Невеста из ртути и меда

Цзинъянь вошел следом за сяо Шу в широкие двери ивового дома и огляделся. В Янлю Синь пахло сладкими благовониями, от которых быстро начинала кружиться голова. Разряженные в тонкие яркие шелка девушки и юноши были повсюду: сидели с гостями на первом этаже, среди вышитых подушек и кувшинов дорого вина, чинно поднимались по лестницам, сопровождая гостей в комнаты, несли закуски и доски для игры в вейци… Веселый дом жил своей жизнью. Сюда приходили посмотреть на танцовщиц, послушать музыку, развлечь себя игрой и беседой, едой и вином и, может быть, ивовыми развлечениями — а то и южными радостями. Цзинъяню показалось, что юношей здесь едва ли не больше, чем дев. Хотя Янлю Синь только что лишился двух лучших красавиц, пронеслась в голове слегка циничная мысль, и Цзинъянь хмуро хмыкнул себе под нос, прогоняя ее прочь. Сяо Шу взял его за локоть: — Ты чего? — Все в порядке, — улыбнулся Цзинъянь. — Какой план действия? — Найти кого-нибудь и расспросить о чем-нибудь, — улыбнулся сяо Шу. — Батюшка всегда говорит: не знаешь, с чего начать, начинай с начала! Встряхнись, братец, мы здесь посетители и хотим развлечься. Лучше, наверное, порознь: так сможем больше узнать. — Как хочешь… — растерялся Цзинъянь, не ожидавший такого коварства от сяо Шу. А тот, подмигнув напоследок, уже затерялся в толпе. Цзинъянь только оглядывался растерянно. Он не слишком жаловал веселые дома и бывал в них разве что за компанию с сяо Шу. Но вот сяо Шу уже смеется с самой вершины лестницы, а вокруг него вьются очаровательные девушки, похожие друг на друга, как две капли воды. И в платьях одинаковых: тонкого белого шелка с вышивкой ирисами. Цзинъянь засмотрелся на уложенные в затейливые прически волосы, моргнул — а их уже и след простыл, исчезли вместе с сяо Шу где-то в бесконечных коридорах верхнего этажа, где комнатки так удачно отгорожены друг от друга, что, находясь в одной, сложно расслышать происходящее в соседней. Янлю Синь хорошо берег свои тайны. — Господин скучает? — прошелестел над ухом приятный тихий голос. Цзинъянь обернулся. В двух шагах от него стоял высокий юноша в сиреневых шелках, перехваченных ярким поясом с узлом спереди — так, чтобы легко было развязать. Блестящие волосы с нарочитой небрежностью перехватывала шелковая лента, из-под густой челки смотрели смеющиеся вишневые глаза. Белую кожу юноши оттенял персиковый румянец. — Быть может, господин хочет, чтобы ему составили компанию? — вновь проговорил незнакомец. Его негромкий голос и звуки циня, на котором играла одна из девушек, оказывали на Цзинъяня странное воздействие. Голова закружилась сильнее, и на миг заложило уши. — Здесь душно, — только и смог выдохнуть он. — И слишком много людей. — Господин желает пройти в комнаты? Там свежо и прохладно… — не дожидаясь ответа Цзинъяня, юноша поклонился и пропустил его вперед себя. В комнатах наверху и в самом деле курилось меньше благовоний, да и открытые окна впускали свежесть весеннего ветра. Цзинъянь, чувствуя, как его медленно перестает мутить, опустился на широкую кровать. Юноша застыл в дверях. Две девушки-служанки в платьях цвета первой весенней зелени скользнули в комнату с кувшином, пиалами и блюдом с закусками. — Господин желает чаю? — прощебетали они. — Воды будет достаточно, спасибо. Девушки поклонились и исчезли за дверью. Юноша же остался, глядя на Цзинъяня, словно ожидая дальнейших распоряжений. Цзинъянь растерялся. Юноша скользнул к нему, устраиваясь на полу у его ног, и плеснул в фарфоровую пиалу горячей воды. Цзинъянь принял воду из его рук и спросил: — Как твое имя? — Мое имя Вэнъянь, господин, — прошелестел юноша. — Господину угодно, чтобы я помог ему расслабиться? — Ты многих здесь знаешь? — быстро спросил Цзинъянь, опасаясь, что Вэньянь вздумает перейти от слов к делу прямо сейчас. — Да почитай что всех, господин, — улыбнулся Вэньянь. — Мы все здесь друг про друга знаем, друг с другом говорим, да вместе держимся. Только так, наверное, везде происходит. — Это верно… — пробормотал Цзинъянь и допил воду. Вэньянь тут же наполнил его пиалу вновь. — Значит, я не ошибусь, если предположу, что ты был знаком с Чунтао и Минцзы? — Цзинъянь не сводил глаз с Вэнъяня. Краска схлынула с его лица, стоило ему услышать имена погибших девушек. Он низко опустил голову, так, что глаз не было видно из-под густой челки, и глухо пробормотал: — Все так, как говорит господин. Я знал и Чунтао, и Минцзы. И знаю о несчастной судьбе обеих. Мое сердце разбито... По правде говоря, все мы здесь напуганы, господин… — Я вовсе не