Ничейный ребёнок

Сюэ Ян держал их в похоронном доме связанными вместе спинами друг к другу и не кормил. Наверное, считал, что в таком случае и по нужде его пленникам не понадобится ходить. Однако время от времени им всё же необходимо было опорожняться, но и тогда он не стал развязывать им руки даже на время. Вместо этого, отпуская скабрезные шуточки, Сюэ Ян вытаскивал обоих связанных пленников во двор и по очереди распахивал на них ханьфу и приспускал нижние штаны. Когда это случилось впервые, и Цзинь Лин стал громко ругаться, Сюэ Ян пригрозил отрезать ему язык, а в доказательство того, что не шутит, приказал открыть рот сторожившему пленников Сун Ланю. Цзинь Лин и Лань Сычжуй и раньше понимали, что лютый мертвец немой, но увидеть у него во рту обрубок вместо языка было жутко. Однако Цзинь Лина даже это не остановило, поэтому, чтобы уберечь его от подобной участи, Сычжую пришлось применить к нему заклятье молчания. После того, как действие заклятья прошло, Цзинь Лин ещё долго на него дулся, однако в следующий их поход до ветру воздержался от ругани. Правда, позднее, когда Сюэ Ян куда-то ушёл и их остался караулить только Сун Лань, пообещал, что убьёт этого больного ублюдка, как только освободится. Вскоре тело затекло от долгого сидения в одной и той же позе, а вся кожа зудела от невозможности помыться. Голод Сычжуй переносил спокойно, ведь он с детства привык к растительной пище и мог с лёгкостью несколько дней обходиться без неё. С невозможностью содержать свои тело и платье в чистоте смириться было сложнее, но Сычжуй уходил в медитацию и отрешался от всего земного. А вот привыкшему ко вкусной и сытной еде и тому, что все его желания немедленно исполняли, Цзинь Лину было намного сложнее. Особенно, когда Сюэ Ян поблизости от них что-нибудь жевал. Когда последний разрезал рядом с ними ножиком яблоко, отправляя в рот ломтики, и Цзинь Лин потребовал дать и ему хоть кусочек, тот с ухмылкой ответил: «Лови» и бросил в них, но не яблоко, а нож (Сычжуй тогда едва успел среагировать и повалить их обоих на пол). Но это было ещё не самое худшее. На следующий день они разругались в пух и прах из-за старейшины Илина, когда Цзинь Лин стал проклинать того за то, что по его вине они оказались в столь незавидном положении, а его родители — и вовсе погибли, а Сычжуй сказал, что не следует осуждать людей, не зная условий их жизни, и вообще, нельзя обсуждать отсутствующих. Цзинь Лин тогда раскричался, что и сам Сычжуй не лучше Вэй Усяня, раз того защищает, и, если он, Сычжуй, надеется, что тому не всё равно, живы они или мертвы, то он ещё больший безумец, чем его дядюшка Мо. На что Сычжуй ответил, что Вэй Усянь не произвёл на него впечатления негодяя, напротив, старался помочь другим, да и Ханьгуан-цзюнь, по его мнению, не стал бы водить дружбу с дурным человеком. На это Цзинь Лин ответил, что Сычжуй сам дурак, если забыл правила своего ордена касательно темного пути, и попытался перегрызть верёвку, чтобы не сидеть так близко к нему. Сюэ Ян тогда избил их обоих, чтобы не дёргались и не пытались освободиться, после чего Цзинь Лин заявил, что не желает больше разговаривать с Сычжуем, и вообще, между ними всё кончено… и продержался целых три часа. Эти три часа были худшими в жизни Сычжуя. Сидеть рядом с Цзинь Лином, ощущая спиной тепло его тела, и не иметь возможности не только притронуться к нему, но даже перекинуться словом, было невыносимо. По ночам, когда Сюэ Ян засыпал, в похоронный дом приходила слепая девушка-призрак с окровавленным ртом. После угроз Сюэ Яна отрезать Цзинь Лину язык Сычжуй не сомневался, кто был виновником того, что она нема, как рыба. Девушка стучала палкой, чтобы привлечь их внимание, и что-то мычала. Она явно хотела им что-то сказать, но Сычжуй её не понимал. Если бы у него не были связаны руки, и он мог бы достать гуцинь, то сыграл бы на нём «Расспрос», но он был связан, а всё оружие и гуцинь Сюэ Ян отобрал у них в первый же день. На третью ночь Сычжуй вспомнил о Сопереживании, описание которого видел в одной из книг приёмного отца, на четвёртую — уговорив Цзинь Лина подстраховать себя, рискнул, позволив девушке-призраку прикоснуться к