Мосты

В комнате, заполненной тысячей птиц, засыпанной перьями, заваленной старой прогнившей мебелью звучит ритмичный стук когтей по деревянной шахматной доске. Бледная ладонь, узкая, точно вырезанная из белого камня, нависает острием гильотины над несчастной маленькой белой пешкой. Клюв маски щёлкает, из горла раздаётся утробный клокочущий звук, напоминающий смех, пальцы, вымазанные чёрной сажей, сжимают дрожащую фигурку и смахивают её в широкий рукав. Нет больше маленькой пешки. — Ну? — Чума блестит хитрым огненным взглядом. — Как тебе такой расклад, Бакалавр? На доске отсутствуют чёрные фигуры. Играют только белые. Половина сожрана смертоносной пастью, половина расставлена по полю в хаотичном, совершенно не соответствующем правилам порядке. Взгляд Даниила Данковского холоден, даже немного равнодушен — как будто не дороги ему вовсе все эти ферзи, слоны, короли и пешки. Он сидит за столом неподвижно, только глаза расчётливо перемещаются по доске, выискивая хоть один путь к победе над смертоносной Язвой. Чума слушает птиц. Их тут целая стая, многоликая, многокрылая. Пернатые рассажены по клеткам, грызут прутья, гремят жестяными кормушками с гнилым зерном. И пахнет в комнате далеко не розами. Смрадная вонь болезни забирается в каждую щель, в каждую складку на плаще Даниила, не скрыться от неё, не спрятаться даже во сне. — Ты играешь нечестно, — озвучивает Бакалавр очевидную мысль. — Что ещё ты хочешь услышать в ответ на свой вопрос? Клювастая морда Чумы щерит зубастую пасть в некоем пугающем подобии человеческой усмешки. — Просто интересно, как ты поступишь. Куда пойдёшь. Чем отплатишь. В этом ведь смысл игры? — она склоняет голову набок и прячет бледные ладони в рукавах, поднимая облако пепла. Данковский опасливо поглядывает на сидящую в клетке огромную птицу. Чёрная, как сажа, только костяная голова светит длинным клювом. В пустых провалах черепа следят за ним невидимые человеческому взору глазки-бусины. Это степное чудище ждёт, когда ему наконец объявят шах. — С другими ты тоже играешь? — спрашивает Даниил. — Или только со мной? Чума с шумом вздыхает, выказывая раздражение. — А не всё ли тебе равно? Или ты ревнуешь? — ехидно спрашивает она, подтолкнув к нему доску. — Вас у меня много, с каждым поболтать охота. Вы такие смешные, такие очаровательные в своей слепой надежде на лучшее. С Бурахом играю в считалочки, скакалочки. С девчонкой в прятки и догонялки, иногда в шарады. Ты детские забавы не признаёшь, поэтому у нас с тобой в фаворе шахматы и карты. Даниил ведёт рукой над доской и передвигает в сторону белого ферзя. Горбатая язва замолкает, долго смотрит на игровое поле и выбирает своей целью очередную пешку — узкие пальцы переламывают кроху пополам, легко, как сухую веточку. Бледная фигурка исчезает в недрах пыльного плаща, Данковский слышит её истошный вопль сквозь толщу забвения и болезненно морщится. — Скажи мне, Бакалавр, ты боишься смерти? — задаёт Чума свой извечный вопрос. — Ты столько раз подвергал себя опасности, что уже и позабыл, наверное, каково это — по-настоящему испытывать страх. Шуршание птичьих перьев и скрежет когтей по прутьям клеток звучат омерзительно нестройной токкатой. Данковский с силой сглатывает чувство тошноты, прикрывает рукой губы и с неохотой двигает шахматную фигуру обратно на свою половину поля. На вопросы Песочной Язвы он старается не отвечать, чтобы не спровоцировать бестию на поток отвратительных словесных манипуляций. — Вот где ты сейчас? — продолжает ехидствовать химера. — В темноте, лежишь на голом камне. Тебя с такой силой ударили в живот — того и гляди задохнёшься. Считай, что я даровала тебе спасение от кошмарной боли. Отдыхай. Наслаждайся. Слушай птиц. Маска мортуса издаёт успокаивающее шипение. Тонкие пальцы, увенчанные загнутыми хищными когтями задумчиво цепляют одинокого слона, что замер в центре доски. Покрутив его перед глазами, Язва стрекочет от удовольствия, но ставит фигуру обратно, чтобы поглотить очередную пешку. Данковский отнимает