Невеста из ртути и меда

Во время доклада императору сяо Шу сиял, как начищенный алмаз — и Цзинъянь заодно с ним. Шутка ли: лучший друг только что получил отряд под командование и сразу же так отличился! Разбойники те досаждали сразу нескольким деревням достаточно долгое время, чтобы волна недовольства докатилась до города: жаловались купцы, ругались послы и даже странствующие ученые нет-нет да и касались той темы, что по Восточному тракту и не пройти! До того доходило, что некоторые из них прямо отказывались ехать в Цзиньлин, даже если за это обещали хорошую награду или иное поощрение, или же их помощь и совет были необходимы во имя чьей-то жизни. И ведь не один, не два отряда за ними посылали — все возвращались с пустыми руками и оправдывались, что, мол, неуловимые они. Выходит, не зря были биты палками. Сяо Шу нашел, и поймал, и покарал, как полагается, и, выходит, тракт от разбоя освободил. Император слушал и посмеивался: ему явно нравилось услышанное. В последнее время отец был удивительно благодушен, и Цзинъянь воспрял духом: не иначе как отец сейчас достойно наградит сяо Шу! И в самом деле: пожаловал ему несколько мер шелка, парчи и серебра и отпустил с миром. Потом заметил улыбку, которую Цзинъянь так и не смог сдержать, и шутливо погрозил ему пальцем: — Что ты смотришь так, словно собственноручно поразил главаря этих отщепенцев? Может быть, это тебя мне надо наградить вместо Линь Шу, а? Может быть, это ты у нас так отличился? Цзинъянь согнулся в поклоне, ловя на себе смеющиеся взгляды брата Цзинъюя и сяо Шу: — Как мне отличиться, коли на то дело был направлен отряд Чиюй, которым командует мой брат Линь Шу? Он отличился, ему и награды, и почести. Мне же — радость, что он столь доблестный воин! — Стало быть, умеешь радоваться чужому счастью, как своему? — цокнул языком император. — Это… неплохое качество. Но не стоит столь явно его демонстрировать. — Отвечаю отцу: больше не буду радоваться столь явно, не сделав ничего достойного прежде! — сделав серьезное лицо, ответил Цзинъянь. Отец рассмеялся и махнул рукой: — Идите уже, оба. Свободны. Что мне тут еще с вами делать? А ты, гун Нин, представь мне сейчас доклад вот о чем… Цзинъянь и сяо Шу, поклонившись как подобает, не мешкая, покинули зал — слушать нудные доклады в такой солнечный день? Император милостив и отпустил на свободу: оседлать коней и припустить наперегонки на речку. Только сначала… — Заглянем к матушке за печеньем? — предложил Цзинъянь. — Она сказала, что тебе положено что-то особенное за геройство. Матушка Цзин, конечно, без угощения их не оставила. Пока Цзинъянь перекладывал печенья (ореховое для себя и три вида прочих — для сяо Шу) из лакового ящичка в седельные сумки, она осматривала сяо Шу со всех сторон и покачивала головой. — Ты вырос, сяо Шу! — улыбнулась матушка. — На целую голову, не иначе! Теперь ты даже выше Цзинъяня! — Неправда! — вскинулся Цзинъянь. — Правда, правда! — закричал сяо Шу. — Все потому, что я много ем и тренируюсь с мечом! — Ну, зачем спорить? — матушка взяла Цзинъяня за плечо и поставила спина к спине с сяо Шу. — Сейчас проверим точно… И в самом деле. Сяо Шу стал на два пальца выше! Сяо Шу звонко рассмеялся: — Благодарю, тетушка! Есть куда расти! Цзинъянь пробурчал что-то недовольно и, улучив минутку, расстегнул заколку и завязал волосы повыше: мало ли, еще кто заметит, что сяо Шу опять обогнал его