себе. Девушка, которую звали А-Цин, поведала ему историю о том, как путешествуя вместе со слепым даочжаном, они подобрали неподалёку от этого города и выходили раненого заклинателя, и чем этот заклинатель впоследствии им отплатил… Сычжуй смог вырваться из этого кошмара только благодаря тому, что Цзинь Лин стал тормошить его и звать по имени. Потревоженный Сюэ Ян спросонья рявкнул на них, веля заткнуться, и швырнул на звук нож. Нож воткнулся в половицу рядом с рукой Сычжуя. Повезло ещё, что Сюэ Ян был сонным и не смог как следует прицелиться. Поняв, что Сюэ Ян в любой миг может их убить, наплевав на обещание только потому, что у него испортилось настроение, Сычжуй шёпотом пересказал Цзинь Лину историю обманутых Сюэ Яном А-Цин, Сяо Синчэня и Сун Ланя. Кто знает, сумеет ли Вэй Усянь добыть все части иньской печати в срок и доживут ли до этого срока они, — заключил он, и они решили действовать. До этого они не пытались сбежать, потому что Сюэ Ян при них приказал Сун Ланю убить обоих при попытке побега, к тому же выходы из города И караулили другие лютые мертвецы, которые, если и не задержали бы их, то наверняка снова отравили бы. Однако Сычжуй не прекращал думать над тем, как им выбраться из этой ситуации. Вот, если бы он смог выкрасть у Сюэ Яна печать и перехватить управление Сун Ланем и другими лютыми мертвецами, тогда у них появился бы шанс… Услышав это, Цзинь Лин снова обозвал его безумцем и чернокнижником и попытался призвать свой меч, но Суйхуа не пожелал к нему возвращаться (видимо, Сюэ Ян его надёжно запер). Не призывался и меч Лань Сычжуя, а сил у обоих становилось всё меньше. Поэтому на следующую ночь, когда их похититель уснул в одном из стоявших в соседней комнате гробов, Сычжуй рискнул попробовать призвать осколок иньской печати. К его удивлению, тёмное железо послушалось и, пролетев через комнату, покорно легло в его ладонь. Цзинь Лин за его спиной вздохнул то ли от ужаса, то ли от восхищения. Что-то отдалённо знакомое почудилось Сычжую в осколке этой печати, словно когда-то давно он уже взаимодействовал с тёмной ци, и тогда она не казалась ему враждебной, потому что исходила от человека, который заботился о нём. Где-то глубоко в нём самом таилась капелька такой же энергии, и Сычжуй обратился к ней, стараясь подчинить себе тёмное железо и освободить от его влияния Сун Ланя и других лютых мертвецов этого города. На какой-то миг ему показалось, что это удалось, и Сун Лань посмотрел на них осмысленным взглядом, но в следующий — пробудился Сюэ Ян. Когда злой, как сотня демонов, Сюэ Ян занёс над ними свой меч, и Сычжуй уже готовился проститься с жизнью, крыша похоронного дома с треском проломилась, и на пол спрыгнули Саньду-шэншоу и Ханьгуан-цзюнь. Точным ударом Цзыдяня не менее злой, чем Сюэ Ян, Цзян Ваньинь выбил из руки последнего занесенный над племянником Шуанхуа, а Ханьгуан-цзюнь оттеснил в сторону от них Сун Ланя, который снова перешёл в режим лютого мертвеца. Сюэ Ян не растерялся и, вытащив из рукава Цзянцзай, кинулся на Цзян Ваньиня, сокращая расстояние между ними, чтобы тот больше не смог воспользоваться Цзыдянем. Однако глава Цзян владел мечом не хуже, чем плетью. Послышалась завораживающая мелодия флейты, а вслед за ней в дверном проёме в ореоле тёмной ци и с развевающимися на ветру волосами появился Вэй Усянь. Сычжуй подумал, что такой вид в прежние времена наверняка внушал ужас врагам старейшины Илина, но ему не было страшно, потому что сейчас они были на одной стороне, и он знал, что тот не причинит ему вреда. Что происходило с Сюэ Яном и главой Цзян, а также с Сун Ланем и Ханьгуан-цзюнем, он не видел, потому что его взгляд был прикован к старейшине Илина. Не прекращая играть, Вэй Усянь заставил осколки печати завертеться в воздухе перед собой и призвал к себе последний, что был в руке у Сычжуя, ничуть не удивившись, что тот сумел им завладеть. Сычжую пришлось разжать ладонь, чтобы отпустить тёмное железо, которое внезапно потяжелело и стало жечь его руку. Осколки соединились в единое целое, и печать засияла нестерпимо ярким светом. Сычжуй вынужден был зажмуриться, чтобы не ослепнуть. После того, как этот свет угас и он решился