Невеста из ртути и меда

Настроение императора переменчиво, как погода весной, потому Линь Шу не удивился его резким и мрачным нападкам на всех вокруг, начиная от принца Ци. Не иначе, как возник какой разлад с драгоценной супругой Чэнь, или кто-то из министров в докладах представил дурную весть. Линь Шу считал, что их с Цзинъянем это касаться пока не должно — а риск попасть дядюшке под горячую руку, вмешавшись, слишком велик. Раз даже собственного брата, князя Цзи, явившегося с каким-то прошением, государь едва выслушал и отмахнулся, мол, не до тебя сейчас, есть у Великой Лян дела достойнее и важнее. Ну, не прямо так сказал, но смысл был именно тот. Линь Шу в глубине души считал, что безобиднее князя Цзи нет человека во всей стране и что обижать его — все равно, что толкнуть ребенка. Потому что-то царапало его по сердцу кошачьими лапами, может быть, несправедливая отповедь императора, свидетелем которой он стал, а может быть потерянный взгляд дяди Цзи… Как бы там ни было, настроение испортилось. Украдкой бросив взгляд на Цзинъяня, Линь Шу отметил и суровую складку меж бровей, и упрямо сжатые губы — не иначе, как друг думал о том же самом. Ноги сами вели их прочь из дворца, и на длинном деревянном мосту они почти догнали князя Цзи. Линь Шу подумал было, что раз так складывается, можно невзначай подойти поближе и заговорить, а там и выспросить под беседу, что за дело было у дяди к государю, и только повернулся к Цзинъяню, чтобы предложить подобный расклад, как князь Цзи, идущий в паре бу впереди, неожиданно пошатнулся и стал заваливаться на правый бок. Линь Шу и Цзинъянь в один момент оказались рядом, поддержав с двух сторон под руки и отвели к перилам. — Дядюшка, вам плохо? — спросил Линь Шу. Князь Цзи выглядел в самом деле не лучшим образом: на лбу выступила испарина, а сам он раскраснелся, как, бывало, случалось с ним в приступах сильного волнения. Глаза были усталыми и припухшими, на полном лице наметились темные круги, кожа осунулась, словно дядюшка не спал несколько ночей подряд. Одну руку он держал у сердца и судорожно комкал полы золотого халата, расшитого весенними цветами — прекрасный наряд выглядел мятым и пожеванным, точно его последние дни проходили не лучше, чем у владельца. — Дядюшка… — Линь Шу позвал его снова, и князь Цзи перевел на него недоуменный взгляд, точно только заметил. — Сяо Шу… Цзинъянь... — пробормотал князь Цзи. — Мне что-то нехорошо… — Дядюшка, постойте здесь с Цзинъянем, а я пойду распоряжусь, чтобы вам приготовили карету и прислали слуг, что помогут дойти, — сказал Линь Шу и, не дожидаясь ответа, бегом помчался за подмогой. Дядюшка Цзи сам на себя не похож! Выходит, случилось и в самом деле что-то важное… Или непоправимое. Впрочем, оборвал сам себя Линь Шу, непоправимого не бывает. Все можно поправить. Только сначала дядюшку домой довести. Да послать гонца к тетушке Цзин за лекарствами для сердца и хорошего сна, и чтобы доставили непременно как можно скорей! Князь Цзи потихоньку приходил в себя. Лекарства, присланные матушкой Цзинъяня, начинали действовать, а слуги сбивались с ног, выставляя на стол чай, сладости и угощения. И все же князь Цзи, даже удобно устроенный среди мягких подушек, выглядел безрадостным и подавленным. Цзинъянь взял на себя заботу о приготовлении лекарств — все по матушкиной науке! — а затем занялся чаем. Вполглаза наблюдая, как друг колдует над чайниками и жаровней, отмеряет нужное количество чая в чахэ и прогревает чашки, Линь Шу заговорил: — Дядюшка, что с вами приключилось? Неужели заболели? Тогда стоит вызвать лекаря, чтобы осмотрели вас! По весне холод и ветер приносят за собою хвори, так что… — Да нет же, сяо Шу! — воскликнул князь Цзи. — Если бы дело было в холоде и ветре! А дело в людях! В преступлениях, до которых никому нет дела! Никто не хочет искать убийцу! Даже государь — и тот не счел мою просьбу хоть сколько-то важной… Цзинъянь замер так резко, что чай выплеснулся из чайника на темную поверхность