руку от лица, спокойно выдыхает и снова играет в отступление. Старается загнать оставшихся в живых в безопасную зону. Но когда перед глазами нет расстановки противника, тяжело здраво оценить ситуацию на шахматном поле битвы. Здесь невозможно придумать стратегию, остаётся импровизировать в надежде на то, что удача повернёт к тебе свой светлый улыбающийся лик. — Мне становится с тобой невыносимо скучно, человек, — скрипит Чума и хмурится под маской. — Или тебе от удушья отшибло голосовые складки? Длиннопалая рука неестественно вытягивается в сторону Бакалавра и накрывает его щёку в абсолютно не нежном, скорее издевательском прикосновении. В глазах Даниила мгновенно темнеет, губы и язык сохнут, жажда иссушает внутренности, но он не подставляется, не поддаётся, упрямо делает вид, что не слышит мерзкого шёпота химеры. Птицы вокруг кровожадно гудят. Хищные птицы. Готовые в любой момент наброситься на свежее мясо с остервенением голодающих чудовищ из самых потаённых человеческих кошмаров. — Ты хороший противник. Интересный, — Чума гладит щёку доктора липкими пальцами. — Но неужели готов сдаться прямо сейчас, стоя на пороге смерти? Хлипкие дверцы птичьих клеток почти срываются с петель, когда Даниил закрывает глаза и заносит руку над доской. Ожидающая ответа Песочная Язва улыбается, от предвкушения приоткрывая клыкастую пасть. Партия их подходит к концу, фигур почти не осталось, и крыть гамбит болезни нечем. Воздух наполняется тяжёлым запахом ладана, звучит в отдалении странно знакомый голос, оглушает неожиданным криком откуда-то из реальности. В иссушённые лёгкие Данковского врывается удивительно свежий воздух, и он, оттолкнув ладонь Чумы от своего лица, решительно смахивает с доски ферзя. И прячет в рукаве, решив, что тоже будет играть не по правилам. — Дерзишь? — хмыкает на этот импульсивный жест Язва. — Это мне в тебе и нравится, Бакалавр. Кого ты забрал? Клюв угрожающе нависает над доской, и болезнь смахивает ладью, отправляя её в раззявленную чумную пасть, но внезапно обнаруживает, что заглотила воздух. Заметив замешательство Песчанки, Данковский кривит губы в издевательской усмешке. — Как же ты мне надоела, — устало шепчет он наконец после стольких мгновений тишины. — Не смей говорить со мной в таком тоне, — отбивает атаку Чума, и птицы вокруг начинают беспокойно биться об прутья клеток. Клокочет пернатая свора, скрежещут когти, щёлкают клювы, и повизгивают хрупкие металлические крепления решетчатых дверок. Но Данковский подозрительно спокоен. Не обратив внимания на высказанную угрозу, он небрежно убирает с доски ещё пару фигур и, самодовольно улыбнувшись, бросает химере в лицо: — Пошла ты к чёрту. Выхватив револьвер, Бакалавр направляет его прямо меж двух пылающих глазниц мортуса и нажимает на спусковой крючок. Последнее воспоминание — птицы. Целая стая набрасывается на него и разрывает на части, возвращая ощущения страха, боли и немощи. Сквозь черноту и густой туман несёт Данковского в суровую реальность, которая встречает его торжественно бьющим в лицо светом настольной лампы. Даниил просыпается на жёсткой солдатской койке, заправленной колючим старым пледом. Первое, что он видит, прозрев — плотную перевязь бинтов, сковывающих его рёбра тугим корсетом. Болит лицо. На губах всё ещё ощущается привкус крови, веки жжёт от не такого уж и яркого света, вдохнуть глубоко хочется, но не получается. Не без труда поднявшись, Данковский тяжело дышит с присвистом и, когда уже думает упасть обратно в забвение, чувствует ладонь на своём затылке. Широкую. Тёплую, несмотря на плотную кожу перчаток. — Всё, нагеройствовался, солдат. Лежи, не двигайся. Александр Блок помогает ему лечь. Стараясь восстановить дыхание, Даниил наблюдает, как рассеивается перед глазами пелена отступающего обморока. Не стоило ему ходить в Бойни. Вместо горьких сожалений и досадных откровений смотрит доктор на полководца и, смутно припоминая то, что явилось ему в горячечном кошмаре, сдавленно хрипит: — Благодарю тебя, Саша.