Мосты

На пожар стёкся поглазеть весь город. Люди толпились на противоположной стороне улицы, высовывались из окон, забирались на крыши и балконы, чтобы рассмотреть всё в мельчайших подробностях. Несмотря на усилие жандармов, разогнать их никак не получалось — едва слуги закона оттесняли народ, как он с прежней силой неиссякаемого животного любопытства прижимался к самой границе жаркого зарева, пытаясь прикоснуться к огню взглядом и словом. Глаза нестерпимо жгло, но они продолжали смотреть. Нос забивал пепел, но они дышали дымом и кашляли, не отвлекаясь от пугающего светопредставления ни на секунду. Словно желали запомнить этот день. Этот час. Час, когда Инквизиция вновь показала, на что способна воля Властей. Марк Карминский стоял вдали от всех, держась обеими руками за длинный, похожий на шпагу, зонт-трость. На огонь он глядел с будничным выражением лица, даже не морщась, не хмурясь — так на костёр любуются, сидя где-нибудь на полянке близ озера. Подумаешь, пожар, подумаешь, люди погибли. Когда каждый день имеешь дело с правительственными диссидентами и абсолютными негодяями, способными всю Столицу низвергнуть в пучины ада, теряешь всякий намёк на сочувствие. Не учили его этому. Сопереживание для Инквизиторов под запретом. Его изымают вместе с сердцем. Проводив тяжёлым взглядом двух мрачных жандармов, несущих к месту пожара мешок с песком, Карминский потянулся к пуговицам чёрного инквизиторского плаща и, сунув руку во внутренний карман, вытащил простой портсигар. Пахнуло терпким табаком. Прислонив зонт к потёртой кирпичной стене дома, Марк прикурил от длинной спички, выпустив в воздух облачко сладковатого дыма, и преувеличенно тяжело вздохнул. Его спутник, всё это время безмолвно наблюдавший за суматохой вокруг пылающего здания, раздражённо отмахнулся. — В данном учреждении находилось множество ценных образцов. Годы исследований только что сгорели, а эти люди просто… смотрят, — процедил он так, чтобы Карминский его услышал. — Людям какое дело до какой-то там частной клиники. Посмотрят, поохают да забудут, — легкомысленно отчеканил Марк, глубоко затянулся и, запрокинув голову, выдохнул табачный дым в сторону. — Зачем ты меня сюда привёл? Припугнуть? Так это у вас, инквизиторов, называется? Спутник Карминского поднял воротник плаща, нервно пригладил волосы и наконец отвернулся, устав смотреть на обжигающее пламя, с удовольствием пожирающее деревянные перекрытия и облизывающее крышу с таким упоением, что становилось жутко. Инквизитор на мгновение представил, будто огонь обладал разумом, исполняя волю того, кто призвал его. Неудивительно, что бакалавр Даниил Данковский выглядел испуганным. Меж бровей залегла глубокая морщинка, губы побледнели, челюсти были крепко сжаты. Марк легко улавливал чужие эмоции на уровне интуиции, ему для этого даже не надо открывать рта, чтобы задать неудобные вопросы, Данковский и без применения аналитической техники открытая книга, листай, сколько душе угодно. Только толку-то. — Нет, — категорично отрезал Карминский, предлагая Данковскому сигарету. На какой именно вопрос доктора он ответил, сказать было трудно, наверное, на все разом. — Считай, что таким образом я тебя предупредил. А там расценивай. как посчитаешь нужным. Марк чиркнул спичкой и поднёс её к кончику сигареты. Даниил порывисто затянулся. Постояв так несколько секунд, он поднял глаза на инквизитора и, кашлянув в кулак, спросил: — Чья это работа? Толпа зевак за спиной бакалавра начинала заметно редеть. Крепкое здание построили, на совесть стояло, не рушилось, а без разрушения наблюдать за пожарищем скучно. Карминский философски взмахнул рукой, стряхнул пепел в сторону и изогнул тонкие губы в усмешке, за которой читалась какая-то злая ирония. — Он называет этот безвкусный спектакль — эндшпиль. Как в шахматной партии. — Кто? — Данковский шагнул в сторону, пропуская спешащего по своим делам прохожего. — Разве законно Инквизиции сжигать целое здание? Там внутри… — Законно, когда поджог санкционированный, — грубо перебил его Марк и щелчком отправил недокуренный бычок в глубокую лужу у дороги. — Клиника принадлежала одному твоему коллеге. — Да, да, я знаю, — нервно ответил Даниил и судорожно выдохнул в сторону дым. — И Инквизиция давно допрашивала его, честного учёного, который просто… — Делал свою работу. Ты ведь это хотел сказать? Бакалавр бросил на Карминского тяжёлый взгляд. На его лице