Королевство комедии

      Она так и не появляется. Джокер спит пару часов, просыпается, бродит по квартире. Понимает, что в последний раз оставался тут один в их самое первое утро, обращает внимание на само жилище, замечает, то, что его раньше не заботило - его присутствия здесь вовсе и не видно. Кое-что не поменялось – обычная жизнь как Артура, так и Джокера, очевидно, находится под контролем женщины. В этот раз очень зажравшейся. Забавно, Джокер начал движение с лозунгами вроде «К черту богачей» («Уэйн - фашист»), а у его девчонки шмотками забита целая комната. Он проводит пальцами по дорогим тканям – все такое неяркое, строгое, не как при их знакомстве, когда Клэр была похожа на зефирку. Тысячи долларов тряпками, которые устареют через полгода. Надо это обсудить. А надо ли, когда она и так зла донельзя? А надо ли, если ему самому нравится то, что его красотка – такая красотка? Он же не пахал по десять часов в день на все это. А она всегда идет навстречу и больше никогда не делает никакие кудряшки или завивки, потому что Артуру это не нравится.       Ладно, хрен с ней. Есть темы поважнее. Все окей. Пусть развлекается, как может. В последние месяцы все они разжились, чем хотели. Однажды Джокер приказал всем снять маски и наблюдал за лицами людей, когда те смотрели, как на главной площади горит огромная гора бумажных долларов, украденных из национального банка. Никому из клоунов больше не требовались деньги, да и продукты теперь имели гораздо большую цену, чем листочки зелени, но лица некоторых были искажены адскими корчами. Всю жизнь они молились на эти бумажки, не могли оставить эту привычку. Клэр равнодушно отвела глаза, но он знал, что это не потому, что она бескорыстна и свята. Чего париться, если всегда есть еще?       Из комнаты шмоток Клэр он переходит в библиотеку. Весь стол завален бумагами, и они уже не доктора Стоунера. Артур скользит равнодушным взглядом по чьему-то длинному списку имущества. Данные, которые имели бы огромный вес в прежнем цивилизованном (ха-ха!) обществе. Никто не был цивилизован и ранее – переворот Джокера лишь сорвал с людей маски. Заставив их надеть, ха-ха!       Он пытается убедить себя, что все окей. Не выходит. Он злится, думая, что похож на девчонку, ждущую звонка от парнишки с дискотеки. Когда он выгонял ее в прошлые разы, она не возвращалась сама, вспоминает он, слишком гордая. Случайная встреча в первый раз, его инициатива во второй. Но ведь это было до всего... До Джокера.       На входной двери висит рождественский венок. Прямо все как у людей.       Артур накидывает длинное шерстяное фиолетовое пальто, которое ему принесла Клэр, и выходит на улицу. Началась зима, и снаружи всегда темень - не поймешь то ли ночь, то ли утро. Клэр лишена фантазии - куда она могла пойти, не имея друзей? Разве что в свою квартиру. Он разворачивается в сторону центра (башня Уэйна, студия Мюррея, и всех он уничтожил, все они мертвы). Редкие заведения мелькают электрическими огнями; Клэр говорила, им повезло, что гидроэлектростанция осталась на их территории (и что на ней кто-то работает). А еще телебашня; Готэм уже больше месяца предоставлен сам себе, но он видит мировые новости, а мир – его события. В остальной Америке недавно прошли президентские выборы; прошли мимо Готэма, и Артур лишь помнит о том, как Клэр ругалась на то, что президентом станет комедийный актер*. «Ох, будто бы у нас в Готэме все не так, красотка!» - небрежно отметил он, она посмеялась, и он сразу же забыл об этом, не задумался. Он обо всем подобном не задумывался, один день сливался с другим, и Джокер жил словно в своей прекрасной фантазии, но... Ты на вершине в апреле, и на дне в мае. Такова ебаная жизнь, Мюррей, Клэр, мистер Синатра.       Он смотрит на уличные часы, освещенные еще целым фонарем. Пять утра. Для них разгар дня. И еще очень нескоро посветлеет - разве что в апреле. Будет ли он на коне в апреле?       