открыть глаза, то увидел, что Сун Лань теперь атаковал своего кукловода, помогая Цзян Ваньиню. Какое-то время Сюэ Ян дрался с обоими на равных, но потом сказалась усталость, и Сун Лань сильным ударом меча отсёк ему руку, в которой был меч. Сюэ Ян пошатнулся и упал на пол, заливая его кровью. Цзян Ваньинь несколько раз хлестнул лежачего Цзыдянем, и, скорее всего, намеревался забить его до смерти, как поступал, по словам Цзинь Лина со всеми заклинателями тёмного пути. Однако, когда Вэй Усянь прервал игру и напомнил: «Ты обещал сохранить ему жизнь, чтобы он мог выступить свидетелем на процессе против Цзинь Гуанъяо», глава Цзян прислушался к его словам и прекратил избивать поверженного врага. Подойдя к ним с Цзинь Лином, глава Цзян перерезал стягивавшие их верёвки и спросил: — А-Лин, ты не ранен? — Я в порядке, — буркнул в ответ тот. — Я отправил тебя в Ланьлин не для того, чтобы ты искал неприятности на свою задницу. Вот повыдергиваю тебе из неё ноги, чтоб знал, как сбегать! — пригрозил племяннику глава Цзян, но тот привычно пропустил его слова мимо ушей и кинулся искать свой меч. Сычжуй последовал за ним. Их мечи лежали в одном из гробов в соседней комнате. В этом же гробу, облепленном множеством сдерживающих талисманов, лежал мёртвый заклинатель в белом с повязкой на глазах из видения Сычжуя. — Сяо Синчэнь! — воскликнул он, разглядывая тело легендарного бродячего заклинателя, которого не коснулось разложение. Вэй Усянь подошёл к гробу и долго всматривался в красивое лицо мёртвого заклинателя, казавшегося спящим. Потом сложил перед собой руки и поклонился, сказав: «Покойся с миром, шишу», и закрыл крышку гроба. — Старейшина Илина, я мог бы много чего рассказать о делах Цзинь Гуанъяо, если бы вы вернули душу в тело Сяо Синчэня, — Сюэ Ян был едва живым, но всё равно пытался диктовать им свои условия. — Её осколки всегда со мной в мешочке-ловушке для духов. — Ты заблуждаешься относительно моих возможностей. Я не умею склеивать осколки душ и оживлять мертвецов, только поднимать трупы, но это не одно и то же, — признался Вэй Усянь. — Не лучше ли будет позволить душе Сяо Синчэня отправиться на перерождение? — Не правильнее ли будет, в таком случае, тотчас же убить меня и разрезать моё тело на куски, чтобы я снова чего-нибудь не натворил ни живым, ни мёртвым? — Сюэ Ян озвучил примерно то же, о чём подумал Сычжуй, и от этого последнему снова стало жутко, ведь лютым мертвецом тот мог бы наделать ещё больше бед, чем живым. — И поместить осколки моей души в тот же мешочек-ловушку? — добавил он, что было уж совсем ни в какие ворота. Неужели этот злодей действительно чувствовал какую-то извращённую привязанность к такому чистому и честному заклинателю, каким был Сяо Синчэнь? — Нет! Ты не заслуживаешь столь быстрой и простой смерти после всего, что натворил! — воскликнул Сычжуй. — Ты должен прожить долгую жизнь, и каждый её день мучиться от вины за то, что сотворил с тем, кто делал людям только добро. Он опустился на колени возле Сюэ Яна и, оторвав подол от своего нижнего ханьфу, принялся перевязывать его раны. Ханьгуан-цзюнь опустился рядом с ним и достал из рукава мешочек цянькунь с символикой ордена Юньмэн Цзян, в котором оказалось множество целебных трав и даже обезболивающее снадобье (впоследствии Сычжуй узнал, что тот предусмотрительно захватил всё, что может понадобиться, на случай, если Вэй Усянь вдруг заболеет или окажется ранен). — Что вы делаете?! Зачем вы меня спасаете? — попытался оттолкнуть их Сюэ Ян своей единственной рукой. — Я же вам ничего не обещал. — Если ничего не обещал, то не сможешь нарушить обещания, — сказал подошедший к ним Вэй Усянь и потрепал Сычжуя по голове. — Молодец, сынок, я не сомневался, что ты вырастешь добрым и справедливым. — От него исходила до боли знакомая темная энергия. И тут в голове Сычжуя наконец-то ожили воспоминания о горе Луаньцзан и Сянь-гэгэ, который там с ним возился, позволяя кататься на своей шее и играть с Тигриной печатью преисподней. Об остром, как нож, вареве, которым тот его потчевал, о вырванных лотосах и богаче-гэгэ, который как-то раз пришёл к ним в гости и купил ему настоящие игрушки. Так вот почему