Ничейный ребёнок

Цзян Чэн одиноко сидел в отдалённой беседке в саду за Благоуханным дворцом и методично закидывался алкоголем. Ему всё ещё хотелось кого-нибудь убить, а потом от души порыдать на могилке. Несмотря на то, что он умертвил сегодня мерзавца Яо, подставившего Вэй Усяня, уморившего всех своих родичей и едва не погубившего А-Лина, на душе было по-прежнему гадко. Рядом смирно сидела умная собачка Фея и сочувственно смотрела на него своими блестящими глазками. Он думал, что стал сильным и смог в одиночку поднять орден и воспитать племянника, а оказалось, что его сила была чужой, а из-за этого всё, что он сделал, ничего не стоило. И что в итоге? Он снова остался один. Все его оставили: много лет назад родители и сестра умерли, а Вэй Усянь покинул его, и даже Цзинь Лин теперь уже не его деточка, а глава великого ордена и смеет поднимать на дядю не только голос, но и меч. Лань Сичэнь после сегодняшнего не захочет с ним разговаривать и будет прав. Жены до сих пор нет, и вряд ли появится. Какая заклинательница пойдёт за него, если он вечно чем-то недоволен и чуть что на всех орёт? А недоволен он, прежде всего, самим собой. Тем, что, как ни старался, всё равно понимал, матушка была бы им недовольна. Тем, что его всё время злит, что его подчинённые — тупицы, а племянник — нахал, что, сколько ни медитируй, сколько ни пей успокоительных снадобий, а всё равно одно-единственное чужое слово, попав по больному месту, в один миг превращает главу благородного ордена в живое подобие лютого мертвеца, ругающееся площадной бранью и контролирующее себя не лучше, чем старейшина Илина, когда тем завладевала тёмная энергия. Вот и сегодня, стоило Цзинь Гуанъяо высказать свою догадку насчёт его золотого ядра, и Цзян Чэн не сдержался и снёс ему голову. Лань Сичэнь в тот миг посмотрел на него так, словно он пронзил мечом его самого. Цзян Чэн сразу же пожалел о том, что не смог сдержаться, но было поздно. Главы орденов смотрели на него с ужасом и осуждением. Наверное, теперь так будут смотреть на него всегда, и от этого уже не отмыться. И откуда только поганец Яо узнал секрет, о существовании которого сам Цзян Чэн до случайно подслушанного разговора Лань Ванцзи и Вэй Усяня даже не подозревал? Если бы Цзинь Гуанъяо не раскрыл эту тайну перед всеми, возможно, не дошло бы до смертоубийства. А толку-то. Всё равно теперь все знают, что глава Цзян — пустой сосуд, в котором горит заёмный огонь, липовый заклинатель, пользующийся чужой духовной силой, а это ничуть не лучше цзянши. А ведь Вэй Усянь и Лань Ванцзи столько сил приложили, да и мелкие рисковали, чтобы главу Цзинь судили по всем правилам на Совете кланов: улики и живого свидетеля в башню Кои приволокли. Но Цзинь Гуанъяо до последнего отрицал все обвинения, хитрил, изворачивался, давил на жалость, несмотря на предъявленные осколки иньской печати и расчленённый труп Не Минцзюэ, признания женщины из весёлого дома и бывшей служанки сбежавшей на днях Цинь Су, и виртуозно пытался перенаправить гнев собравшихся глав кланов против возродившегося Старейшины Илина. Но, когда Вэй Усянь вытряхнул из пригоршни едва живого Сюэ Яна, у Цзинь Гуанъяо сделалось такое лицо, словно он узрел свою смерть. Но это длилось недолго, потому что эти двое давно спелись и понимали друг друга с полувзгляда… Цзян Чэн опрокинул в себя ещё один кувшин. Вино согревало тело, но не душу и не приносило желанного забвения. Чуть поскуливая, Фея подобралась поближе и уселась у его ног, преданно заглядывая в глаза. — Вот так и проживёшь всю жизнь без собаки, — вздохнул Цзян Чэн и погладил густую шерстку. Фея встала на задние лапы и ткнулась мокрым носом в его щёку. — Одна ты меня понимаешь, — стоило