Мусор никто не убирал и в те далекие времена, когда он был клоуном Карнавалом, но теперь с этим совсем беда. Джокер быстро проходит мимо полностью заваленного проулка, в голове у него мелькает вопрос - смогли бы эти мешки завалить не слишком высокого худого мужчину? Если такое все же произойдет, что с ним случится раньше – кости треснут под весом грязи, или дыхание забьется невыносимой вонью и начнет причинять лишь страдание, а потом резко кончится?       Надо будет проверить. На ком-то подходящем, он пока не знает.       Вашего сына сбил мешок с мусором, Пенни. Пенни, Пенни, Пенни Флек. Он трясет головой. Нельзя о ней вспоминать, но как эти призраки любят лезть ему в мозг!       Если Клара будет плохо себя вести, то по пакетам ее и туда - к пустым бутылкам и использованным тампонам. Кому она нужна, кто будет искать?       Артур невольно задерживает взгляд на всех домах, где горит свет, и внезапно видит ее. Кафе на первом этаже трехэтажного кирпичного дома то ли работает, то ли нет - он не видит других людей. Клэр сидит за столиком, перед ней чашка чая или кофе и пирожные, она курит и читает книгу. Артур подходит к стеклу - она не замечает его, по лицу текут слезы. Он заходит в кафе и садится напротив. Клэр откладывает книгу, поднимает на Артура измученный взгляд и говорит:       - Они пишут, что я нервничала в том мае, потому что боялась провалить гребанный годовой экзамен по биологии. По биологии, блин, которую я всегда знала лучше всех! Да, я помню, как меня трясло, как было херово. Даже Нат и Рут заметили. Я тогда залетела, - выплевывает Клэр с невероятной злостью, - хрен знает от кого, а мне еще три года в школе оставалось учиться, и я держала в кулаке даже тех, кто был старше, - она закуривает очередную сигарету, и Артур видит, что пачка перед ней наполовину пуста, а рука ходит ходуном. - И только Мэтти мне помог, а мы тогда еще даже не встречались. Ему пришлось везти меня в другой штат. Конечно, я не хотела детей и не хочу, терпеть не могу этих орущих кусков, но избавляться было кошмарно, Артур, больно и унизительно. Я и сама была ребенком, и мне было жаль себя. Больше я такого не допущу.       Она была на дне в мае. И вернулась явно не в июне.       Артур берет со стола книгу. Ну, конечно же. «Клара Четырнадцать-Восемнадцать». Нат и Рут, вы проебали еще одну сенсацию в жизни вашей доченьки. Экзамен, вашу мать!       Странно, кому еще надо издавать книги в их гребанном городе? Он хочет спросить об этом Клэр, потому что она больше в курсе таких вещей, но понимает, что лучше потом.       Хотя, Клэр сейчас на подъеме. Может, самое время им было издать это – правда, денежек с готэмитов уже особо не срубишь, особенно за тысячу страниц скучной писанины.       - И опять же, - говорит она, - я об этом никому не рассказывала.       Ну да, кроме Мэтти. Честное слово, Артуру уже иногда хочется выехать из Готэма и задать этому мальчишке трепку, куда бы он ни удрал по велению своей бывшей подружки. Но злить ее сейчас упоминанием об этом не хочется.       - Тебе не стоит это читать, - говорит он, - если это так неприятно.       - Больно чертовски, - выплевывает она, - потому что я под каждую строчку этой книги могу рассказать, что произошло в любой из этих дней на самом деле. Сколько всякого дерьма я испытала, сколько страданий, сколько наделала глупостей. Я думала, дочитаю главы про свой первый год в старшей школе и пойду домой спать, но я рада, что хотя бы могу пожаловаться тебе на все это, красавчик. Хорошо, что ты пришел.       - Решил пройтись перед сном, - кивает он, сохраняя самообладание. Значит, она никуда и не уходила? Он все придумал? Зря переживал? Клэр тянется к нему через стол и берет его за руки.       - Сначала я думала, что пойду на свою старую квартиру, вернусь через неделю, не раньше, - мягко говорит она, выжидающе смотрит. - Я думала, ты понимаешь, что со мной можно, а что нельзя, Артур.       