чабани. — Преступление? — севшим голосом переспросил он. — Дядюшка, что случилось? — Расскажите нам, дядюшка, — Линь Шу улыбнулся, поймав его вопросительный взгляд. — Вы же знаете, император благоволит нам с Цзинъянем. Если мы будем знать, о чем просить, то обязательно попросим за вас, когда во дворце перемениться ветер. — Да, дядюшка, расскажите! — горячо заговорил Цзинъянь. — Моя матушка всегда говорит, что держать горе в себе и не делиться с близкими людьми губительно для здоровья. Поберегите себя, дядюшка… — Да вы же еще дети, — растроганно прошептал князь Цзи сквозь подступающие слезы. — Такие хорошие дети… — Расскажи, дядюшка… — бросив предостерегающий взгляд на Цзинъяня, попросил Линь Шу. — На душе легче станет… Правда, в тот момент он совсем не был уверен, что камень, снятый с сердца князя Цзи, он не примет на свои плечи — чутье подсказывало, что дело окажется более чем серьезным. — Может быть, вы помните красавицу Чунтао из дома Янлю Синь? Она была подобна цветущему персику, и имя так подходило ей! Как она двигалась… Сердце пускается вскачь, стоит лишь вспомнить о плавной легкости ее шага. Веер в ее белых руках приносил прохладу и очаровывал мягкостью линий, описываемых в воздухе, когда она танцевала. Ее повсюду сопровождал аромат дождя и персикового цвета, и даже ароматные травы, что воскуривают в стенах ивового дома, не могли перебить этот запах: так благоухала ее кожа. А волосы! Блестящий водопад, ниспадающий до самых пят! Когда она спускалась по лестнице, взгляды всех присутствующих были прикованы только к ней, ведь волосы окутывали ее, точно шелковый плащ. Она никогда не собирала их в сложную прическу, предпочитая простые заколки и незатейливые шпильки. Да и наряды ее никогда не были особенно яркими. Такова была ее хитрость: Чунтао была настолько красива, что затмевала собой любые драгоценности, а потому предпочитала намеренную изящность и простоту, — князь Цзи прервал свой рассказ и прижал ладонь к глазам. Линь Шу услышал отчетливый всхип. Но князь быстро взял себя в руки и продолжил рассказ. Его голос ощутимо дрожал, и Линь Шу не рискнул пока прерывать его и задавать вопросы, и Цзинъяню взглядом велел слушать и молчать. Цзинъянь коротко кивнул и сунул в руку дядюшке еще одну чашку чая. Князь Цзи осушил ее и, не глядя, вернул на стол. — Чунтао не было равных в Янлю Синь! Стройная, точно юное деревце, она способна была ночь напролет рассказывать истории и декламировать стихи и ни разу не повториться — так многое она знала. А как она играла на цине! В ее тонких пальчиках таилась удивительная сила. Когда она перебирала струны, мелодия пленяла сердца всех собравшихся! Но и на флейте она играла с тем же изящество. А как танцевала! Невозможно было наглядеться, так танцевала, я все просил ее: “Повтори, повтори…” И она смеялась и танцевала снова, и смех ее был — точно колокольчики рассыпались на ветру. И зубы как жемчужины. А глаза — темнее самой зимней ночи, и в глубине этих глаз — огоньки, вспыхивают и гаснут, словно свеча в темноте. Нет ей равных и больше не будет… Князь Цзи все-таки заплакал. Линь Шу зябко повел плечами. Ему, бесстрашному сердцем, больше всего было неловко и тяжело, когда перед ним плакали старики. Он ненавидел чувствовать себя беспомощным, но никогда не знал, как утешать и что делать. Хорошо, что рядом был Цзинъянь — с его спокойным голосом, в котором в такие минуты слышались интонации тетушки Цзин, с его теплыми руками, обхватившими ладонь князя Цзи, с его мягкими, один к одному подобранными словами утешения… — Что случилось с ней, дядюшка? — спросил Цзинъянь, когда поток слез князя Цзи утих. — Это ее убили? Дядюшка Цзи потерянно кивнул. — Что за человеком надо быть, чтобы лишить жизни такую красоту, как Чунтао? Отнять у нее дыхание, закрыть навсегда ее прекрасные глаза… Осквернить ее тело!.. — простонал он. — Это нелюдь был, нелюдь! Не человек! Человек бы так не поступил. Человек убил бы и все, ушел с концами, разве что забрал бы ее