сказать это, и его захлестнула волна жалости к себе, от которой на глаза навернулись слёзы. Цзян Чэн уткнулся в тёплый собачий бок и заплакал, снова чувствуя себя маленьким, слабым и несправедливо обиженным. Как же глупо вот так реветь в его возрасте. Ведь всё благополучно закончилось: А-Лин жив и его жизни больше никто не угрожает. Правда, теперь ему самому придётся вдвое больше работать, разрываясь между двумя орденами, но это ничего, он ещё молод и полон сил (правда, чужих), и он обязательно справится, должен справиться. Костьми ляжет, но добьётся того, что и в Ланьлине будет такой же порядок, как в Юньмэне, и никто больше не посмеет злоумышлять против его племянника. А что до пострадавшей репутации, так это ведь лучше, чем потерять ещё одного родича. Напротив, он приобрёл новых: Вэй Усянь жив и у него теперь есть муж и сын, а скоро родится ещё один. Если, конечно, они сумеют вовремя привести в чувства деву Вэнь. Воспоминание о Вэнь Цин снова причинило ему боль. Он понимал, что сам виноват в том, что проворонил свой шанс, но от этого было не легче. Ведь он не мог тогда пойти один против всех, как Вэй Усянь. Потому что он ни гуя не герой. Послышался шум приближающихся шагов. Умная собачка Фея тут же убежала по своим собачьим делам. Цзян Чэн поспешно отёр лицо рукавом и поправил ханьфу. Не хватало ещё, чтобы кто-то застал его в столь неподобающем виде. Но тот, кто опустился рядом с ним на скамейку, видел его ещё более жалким. — Пьёшь без меня, как не стыдно? — сказал Вэй Усянь и потянулся к одному из кувшинов. — Тебе нельзя! Может повредить ребенку! Или ты давно не блевал? — перехватив его руку, напомнил Цзян Чэн. — Какой ты жадный. Ничуть не изменился — в детстве не хотел делить со мной свою комнату, а сейчас — вино, — усмехнулся Вэй Усянь. — А ты привык брать всё, что тебе приглянулось, — привычно огрызнулся Цзян Чэн. — Вон, даже второго молодого господина Ланя себе отхватил. — Цзян Чэн, завидуй молча, — толкнул его в бок несносный названый братец. Как же Цзян Чэну не хватало этих шутливых перепалок с тех пор, как они внезапно повзрослели во время войны с Вэнями! А ведь до этого они были так близки, пока не появился Лань Ванцзи… Но не в том смысле, на который намекнул тогда этот бесстыдник в Пристани Лотоса. — Больно нужен мне твой холодно-мраморный второй Нефрит… — фыркнул Цзян Чэн. — А ты и подавно. Катись к нему, небось, заждался уже тебя в спальне и жаждет вновь взять штурмом твои медные врата. — Вот откуда у тебя вдруг подобная скромность при том, что ругаешься так, что даже грузчики краснеют? — спросил Вэй Усянь, кладя руку ему на плечо. — Уж прости, не могу пока что тебя покинуть, как бы не была заманчива нарисованная тобою картина. Потому что в нашей комнате Лань Чжань сейчас со своим дядюшкой разбирается. Старый козёл явился требовать нашего развода, мотивируя тем, что ты силой принудил его племянника к этому позорному браку, а тот стоит на своём и утверждает, что как порядочный человек давно уже должен был взять меня замуж, тем более, сейчас, когда я жду от него ребёнка. Дядюшку едва удар не хватил. К счастью, он ещё довольно крепок — прохаркался кровью и продолжил ругаться, что вечно у меня всё не как у людей и что я эту западню нарочно подстроил. Когда я уходил, учитель Лань, брызгая слюной, клялся, что это некромантское отродье (в смысле, мой ребёнок) появится в светлой обители только через его труп, а Лань Чжань отвечал, что дядин труп прекрасно сохранился на протяжении тех шестнадцати лет, в течение которых в Облачных Глубинах жил наш сын Лань Юань. Боюсь, что после этого разговора кому-то из них всё же понадобится лекарь. — Гуй ему лысый, а не развод! Я у него