Не придумал.       - Это была всего лишь неудачная шутка. Насчет гондона.       - Я знаю. Но потом... - она мнется. - Голова гудит до сих пор. Мне было очень больно.       Ему тоже. По разным причинам. Ну что, Клэр, попробуем по-другому?       Она улыбается ему, ничего не предвещает беды. А потом говорит ласково, не повышая тона голоса, сжимая его ладони в своих:       - Если поступишь так еще раз, я оторву твои поганые руки и засуну их туда, где солнце не светит. Думаю, ты понимаешь, что я могу и хочу постоять за себя, если что, - и улыбается, мило и кокетливо, наклоняет голову. Поиграй со мной, красавчик. Сука. Грубая сука.       - Почему вернулась? - спрашивает он.       - Потому что думаю, что ты, Артур, человек не глупый и понятливый, - отвечает Клэр, все еще держа его за руки. – И умеешь разделять постель и все остальное.       Он вздыхает. Согласен, абсолютно согласен.       Конечно, у них не будет все как у всех, говорит она, но им это вовсе и не нужно. Он - мужчина, о котором она даже не смела мечтать, они подходят друг другу.       - Нет, нет. Мужчина мечты - это то, что я хотя бы могла представить, так мне кажется. В рамках своего опыта, конечно, - отвечает она. - Ты же вовсе неописуемый. Удивительный. Главное сделать так, чтобы мы друг друга не убили, Артур.       Он кивает. Слушает дальше.       - Умом я понимаю, что мне бы не помешал нормальный мозгоправ, а не мои дорогие родители, - говорит Клэр. – Тот, кто хотел бы мне помочь, не воспринимал бы предвзято. Но я не представляю, как смогла бы снова вынести все эти бесконечные расспросы. Не думаю, что буду лечиться.       Он равнодушно жмет плечами. Ее дело, тут он не помощник. Врачам Артура было на него плевать, таблетки не помогали, терапия чуть ли ни вредила. Клэр эта якобы помощь и вовсе жизнь и голову поломала. Если (когда, бежит по позвоночнику рой мурашек) его поймают, то все мозги перетрясут. Нет, Джокер не видит смысла во всех этих лечебных приблудах.       Что сделать, чтобы им не поубивать друг друга? Надо поговорить с ней о чем-то… нормальном?       - Чем занимаешься целыми днями? – спрашивает он. Помрачневший взгляд. Спросит что-то вроде: «Я что, по-твоему, ничего не делаю?»       - Так мы что, теперь так общаемся? – выпускает шпильку Клэр. – Как прошел день, купи молока к завтраку? Уверен, что хочешь?       - Будь хорошей девочкой, - говорит он. Будь и заткнись. Она усмехается:       - Слишком долго была. Стараюсь не быть, - подмигивает. Улыбается. – Я рою компромат. На каждого гребанного урода в Готэме, живого или дохлого – главное, чтобы он был достаточно важен, красавчик.       - Это никому не интересно, - не выдерживает он, видит, что Клэр хмурится. И она отвечает:       - Пока что. Не поручусь, что все останется прежним через пару месяцев, - мило жмет плечами, снова улыбается. – И это пройдет, Артур.       - Что – это?       - Все, - мило отвечает Клэр. – Все на свете.       И твое влияние, Джокер, тоже. Подколола, сказав лишь пару слов. Да уж, Клэр, видимо, только твои родители могли выносить тебя, да и то фальшивую версию.       Все революции заканчиваются, явно хочет сказать она. Набесившиеся, реализовавшиеся люди захотят хотя бы что-то от прежней жизни. И сама Клэр не исключение – она хочет быть счастливой, кайфовать с Джокером, но ее интересы и возможности остались в прежнем Готэме.       - Но мы всегда можем сделать так, чтобы даже если город вернется к обычной жизни, твое дело было максимально сильно, - смягчается Клэр, но опасливо отодвигается от края стола, вжимает голову в плечи. Она явно хотела сказать не «если», а «когда».       - Как? – просто спрашивает Артур. Ему кажется, что голос звучит устало.       - Ты уже живая икона, будешь еще занимать людские головы годами. А в остальном я понятия не имею, - отвечает она. – Честно. Не знаю.       - Вот и я, - говорит он. Она молчит несколько минут.       - Попробуй пирожные, милый.       - Ага.       На отвлеченные темы они тоже не то, чтобы могут особо поговорить, поэтому Клэр вскоре переходит к текущим делам:       - Артур, есть службы, работу которых необходимо наладить…       Наладить, наладить… Он хотел все разрушить, но понятия не имеет, как что-то налаживать, контролировать жизнь всего города. Клоуны слушаются беспрекословно, но не все жители Готэма - клоуны.       - … в противном случае мы тут все друг друга в конце концов поубиваем или сами передохнем.       Как же она грузит...       - Скоро будет подходить к концу еда, электричество барахлит, потому что работники гидроэлектростанции…       - Ты заебала со своей станцией! – не выдержав, стучит кулаком по столу он. – Надеюсь, она долбанет так, что с тебя нахрен кожа слезет!       - Артур, - сжимает челюсти Клэр, – у нас тут не атомная станция, а та, которая на воде, блин! В случае чего я скорее уплыву, да и ты вслед за мной. Смоет нас к хуям, понятно?       Называется, пообщались, дорогая. Клэр смотрит на него раздраженно, скрестив руки на груди.       - Да забей, - все же говорит она. – Какая разница? Легко спутать.       - Ты не путаешь, - отвечает Артур. – И ты права. Моя проблема в том, красотка, что я на самом деле даже сейчас почти ничего не знаю.       Она закусывает губу, кивает. Видимо, полностью согласна. Говорит:       - Ну, это исправимо. Я обязательно кого-нибудь для тебя отловлю – того, кто поможет разобраться в политике, экономике и прочей фигне.       - А сама не можешь?       Клэр решительно мотает головой:       - Я не читаю таких книг и сама не думаю, что хорошо во всем этом разбираюсь, красавчик.       А ему кажется, что это не так. А ему кажется, что кто-то привирает. Его даме не свойственна ложная скромность, да никакая скромность не свойственна. И она прекрасно разбирается во многих вещах – вот недавно Клэр возмущалась тем, что после захвата Готэма русские начали смеяться над их страной; как Америка может победить в холодной войне, если даже не может защититься от коммунистической чумы в своем сердце?       «Вот только мы не коммунистическая чума, Артур». Он лишь безразлично пожал плечами. О названии и подоплеке он не думал.       - Не можешь, - вкрадчиво спрашивает он, - или не хочешь? Тебе хочется тратить все время только на свои занятия, красотка?       «Давай, Клэр, ты же обещала, что будешь со мной честной». Что ей дороже – ее расследования или Джокер?       Она молчит несколько минут. Жует нижнюю губу, смотрит словно сквозь Джокера, уголки губ опустились.       - Ладно, - безрадостно говорит Клэр. – После Рождества. Кто начинает новые дела прямо перед Рождеством?       Положим, пока что ты выкрутилась, Клэр.       Рождество, День благодарения, шмотки, расследования, письма… Внезапно Джокер ощущает раздражение, ведь она соврала ему, и все еще живет не совсем в его мире.       - А когда Рождество?       - Скоро.       Не ври, Клэри. Тебе нужно время, чтобы что-то закончить. Наверняка, в следующие несколько дней и из своего кабинета не вылезет. Вот только выяснять отношения желания нет.       - Хорошо, красотка, - отвечает он. Сегодняшний разговор как-то не клеится, повергает в уныние. Артур бросает взгляд на «Клару Четырнадцать-Восемнадцать». Последняя попытка, Клэр.       - Ну, так есть что-нибудь нормальное и правдивое в этой книге? – спрашивает он.       - Да, что-то, конечно, есть, - признает Клэр. – Я как раз дошла до лета семьдесят первого, и там было про то, как я люблю наш домик в Хэмптоне…       Каждое лето Клэр отдыхала одна или с родителями в престижном местечке под Нью-Йорком. Но когда она еще училась в школе, это было веселее, был элемент тайны. Если Нат и Рут были с ней, то днем она валялась на пляже, а ночью тайком пробиралась на вокзал и ехала на автобусе в Нью-Йорк. Это было здорово – опасно и здорово. Ночью Центральный парк похож на помойку, он преображается с последними закатными лучами, и кто только ни лезет наружу. «Однажды пришлось там переночевать, это был просто ужас, но и круто тоже!» Но Клэр нравилось не только убегать на встречу приключениям, но и просто побыть вдали ото всех, поваляться на пляже, посмотреть на парней сквозь стекла солнечных очков и почитать дурацкие книжки. Обычные подростковые занятия. Родители уезжали на половину недели в Готэм, и наступало настоящее лето, прекрасная легкая жизнь без выноса мозга. Сейчас все сложнее – да, они с Артуром счастливы, но листья давно опали, а небо посерело. Он думает, речь идет не о погоде. И они не были бы в тепле и безопасности, если были бы в Эл Эй.       Мечты о Калифорнии в обычный зимний день**. Одолели что-то, но буквально на секунду, думает Артур, грея руки о чашку кофе.       Впервые она говорит о своем детстве что-то хорошее. Конечно, родители не оставляли ее в покое на время каникул, приезжали в Хэмптон – и все плохое возвращалось. Но по мере рассказа лицо Клэр оживляется, жесты становятся более расслабленными, глаза блестят. Она улыбается, и ему приятно это видеть. Он обещал себе забыть все, отпустить, но периодически перед глазами встает лицо Пенни, рядом с которой когда-то давно он мог быть счастлив хотя бы пару минут, а не пару месяцев подряд. Они больше не говорят о делах, которые их разъединяют, лишь общаются, словно на свидании. Пара работников забегаловки давно разбежалась, увидев Джокера, и Клэр сама наливает им кофе, греет мясо с картошкой, и они сидят до тех пор, пока на улице на самом деле ни становится светло, а Клэр ни жалуется, что, кажется, задремала на несколько секунд.       Слушая воспоминания Клэр, Артур думает, насколько странно поддерживать такой простой человеческий разговор. Конечно, Клэр нельзя назвать нормальным обществом, но все же она и не подельник, которому он, Джокер, просто отдает приказы, не давая ни намека на то, что еще несколько месяцев назад был просто жаждущим доброго слова размазней Артуром Флеком из квартиры 8J.       И все же, когда они идут домой, он обнимает ее за плечи, легко прижимает к себе, целует в висок. Сегодня все должно быть хорошо. Никакой грубости, он целует Клэр, они опускаются на кровать. Он старается не торопиться, просит ее о том же, ее тело все дрожит. На кровати еще валяются веревки, и Артур незаметно смахивает их под кровать. Он покрывает все ее тело поцелуями, массирует языком клитор, и Клэр стонет. Она садится на него сверху, он видит маленькую грудь, голубой кружевной лифчик, она нежно смотрит ему в глаза. Романтика. Не хватает пластинки Элвиса или старины Фрэнка. Им хорошо, приятно, но чего-то не хватает. Огонька. Кажется, его медленные движения ее лишь усыпляют. Она опускает голову ему на плечо, он не видит лица. Артур ускоряет темп, кладет руки ей на задницу и резко сжимает. Клэр дрожит, словно резко разбуженный человек, не понимающий, что происходит. Она что, реально спала? Ну, приехали. Дрянь. Он резко скидывает ее с себя, кладет животом на кровать. Подушку под бедра, завязанные руки к изголовью кровати – надо же закончить начатое ранее вечером. Теперь она кричит уже не от возмущения.       Это не то, чего Артур хотел, но он не жалеет. В конце концов, для них все еще было достаточно мягко. Никаких травм, никто не умер. Они откидываются на подушки и смеются. Они те, кто они есть. И у них всегда есть то единственное, что роднит их полностью. Он развязывает ее руки. Отличная выдалась ночка!       Пару дней все идет хорошо, своим чередом, даже слишком нормально для них. Однажды, когда снаружи уже начинает светать, Клэр спит, а он, только вернувшись, раздевается, ложится рядом и вместо того, чтобы сразу заснуть, начинает рассматривать ее лицо, россыпь родинок на руке и светлые короткие ресницы, прикасается к волосам, гладит их, сам не понимая, чего это он. Пару раз он просыпался и ловил ее на этом же занятии. Он обнимает ее, Клэр прижимается к нему в ответ, и Артур засыпает.       