Невеста из ртути и меда

Линь Шу хотел ореховых печений. Очень сильно хотел. Но тетушка Цзин строго настрого запретила ему еще хоть раз пробовать что-либо, приготовленное из лещины, если только он не намерен сравняться здоровьем с принцем Нином. Быть как Цзинтин Линь Шу не хотел — никакой с ним радости, ни на коне проехаться не может, ни лук натянуть. В жизни никому не пожелал бы такой судьбы: ослабеть так, чтобы перестать быть воином! Только и останется, что книжки читать. Правда, к Цзинтину свысока относиться не получалось — разве что с жалостью. Но от ореховых печений Линь Шу, вняв наставлениям тетушки Цзин, все же держался подальше и теперь с завистью наблюдал, как молчаливый Цзинъянь уписывает их за обе щеки, уставившись в окно. Рука машинально опускалась в тарелочку, доставала печенье, отправляла в рот и возвращалась обратно. Линь Шу с тяжелым вздохом оглядел стол. Тетушка Цзин расстаралась на славу в этот раз. Стол в Весеннем павильоне, в котором они укрылись от зарядившего не ко времени под вечер дождя, ломился от сладостей и угощений. Помимо ореховых печений, которые Цзинъянь неизменно получал от матушки в отдельном сундучке, были пирожки, семена лотоса, сушеная тыква, рисовое печенье, желе из османтуса, сладкий рис с бобами, фасолевые пирожные и медовые шарики. Все равно ореховые печенья у тетушки Цзин получались лучше всего. Линь Шу, от природы лишенный способности подолгу грустить, цапнул со стола пару медовых шариков сразу и закинул в рот. Мерный шум дождя за окном барабанил прямо по нервам. Утреннее происшествие никак не укладывалось в голове и мутило душу. Хотелось отвлечься, и Линь Шу окликнул Цзинъяня, стараясь, чтобы голос звучал со всей возможной беззаботностью: — Что загрустил? Цзинъянь вздрогнул, очнувшись от размышлений, и перевел на Линь Шу долгий взгляд: — Не могу перестать думать о Чунтао. — А что ты еще надумал? — Понимаешь… Сяо Шу, это же в самом деле нелюдь какой-то. Матушка говорила — душа в крови. А из нее всю кровь выпустили. А куда потом кровь дели? Забрали душу девушки, и ее дух теперь не угомонится, не будет ему покоя. Хорошо, если призраком не вернется… Кто и зачем так с ней поступил, а? Хочу знать. В глаза посмотреть, чтобы знать, какие люди бывают… Линь Шу вздрогнул от этих слов и возразил подчеркнуто-бодрым голосом: — Ну, брось. Зачем на таких людей смотреть, а? Нам что же, заняться нечем? Хочешь куда смотреть, так на меня смотри, вот я. Взгромоздившись с ногами на кровать, он переполз поближе к Цзинъяню и с размаху рухнул головой ему на колени. Цзинъянь ойкнул. — Так что делать будем? — Известно что, — вздохнул Цзиньянь. — Завтра поутру отец доклады будет принимать, вот мы ему свой представим. Дядю Цзи он слушать не стал, но от нас с тобой не отмахнется! Линь Шу краем глаза следил за рукой Цзинъяня, растерянно зашарившей в опустевшем ящичке. Вот так вот, умял все печенья до единого и даже не заметил! Цзинъянь сокрушенно вздохнул и потянулся за мандаринами, горкой высившихся в центре стола. — И что ты скажешь государю? — поинтересовался Линь Шу. Цзинъянь принялся счищать шкурку с мандарина. — То скажу, что дядя Цзи нам с тобой открыл. И про Чунтао, и про убийство, и про то, где и как ее нашли. Если в столице случился подобный беспредел, императору никак не должно оставаться в стороне. Даже если отец сам не захочет во все это вмешиваться и сочтет, что у него есть более важные дела, пусть найдет исполнителей, которые расследуют это дело, вот и все. Поручит надежным людям… — Ага, управлению Сюаньцзин, — расхохотался Линь Шу. — Ну вот еще! Как будто в гвардии достойных и умных людей нет! — Люди-то есть! А вот захочет ли император их к делу приставить — тут вопрос другой. Но ты иди, иди, представляй свой доклад, вот ответит государь, тогда и думать будем, что делать. — А ты… со мной пойдешь? — аккуратно уточнил Цзинъянь, и Линь Шу разобрал новый приступ смеха — как смешинка в рот залетела. Придумает тоже, Цзинъянь — без него куда-то ходить! Не бывает такого, повсюду вместе ходим, значит, и к императору поклон бить и просить о справедливости тоже вместе пойдем. Линь Шу вот так ему и высказал, чтобы даже не думал в одиночку государю под горячую руку соваться. И тут же затребовал мандарин. Цзинъянь, под разговор умявший в одиночку уже несколько штук, устыдился и немедленно схватил еще один. Линь Шу поудобнее устроился на кровати, вытянувшись во весь рост, и даже не подумал убрать голову с колен Цзинъяня. — Мандарин! — требовательно напомнил он. — Ну возьми, — буркнул Цзинъянь, — я почистил. — Не-а, — ухмыльнулся Линь Шу. — Я лежу. Мне неудобно. Ты меня покорми. Цзинъянь ощутимо напрягся, но ничего не ответил. Линь Шу уже собрался еще раз напомнить о своем существовании, как пальцы Цзинъяня сунули ему в рот мандариновую дольку. Мандарины были солнечные, сочные, привезенные издалека, из южных краев, где яркое солнце согревает их и наполняет теплом. Разломанный на дольки, мандарин истекал соком, и Линь Шу слизнул сок с губ, задев языком пальцы Цзиньяна, держащие очередную дольку. Цзинъянь вздрогнул, разжал пальцы, роняя мандарин, и Линь Шу, приподнявшись, схватил дольку зубами. А потом — поддавшись хулиганскому порыву, не иначе, цапнул Цзинъяня за пальцы, облизывая сок. — Ты! — взвыл Цзинъянь, вскакивая на ноги и спихивая его с колен. — Придурок! Что творишь?! Вот не буду больше тебе мандарины чистить, сам справишься! Линь Шу такой тон знал — вот, вот сейчас Цзинъянь сядет обратно, надуется, спрячет ладони в подмышки и уставится угрюмо на улицу, весь из себя обиженный буйвол. Только ну их, эти обиды! — в следующий миг Линь Шу обхватил его руками, притянул себе головой на колени и, хищно скалясь, потянулся за мандарином. — Ну и справлюсь, — убежденно заявил он. — Моя очередь тебя кормить! Цзинъянь застонал, прикрывая покрасневшее лицо рукой. Но голову с колен не убрал и от мандаринов не отказывался. Конечно, подумал Линь Шу, мандарины — это маленькие солнышки, все лучше мороси за окном и кровавых убийств.