ещё движимого и недвижимого имущества запрошу в качестве компенсации за твою поруганную честь! — встрепенулся Цзян Чэн. — Меня никто не принуждал, так что оставь свои захватнические планы, — попытался сдержать его шисюн. — Но за вторым Нефритом клана Лань всё равно полагается дать хорошее приданое, — не сдавался Цзян Чэн. — Наверное, — пожал плечами Вэй Усянь. — А если приданое затребуют они? Что ты готов за меня отдать? Усянь, как всегда, ляпнул, не подумав, а Цзян Чэну теперь мучайся не в силах решить, нужно ли знать Вэй Усяню, что он пожертвовал ради него своими свободой и золотым ядром (так что любая недвижимость после этого покажется ничего не стоящей). Вот только эта жертва оказалась напрасной, и от неё стало только хуже, потому что Усянь превзошёл его даже в тайных бескорыстных поступках. И в отличие от него самого ни разу об этом не пожалел. — Я и отдал. Всё, — хрипло выдохнул он. — Всё, что у меня было, после нашего бегства с Пристани Лотоса. — Если бы они не остались вдвоём, если бы не алкоголь и расшатанные нервы, Цзян Чэн никогда бы в этом не признался. Да и сейчас это было всё равно, что сигануть с обрыва вниз головой в бездонный омут. — Но ведь тогда у нас ничего не было, кроме нас самих, — недоуменно вскинул брови Вэй Усянь и осёкся, глядя на изменившееся лицо названого брата. — Ты?.. Ты ведь тогда не просто сдуру туда вернулся? — озвучил он внезапную догадку. — Да. Только какое это теперь имеет значение? — Цзян Чэн принялся заглядывать по очереди во все стоявшие на столике кувшины, запамятовав, какие из них успел опустошить. Слишком уж неловкой была эта ситуация. — Цзян Чэн! Прости меня, я не думал, что ты на такое способен, — Вэй Усянь обнял его за плечи и погладил по голове, и это было гораздо лучше собаки. Хорошо, хоть благодарить не стал, Цзян Чэн бы этого точно не вынес. — А толку-то, если я оказался слабаком и не вынес побоев и потрясения от утраты золотого ядра, а один самонадеянный болван сразу же отдал мне своё? — проворчал он, отчаянно стараясь снова не заплакать. — Братец, я поколочу тебя, если ещё хоть раз вздумаешь назвать себя слабым, — пообещал Вэй Усянь. — Довольно пить. Лучше пойди проспись. — Тебе тоже не помешало бы отдохнуть, — сказал Цзян Чэн, стараясь отодрать руки Усяня от себя. — Ты же у нас беременный, а завтра предстоит трудный день — главы кланов соберутся на совет и будут решать, что делать с иньской печатью. — Поэтому, глава Цзян, вам нужно быть собранным и постараться убедить их, чтобы меня допустили на этот совет в роли старейшины Илина, — неожиданно попросил его Вэй Усянь. — Хочешь, чтобы тебе за Тигриную печать перепало? Они ведь могут припомнить тебе прошлую трагедию, — предостерёг его Цзян Чэн. — Придётся рискнуть, — отмахнулся тот, словно речь шла всего лишь о риске быть искусанном комарами. — Только так я смогу быть уверен, что эти дятлы снова не растащат её куски по своим кланам, и в будущем новый безумец не захочет собрать их все вместе, чтобы подчинить себе мир. Кроме того, мне понадобится эта печать, чтобы вернуть сознание Вэнь Цин и её родичам. — Тебе её не отдадут. — Это мы ещё посмотрим. Ты, главное, уговори их выслушать меня. — Только не говори, что снова собираешься использовать печать, — ужаснулся Цзян Чэн. — Это всегда плохо кончается. — Теперь я гораздо лучше контролирую себя, так что всё будет в порядке, — пообещал Вэй Усянь. — Ты же мне поможешь? — Лучше не обещай ничего, вдруг снова не сможешь выполнить, — вздохнул Цзян Чэн, всё ещё сопротивляясь по привычке, но уже понимая, что никуда от своего неугомонного братца не денется и не только сделает всё, о чём тот просит, но и лично позаботится, чтобы Усянь не пострадал.