тёмная ци осколка иньской печати показалась ему такой знакомой! Вслед за этим пришло осознание, что он — сын до сих пор наводившего ужас на людей старейшины Илина, а не внебрачный сын Ханьгуан-цзюня, каковым ему хотелось оказаться в детстве! Радость от того, что нашёлся его отец, смешалась с беспокойством, что его изгонят из клана, когда узнают об этом. Но, если его и изгонят, то это будет потом, а сейчас он обнял за ногу обретенного отца, поднял голову, заглядывая ему в лицо, и сказал: — Сянь-гэгэ, а кто моя мама? — Ради всех правил Стены Послушания избавьте меня от этой сцены! — взмолился Цзян Ваньинь и, схватив за руку замершего с раскрытым от удивления ртом Цзинь Лина, потащил его на улицу. Страшный старейшина Илина опустился рядом с раненным, запечатал меридианы на его теле, чтобы остановить кровотечение и не дать никому навредить, и крепко обнял Сычжуя. — А-Юань, тебе трудно будет это понять, но у тебя два отца и ни одной матери, — проговорил со слезами на глазах Вэй Усянь. Шмыгая носом от избытка чувств, Сычжуй повис на его шее. Сюэ Ян, которому положено было корчиться и стонать от боли, непотребно заржал и явно собрался сказать какую-то скабрезность, но внезапно обнаружил, что губы его запечатаны, как и меридианы. Поскольку Сычжуй этого не делал, то оставался только один заклинатель, способный на подобное. Он посмотрел на Лань Чжаня, узнавая в нём не только богача-гэгэ. — Ханьгуан-цзюнь! — догадался Сычжуй, оставляя в покое Усяня и вешаясь на шею своему опекуну. — Я всегда чувствовал, что ты — мой настоящий отец. — Полно тебе. Будь сдержаннее, — напомнил тот. Лицо Лань Чжаня при этом осталось таким же, как обычно, но по его щеке вопреки сказанным словам скатилась одинокая слеза. Позднее у них ещё будет время обо всём поговорить, пообниматься и поплакать, но сейчас нужно было поскорее заканчивать с Сюэ Яном и убираться из города И. Вэй Усянь обыскал Сюэ Яна, забрал у него мешочек-ловушку для духов и обратился к нему: — Этот мешочек с осколками души останется у меня. Возможно, со временем душа Сяо Синчэня сможет восстановиться. Если ты будешь сотрудничать с нами и прекратишь пакостить, то, может быть, когда-нибудь я верну его тебе. Лицо Сюэ Яна исказил гнев. Он попытался подняться, но из-за потери крови и запечатанных меридианов не смог. Закончив перевязывать его раны, Сычжуй и оба его отца заколотили крышку гроба Сяо Синчэня и вынесли его во двор, чтобы, наконец, похоронить, как полагается. Во время короткой церемонии Цзинь Лин округлившимися глазами смотрел на Сычжуя и его неожиданно обретенных родителей. Было видно, что его распирает от желания высказаться. Сычжуй понимал, что теперь, узнав, что он — сын ненавистного старейшины Илина, Цзинь Лин не захочет даже видеть его, не то, что говорить, а, тем более, целоваться с ним, улучил момент, когда Цзян Ванинь переговаривался со своим названым братом, чтобы поставить точку в их отношениях. — А-Лин, я понимаю, что ты теперь ко мне испытываешь, и не вправе требовать от тебя иного отношения. Кроме того, поскольку мы с тобой теперь родственники, будет правильным прекратить наши отношения, пока они не зашли слишком далеко, — начал он. — С чего это ты снова всё решаешь за нас обоих? — неожиданно возразил тот. — Во-первых, мы не кровные родственники, поскольку мой дядя и твой отец не родные, а названые братья, а во-вторых, наши отношения закончатся только тогда, когда я сам это решу, — сказав это, он притянул Сычжуя к себе и поцеловал его в губы. Было ужасно приятно и вместе с тем невыносимо стыдно, что Цзинь Лин сделал это при всех. — Ах ты, бесстыдник! Немедленно отойди от моего племянника! — воскликнул Саньду-шэншоу, разворачивая Цзыдянь для удара. — Яблочко от яблони недалеко падает. — Только попробуй его ударить, и я сбегу от вас жить в Гусу! — пригрозил Цзинь Лин, заслоняя собой Сычжуя и выставляя перед собой Суйхуа. — Да кто тебя туда пустит?! — парировал Цзян Чэн. — Мы с радостью примем молодого господина Цзинь на обучение. Я лично попрошу брата, чтобы ему выслали приглашение, — заявил Ханьгуан-цзюнь, в уголках рта которого притаилась улыбка. Видимо, он давно уже искал случай уесть главу Цзян.