Несколькими часами позднее он просыпается, смотрит на часы. Почти восемь часов вечера. Он заспался, зато прекрасно выспался. Клэр уже встала, он слышит, как она гремит чем-то на кухне. Артур зевает и потягивается. Настроение отменное. Переворачивается на другой бок, под ребра что-то впивается. Недовольно шипя, Артур вынимает из-под себя книгу в твердой обложке с закладкой уже ближе к концу. «Клара Четырнадцать-Восемнадцать», конечно же. Он лениво листает книгу от конца к началу, задерживаясь взглядом на отдельных словах, но не на предложениях – зачем читать заведомое вранье? Для этого есть кино, сладкая иллюзия. Листает до титульного листа, смотрит на фамилии авторов, название и, даже не поняв суть, нутром чует, что что-то не так. Название города бьет ему по глазам. Нью-Йорк, Нью-Йорк. Издано в Нью-Йорке. И, как он знает из ее же слов, издано совсем недавно.       Джокер аккуратно закрывает книгу и встает с кровати. Крадется на кухню, сжимая корешок. Клэр стоит, склонившись к закрытой дверце духовки, задница соблазнительно выпячена. Так и хочется по ней шлепнуть, но вместо этого он размахивается, и корешок «Клары» впечатывается Клэр в поясницу, прямо по позвоночику попадает. Взвыв, она падает на колени.       - Какого?.. – поднимает на него глаза, в них стоят слезы. Что плачешь, сучка? Он так хотел с ней по-хорошему, был добр, а она…       - Нью-Йорк? - шипит Джокер, отбрасывая «Клару». - Откуда это у тебя?       Она просто улыбается, мило жмет плечами, смаргивая слезы.       - Черт, я забыла. Надо было вырвать титульный лист. Контрабанда, красавчик. Клоуны ведь контачат с ребятами с другой стороны. Стоило лишь передать заказ. Я даже удивлена, как быстро ее издали в Нью-Йорке. Видимо, мы на пике популярности.       Она с трудом, но поднимается на ноги. Лучится радостью, сияет победной улыбкой, вызывающе смотрит. Нет, она не только живет лучше всех остальных даже сейчас. Она еще и смеет подрывать все, на чем держится его город, по любой своей прихоти. Хочет семейных разборок с мамочкой и папочкой. И заодно умудряется и Джокеру навставлять палок в колеса.       Сегодня эта книга в руках уставшей от бунта Клэр. Завтра у них в городе полностью закончится еда. Послезавтра сюда войдет национальная гвардия, и намахавшиеся флагами жители пойдут по домам. Через год Готэм станет почти прежним, а звезда Джокера закатится.       Нет, не бывать этому. Он - шоумен, а не приглашенный гость на этой сцене. Но... Или...       Кажется, он узнал последним о том, что Готэм не закрыт, не изолирован, не его. Даже Клэр не его – у нее остались свои интересы, свои дела, свои разбирательства, своя жизнь. Часть ее хочет сладостей из прежней жизни. Предательница.       Кажется, когда она ушла, его изнутри что-то царапнуло. Сейчас же накатило той волной, что и тогда, в старые-недобрые. Артур чувствует, как напряглись мышцы живота, сжались голосовые связки. Он оседает на пол, прижимается спиной к кухонному шкафчику, пытается высмеять вернувшуюся к нему тревогу - первую с ночи перед убийством Пенни, только теперь сосед не скажет ему заткнуться. С непривычки это еще хуже, еще больнее. Артур чувствует, как из его левого глаза текут слезы. Клэр, как и раньше, прижимает его голову к своей груди, что-то успокаивающе шепчет, помогает, но...       