намерен пугать тебя сильнее, — сказал Цзинъянь. — Но я никогда не был в Янлю Синь и не был знаком с искусством этих барышень. Не расскажешь ли ты мне о том, какими они были? — Раз господину не довелось узнать их, то моих бледных слов не хватит, чтобы обрисовать красоту хотя бы одной из них, — прошелестел Вэнъянь. — Мне хватит и твоих слов: о красоте их я наслышан, а вот о том, какие они были, и не нажили ли себе врагов… Может, тебе известно что-то о том? — О врагах? — Вэнъянь задумался. — Сложно сказать, господин. Ведь не каждый горожанин с улицы мог позволить себе провести вечер в компании Чунтао или Минцзы. Требуется много денег, чтобы позволить дорогие удовольствия. Такие барышни не каждому по карману. Но красота из гремела на всю столицу, и многие господа, особенно молодые и с характером, желали завоевать внимание красавиц, подчас не имея гроша за душой. Конечно, они получали отказы. Минцзы насмешничала над каждым наглецом, который пытался, вопреки всяким правилам, залезть в окно или пробраться в комнаты, переодевшись слугой. Иногда доходило до скандалов и даже угроз, но я не помню даже попытку претворить их в реальность… — А Чунтао? — Чунтао была очень замкнутой… и холодной. Если не была занята гостем, то в основном молчала и занималась рукоделием или практиковалась в игре на цине. Ей не нужно было ничье общество… Так казалось тем, кто хорошо знал ее. А на назойливых ухажеров она и внимания не обращала. — Неужели была такой жестокой? — недоуменно покачал головой Цзинъянь. — Нет, что вы, господин, она была самой доброй барышней! Добрее даже Минцзы. Всегда первая приходила на помощь, выслушивала и давала совет. Но никогда без нужды не показывала это. Хотя те, кто видел ее танцы или слушал игру на цине, чувствовали — сердце ее чисто. — А много ли было таких мужчин, что теряли голову и скандалили? Вэнъянь усмехнулся: — Да почитай в год по трое, господин. Барышни-то в самом деле особенные… Цзинъянь упер подбородок в ладони. Если все было так, как рассказывал Вэнъянь — у кого рука поднялась на таких красавиц? Разве что в самом деле кому-то отказали. Одному и тому же? Но при чем тут свадебные наряды? Легко вообразить, что кто-то настолько влюбился в барышню, что возжелал во что бы то ни стало провести над ней свадебный обряд. Но не в двоих же сразу! К тому же, все снова упиралось в вопрос средств: если кто-то идет на убийство красавицы, отказавшей потому, что жених беден, откуда жених берет дорогие наряды? А если у него есть наряды, отчего не продать их и не выручить немного денег — пусть на выкуп не хватит, так можно и со знакомства начать! Цзинъянь уставился на пиалу в своих руках. Он совершенно ничего не понимал, и рассказ Вэнъяня не прояснил для него картину. Каждый новый найденных штрих противоречил предыдущему, и не складывалось цельной картины. Цзинъянь подумал, что пора вытаскивать сяо Шу из девичьих объятий и возвращаться домой. В конце концов, может быть сяо Шу заинтересует услышанное, и его гениальный разум придумает решение, простое и изящное, до которого сам Цзинъянь просто никогда не додумался бы. Погруженный в мысли о сяо Шу, Цзинъянь вернул пиалу на столик и бросил взгляд на Вэнъяня, да так и обмер от горячей волны, всколыхнувшейся внизу живота на короткий миг — и все от взгляда юноши из-под густой челки, насмешливого и призывного одновременно. Их сходство с сяо Шу показалось Цзинъяню насмешкой — и в первую очередь над собой самим. Что сказал бы сяо Шу, узнав, что Цзинъянь на мгновение принял за него мальчика из веселого дома — только потому, что одинаковым лукавством горят темные глаза и челка одинаково оттеняет высокие скулы? Ведь не похожи совсем, сяо Шу шире в плечах и крепче в бедрах, и не носит легчайших шелков, спадающих до пят, и никогда не сидит на коленях и не смотрит снизу вверх… Цзинъянь почувствовал, как огонь из живота ринулся вверх, опаляя лицо. — Я ухожу, — торопливо проговорил он. — Благодарю за рассказ. Мне жаль, что барышень постигла такая судьба. Сказал — и выскочил в коридор, окутанный сандаловым запахом. Наваждение рассеялось. Видимо, в самом деле в комнатах воскуривают особые травы, заставляющие мысли путаться, а тело — желать наслаждений. При мысли о том, что из наслаждений придется вытаскивать сяо Шу, стало нехорошо. Но в этот момент его окликнули снизу: — Цзинъянь! Где ты там застрял? Хотя бы здесь боги смилостивились над ним. Цзинъянь медленно выдохнул и пошел вниз по лестнице, туда, где, все еще в компании двух миловидных барышень, ждал его встрепанный и вполне довольный жизнью сяо Шу.