проскочило нечитаемое выражение, такое бывает у людей, которые знают, что виноваты, но пытаются это скрыть. О, Марк узнал этот типаж. Считал его на подсознательном уровне, проанализировал и запротоколировал. А ещё он сделал вывод, что демонстрация спектакля коллеги для Данковского нисколько не поспособствует подковёрным играм правительственного змеиного логова, скорее испортит его и без того исписанную всевозможными доносами репутацию. Будет ли считаться подобный поступок проявлением собственной воли? Карминский щёлкнул портсигаром и запрокинул голову. Горячий воздух опалил ему кожу, на щёку упала слезинка вечно плачущего по осени неба. Пауза в неприятном разговоре затягивалась, превращаясь в настоящую пытку для нервного учёного, в глазах которого проявился оттенок приближающегося приступа гнева. Марк не оставил эту метаморфозу незамеченной: — Сейчас ты наверняка думаешь, что Власти не посмеют поступить с тобой подобным образом. Только истина всё равно одна, — инквизитор повёл плечом, встряхнулся от налетевшего на него прохладного ветра и обвёл рукой загипнотизированную толпу. — Когда винтик системы даёт сбой, они принимают радикальное решение избавиться от неисправного механизма и заполнить образовавшуюся брешь новыми чистенькими деталями. Карминский покосился на Данковского и улыбнулся — уравнение, в котором бакалавр являлся неизвестной переменной, решалось легко и просто. Сейчас доктор гневался, преисполненный радикальных настроений, а следом попробует поторговаться с мирозданием. В данном случае задаст очевиднейший вопрос: — И что прикажешь делать? — Даниил быстро затянулся пару раз и бросил бычок в лужу. — Какую цену мне придётся заплатить, чтобы получить гарантию неприкосновенности? Торг. Марк любил эту стадию. — Я буду честен с тобой, — бархатным успокаивающим тоном проговорил он. — Останешься и продолжишь продвигать свои идеалы, и Филин придёт в твою Танатику с канистрой топлива, дабы сжечь всё дотла и перейти в эндшпиль. Потом к нам поступит официальное прошение о твоём аресте. Высший правительственный комиссар Орф осудит тебя по законам врачебной этики, обнаружит нарушения и, скорее всего, вынесет не самый приятный приговор, — он сделал к бакалавру короткий шаг и понизил голос. — Тебя будет ждать смертная казнь, а меня — бумажная работа по подсчёту ущерба. Смягчишь свою участь — отделаешься ссылкой за Броды. Но в этом тоже мало приятного. Марк щёлкнул пальцами перед лицом обратившегося в соляной столб Даниила и выразительно изогнул тонкие брови. — Филин любит зрителей. На то, как будет гореть твоя Танатика, придёт посмотреть много гостей, — он качнул головой и цокнул языком, неуместно улыбаясь. Бакалавр от подобного поведения мгновенно низвергся в бездну депрессии, скатываясь с позиции торга. Люди вокруг всё роптали и роптали, глядя на неукротимое пламя. — Тебе нужно всего лишь одно доказательство, что твоя теория о пределах человеческой жизни верна, — вкрадчиво закончил Марк свою речь. — Но искать ты его должен не здесь. — Предлагаешь уехать? — догадался Данковский. — Но куда? — А это уже не моя забота и не мои проблемы, не обессудь. Перехватив зонт, Карминский эффектно его раскрыл и выпрямился, свободную руку заводя за спину и стискивая пальцы в кулак. — Искать бессмертие, доктор, задача поистине утопическая. Ты гоняешься за мечтой, а с мечтателями у нас разговор короткий. — Разве науку не двигают мечтатели, Марк? — мрачно парировал Данковский. — Скорее смельчаки, решившие бросить вызов пылевой буре. Конец у таких отчаянных учёных обычно один. И ты его знаешь. Бакалавр болезненно нахмурился, поправил манжету перчатки и без особой надежды спросил: — Сколько у меня времени? Инквизитор качнул головой в сторону полыхающей клиники, задумчиво облизнул губы и, не прощаясь, непринуждённой походкой двинулся прочь, подшаркивая правым каблуком. Видимо, ответ был очевиден. Даниил, немного постояв у перешёптывающейся толпы зевак, запахнул плащ и, отступив спиной в сторону переулка, поспешно скрылся в переплетении столичных улочек, то и дело нервно оборачиваясь. Переступая через бегущие ручейки дождевой воды, Карминский шёл по погружённому в полудрёму городу и думал о том, что если когда-нибудь они с Данковским снова встретятся, то произойдёт это рандеву на площадном эшафоте. Потому что Инквизиция изымает всякое сочувствие вместе с сердцем, которое Марк уже давно не чувствует.