красные габаритные огни долго светят сквозь серый полог, а затем исчезают совсем — будто свеча догорела. Она вопит, зовёт кого-то — хоть кого-нибудь, — чтобы за ней вернулись, но, даже крича, она знает, что никто не ответит. Она проснулась посреди ночи, вся в поту, с отголосками голода в животе, со слезами в уголках глаз.

_______

Три дня Кайло Рен не покидал своей квартиры. Он не ложился спать, он выключался на полу студии — когда больше невмоготу становилось держать глаза открытыми, когда в пальцах не унималась дрожь, — но эти краткие эпизоды можно было не брать в расчёт. Он очень мало ел, подчистил запасы консервированных овощей и супов, что купил несколько лет назад, — так не хотелось ему тащиться до продуктового. С утра до ночи он сидел за письменным столом и отчаянно пытался сделать всё так, как надо. Не единожды он сдавался, лупил кулаками в стену; разбил приличное количество тарелок. По кухне нельзя было ходить без обуви, ведь он не убирался; он уже пару раз наступил на стёкла. В какой-то момент он зажёг плиту и стал смотреть, как вырастает пламя, затем поднял над ним скетчбук да так и держал. Уголок загорелся, и Кайло едва успел прийти в себя и отдёрнуть рисунки прежде, чем весь альбом был бы уничтожен. Только в понедельник после обеда он пришёл в себя, в то время как телефон разрядился ещё в субботу утром. Кайло поставил его на зарядку и наблюдал, как на экране всплывают уведомления. Пришло одно голосовое сообщение от владельца галереи, ещё одно — от приятеля-художника, который поздравлял с успехом на минувшей выставке. Был один пропущенный звонок от Рей вечером субботы; смс-ок она не отправляла. Он долго смотрел на телефон, не зная, как поступить. Там наверняка было бы голосовое или текстовое сообщение, если бы она прознала, что он наведывался к ней в комнату. Она, конечно, опомнилась бы и позвонила в полицию. Решив, что делать дальше, он начал приводить всё в порядок; сперва себя — он принял самый долгий в жизни душ и смыл чёрные пятна, которые распространились по рукам за эти три дня; затем кухню. После этого он ликвидировал покрывшие всю студию бумажные заносы. Долгие годы прошли с тех пор, как он вытворял подобное, — Кайло слишком погрузился в работу. Обычно он выходил из этого состояния с парой-тройкой картин, продажа которых сулила неплохие деньги, но в этот раз не было ничего. Не было ничего, что бы он осмелился показать хоть кому-то на этой планете. Он и сам-то едва ли хотел на это смотреть, складывая кипу в пустой нижний ящик стола. Уверяя себя, что скорее вытолкнет в окно весь стол целиком, чем когда-либо опять выдвинет этот ящик. Он открыл окно студии, и внутрь ворвался холодный воздух. Миг Кайло сердито взирал на улицу, на прохожих, что сновали взад-вперёд в зимних куртках, затем закурил. Вообще-то в квартире не разрешалось курить, за этим полагалось выходить на улицу или на крышу, но за четыре года, что жил здесь, он этому правилу не последовал ни разу. Возможно, хозяин даже догадывался, что Кайло это делает, из-за того, как часто срабатывала пожарная сигнализация, — хотя каждый раз, когда это случалось, вовсе не курение было тому причиной. Кайло выдохнул дым в зимний день, стряхнул на подоконник пепел, смахнул его. Глянув на настенные часы, он задумался, чем сейчас могла заниматься Рей. Он образумился насчёт Финна, кем бы тот ни был. В глубине души он по-прежнему был уверен, что Рей спит с кем-то ещё, что сам он был одним из многих, но здравый смысл не давал забыть: Кайло знал её меньше недели. Разве можно было ожидать, что он станет центром её внимания каждую секунду каждого дня? Пусть даже она и для меня. Чёрт возьми, да он по пальцам мог пересчитать минуты бодрствования со среды, когда бы Рей не была для него средоточием всего! Его чуть ли не обида мучила. На мгновение ему захотелось найти её, встряхнуть и потребовать ответа, что она с ним сделала, что теперь он стал таким. Кайло не настолько выжил из ума, чтобы винить её в этом по-настоящему, — он знал, что дело здесь только в нём самом. Но почему-то от этого делалось только хуже; от этого он всё сильнее отчаивался, всё быстрее терял благоразумие.