в росте. Ничего, ничего… Братец Ци вон как в рост пошел, когда семнадцать справил, а мы все-таки одна кровь… Сяо Шу похлопал его по плечу: — Ну же, Буйвол! Не дуйся! Зато Гнедой ростом больше, чем Цао Цао. Сейчас вместе поедем, там и сравняемся. Бери печенье и пошли. — К слову… Нихуан справлялась о том, куда вы сегодня собираетесь. Кажется, намерена составить вам компанию, — заметила матушка Цзин. Сяо Шу тотчас же потянул Цзинъяня к выходу: — Так, а ну-ка пошли, пока она в самом деле за нами не увязалась! — А может, пусть ее? — Ничего не пусть. Тебя я сколько не видел? То-то же. Нет, с Нихуан я потом погуляю. Пару приемов ей новых покажу с мечом. Выучил, пока в ставке были. — А мне что, уже не покажешь? — спросил Цзинъянь, седлая Гнедого. Сяо Шу одним прыжком взлетел на Цао Цао и показал язык: — Нет уж! На тебе, Цзинъянь, я его проверю! И ведь в самом деле проверил! Едва добрались до любимого места на реке, напоили лошадей, разложили сладости и вино на прихваченном из дома плаще, как сяо Шу выхватил меч из ножен Цзинъяня и заявил: — Давай сразимся! Цзинъянь округлил глаза и покачал головой: — Вот так сразу? Сразу как пришли — так и драться? — Лучше сразу, а то день жаркий, вина напьемся и сомлеем, ничего потом не захотим. Ну же! Давай, мне не терпится проверить, хорошо ли я усвоил прием! Цзинъянь никогда не мог с ним спорить — только шагнул ближе, забирая меч из цепких пальцев (и отдавать не хотел, зараза!), и отошел, занимая боевую позицию. — Деремся до тех пор, пока кто-то не коснется ладонью земли! — сказал сяо Шу, поднимая меч. Сказал — и бросился в бой. Цзинъянь с хохотом заблокировал его удар, провернулся, ударил… Он любил, конечно, и стрелять из лука, и скакать верхом наперегонки, и запускать праздничные фейерверки, но только в бою оживал по-настоящему. Но если на войне ставкой была жизнь и честь, и требовалась мудрость и осторожность, чтобы выйти из боя живым, то в дружеской схватке не было места для осторожности. Можно было всецело отдаться бою, позволить звону клинков и кипящему адреналину в крови накрыть с головой — доверяя противнику, как еще одной собственной руке. Сяо Шу в схватке был живым огнем: хитрил, вертелся с такой скоростью, что рябило в глазах, перебрасывал меч из руки в руку, и только глаза сверкали восторгом из-под густой челки. Цзинъянь засмотрелся — карие глаза, темные, а изнутри как золотом залиты, солнце отражается, слепит… Так и не заметил, как на одном колене оказался, упираясь ладонью в траву. И сяо Шу рядом, еще не опустил меч, дышал тяжело, коротко, и улыбался вовсю: — Видел, Буйвол, а? Видел? Как я тебя? — Пропустил… — растерянно помотал головой Цзинъянь. — Да как ты пропустил-то? — сяо Шу толкнул его кулаком в плечо. Цзинъянь буркнул: — Так и пропустил. Засмотрелся. — На что засмотрелся-то? — моргнул сяо Шу, и рука Цзинъяня в тот же миг легла ему на затылок. Цзинъянь прижался лбом ко лбу и выдохнул: — На тебя, дубина. Сколько тебя не видел? Сердце колотилось как бешеное, все еще встревоженное схваткой. Сяо Шу посмотрел ему в глаза и расхохотался вдруг: — Ну ты даешь! А, гуй с тобой, потом еще раз покажу. Пошли вино пить. Жара стоит — подыхаю… Цзинъянь неохотно отпустил сяо Шу и поплелся за ним к разбросанным по траве плащам. На краю сознания билась мысль, что пропустил удар все-таки, пропустил. А в бою так нельзя. Даже когда солнце слепит — особенно когда так.