прекрасные серьги и снял туфли. Но… — Но?.. — напрягся Линь Шу. Ему стало ясно, что речь пойдет совсем не о простом убийстве, совершенном из ревности или ради наживы. Цзинъянь тоже притих, вслушиваясь в сбивчивый рассказ дядюшки Цзи. Плечом он прижался к плечу Линь Шу, и на душе у Линь Шу потеплело от ощущения молчаливой поддержки друга, потому что рассказ князя Цзи холодил кровь. По всему выходило, что и в самом деле нелюдь был, не человек, нет в людях столько жестокости. Красавицу Чунтао обнаружили два дня назад на ступеньках усадьбы. Усадьба та принадлежала торговому представительству Фань, потому пустовала и от времени утратила былой блеск. Однако тяжелые каменные ступени все так же величественно вели к мощным заколоченным дверям. На этих ступенях-то и нашли Чунтао. Отряду городской стражи, утренним дозором обходившей столицу, бросилось в глаза что-то яркое, блестящее в солнечных лучах. Подойдя ближе, заметили фигуру. Издалека решили, что кто-то решил устроить розыгрыш и нарядить в яркие тряпки большую куклу в человеческий рост или чучело какое… И только совсем вплотную встав, убедились, что перед ними был человек. Точнее, труп. — В Янлю Синь пропажу Чунтао заметили еще седьмого дня! — всхлипывал князь Цзи. — Я приезжал туда слушать музыку, и мне сказали, что она болеет… Я тогда не обратил внимания, послал ей подарки, и все. А они… Они знали, что она исчезла, только решили, видимо, что сбежала. В розыск-то за ней послали… А найти не смогли! Стража нашла!.. По телу Чунтао сложно было сказать, как давно ее убили. Во всем теле девушки не осталось ни капли крови. Еще говорили, что от нее исходил очень явный запах меда, смешиваясь со сладковатым ароматом гниющего тела: словно бы тело уже подготовили в погребению. При этом трупных пятен и следов разложения не было видно, словно тело старались сохранить в целости как можно дольше. — И ведь разодел ее… Гуй проклятый… Как на свадьбу разодел!.. — Как на свадьбу? — удивленно переспросил Цзинъянь. Князь Цзи кивнул. — Когда Чунтао нашли, ее не сразу узнали. Не только из-за того, что жизнь покинула ее чресла, нет, странным образом лицо ее было узнаваемо, только очень бледно. Но Чунтао никогда не надевала подобных нарядов! Потому, увидев ее в столь дорого выглядящем платье, в котором не стыдно повести к алтарю и самую богатую невесту, стража не сразу признала в неведомой красавице Чунтао, хотя многие из них сами посещали Янлю Синь. А головной убор! Какой головной убор был на ней! Такой и императрица не постыдилась бы надеть!.. Князь Цзи уронил голову на руки и разрыдался в голос. Линь Шу и Цзинъянь растерянно переглянулись. — Дядюшка… — наперебой потянулись они с утешениями. — Не волнуйтесь, дядюшка. Кто бы не убил Чунтао, правда все равно вскроется, рано или поздно. Шила в мешке не утаишь…. — Вряд ли в Янлю Синь любят, когда у них просто так убивают красавиц? — заметил Линь Шу. — Убийцу найдут и жестоко покарают, — сурово добавил Цзинъянь. — Я донесу до отца, что такая страшная история произошла в столице. Представлю ему доклад. Может, отец и считает, что убийством ивовой девушки заниматься никто не будет, да только я напомню ему, что убили молодую женщину, и следующей может стать сестра кого-нибудь из чиновников, тогда он точно согласится отправить кого-то расследовать это дело. — А ты… считаешь, еще будут жертвы? — побледнев, одними губами спросил князь Цзи. Линь Шу поспешил вмешаться: — Цзинъянь сгущает краски! Не бойтесь, дядюшка. Это действительно может впечатлить государя. Тот, что убил Чунтао, будет найден и наказан, будь уверен. — А если… Если откажется? — жалобно проговорил князь Цзи. — Это всего лишь ивовая девушка… Кому было до нее дело, кроме меня… — Мне, — твердо сказал Линь Шу. — Мне есть дело. Потому что я ненавижу, когда убивают беззащитных женщин. Кем бы они не были. И я этого так не оставлю. Цзинъянь молча кивнул. Князь Цзи простер руки, забирая обоих юношей в крепкие душные объятия, и заплакал еще сильней.