Но это она довела его до такого состояния, лишила покоя и счастья. Когда Джокер чувствует, что снова в состоянии управлять своим голосом, он пристально смотрит на Клэр и говорит ей:       - Ты гребанная слабачка. Ты ненавидишь всех вокруг и жаждешь, чтобы тебя любили. Ты хочешь убить папочку с мамочкой, но не сможешь, потому что ты слабачка. Ты зависишь от папочки с мамочкой, готова их преследовать, но вот они тебя никогда не полюбят, потому что ты для них всего лишь объект. Как и для меня. Ты всего лишь хорошая трахальщица. Больше в тебе нет ничего. Ты не уникальна и не так уж и гениальна. Ты не заслуживаешь никакой любви, потому что сама себя ненавидишь. Поэтому и хочешь, чтобы с тобой обращались, как со свиньей. В глубине души понимаешь, что заслуживаешь. Я даже сам не знаю, почему так хорошо к тебе относился, ты, тупая, грязная шлюха.       Ее лицо отражает именно те мысли, которые он сейчас ей и приписывает: «Лучше бы ты снова ударил меня, Артур».       Клэр бледнеет, сжимает зубы, но ничего не говорит и не плачет, не ударяет его, а потом просто встает и выходит из кухни, а затем и из квартиры. Джокер фыркает, закуривает, дым опаляет раздраженное горло. Да пошла она нахрен! Вот теперь он дает ей недельку на погулять. Потом все равно приползет, она ведь послушная девочка, все для него сделает.       Сутки спустя ее арестовывают. Они слишком привыкли к собственной безопасности, ни о чем не парятся, и Клэр ловят. Он узнает об этом чисто случайно – один из его людей, Ленни, мнется, но говорит Джокеру включить новостной канал.       Давненько он не видел ее на экране – ее тащит под локоть коп с огромными усами, ведет к дверям лечебницы Аркхем. Они даже не нашли наручники, убожество. Клэр могла бы одолжить им свои. У самого входа коп останавливается, и Клэр поворачивается к журналистам. Джокеру кажется, что красотка в дупель пьяна, ведь она еще более взбудоражена, рада стервятникам еще сильнее, чем обычно. Клэр сияет улыбкой, кричит, что вопросы надо задавать по очереди, и она ничегошеньки не слышит из-за ветра. Просит у одного из типов с микрофоном закурить, кокетливо закладывает прядь за ухо, машет зевакам. Английская королева, блять.       - Не волнуйтесь, не волнуйтесь! – воркует Клэр. – Ой, вам автограф? Давайте так: один человек - один вопрос. Ребята, я просто пришла к маме на работу! Мама! – она поворачивается к открывшейся двери, и камера перелетает на знакомую старую каргу, почти тещеньку Артура. – Мама, как я рада! – Клэр бросается к матери, обнимает ее за плечи и показывает белые зубы в умело поставленной улыбке. Лицо же Рут Спенсер надо видеть – она пытается оттолкнуть руку дочери, перекосившись в гримасе отвращения.       Боже, если ты есть, думает Джокер, сделай так, чтобы этот кадр получился и попал на первую полосу. Он разражается громким смехом, хохочет и хохочет. Он вырежет это из газеты и будет носить с собой, чтобы, когда захочется поржать, Клэр с мамашей всегда были под рукой.       - Записать это на видео, - бросает Джокер подельнику, восстановив дыхание. – Это фильм года.       - Босс, - осторожно спрашивает Ленни, - мы будем брать Аркхем?       - Не, - легкомысленно отзывается Джокер, - пусть посидит, проветрит мозги. К черту ее.       Кассета у него уже через час – новость громкая, крутят ее постоянно. Джокер смотрит ролик по кругу, смеется, потом хихикает все тише и тише. В какой-то момент понимает, она далеко – сейчас никто не придет, не заползет к нему на колени, не вовлечет в поцелуй, иногда такой нежный, что дыхание сбивается. Не пришла бы, даже если бы и не была в Аркхеме, после такого-то дерьма. Еще позавчера после пробуждения она сидела здесь и смеялась над названием фильма по телеку - «Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу».       «Ты просто бомба, красавчик», - внезапно всплывает в его голове. Одни из первых слов, что она сказала ему. И как только запомнил?       Джокер смотрит ролик много часов подряд, уже не смеется, не глядит на доктора Спенсер, не может оторвать взгляда от лица дорогой блондиночки. В пять утра на него накатывает озарение – на улице был снег и мороз, она дрожала, а эти проклятые мусора держали ее на улице в одном свитере. Эти чертовы уроды даже не надели на его куколку пальто.