Ничейный ребёнок

Цзян Чэн до сих пор удивлялся тому, что Вэй Усяню удалось провернуть эту авантюру с печатью. На Совете кланов его шисюн просто дал всем возможность всласть поспорить, накричавшись до хрипоты, а потом предложил уничтожить иньскую печать, расплавив её в жерле вулкана поблизости от Безночного города. После этого ещё некоторое время спорили те, кто не успел до этого сорвать голос. В итоге постановили, что такое решение будет наилучшим, и разошлись думать над тем, кто доставит печать в Цишань. Естественно, старейшине Илина никто не доверял, Ханьгуан-цзюню после известия об их браке — тоже. Поэтому почётная обязанность сопровождать их (вернее, надзирать, чтобы старейшина Илина не умыкнул печать) выпала: от ордена Гусу Лань — Лань Цижэню как самому благонадёжному и враждебно настроенному к Вэй Усяню; от Юньмэн Цзян — ему, Цзян Чэну, поскольку у всех отложилось в головах, что это он убил названого брата и, по слухам, был не прочь повторить это снова; от Ланьлин Цзинь — настоял на своём участии Цзинь Лин, желавший реабилитировать свой орден; от Цинхэ Не — вызвался Не Хуайсан (по его словам, просто за компанию, а на самом деле, чтобы уничтожить в вулкане труп старшего брата, дабы тот больше не лютовал). Их сопровождали проверенные адепты числом не менее полудюжины от каждого ордена, а также главы кланов Яо и Оуян со своими соратниками. Иньскую печать снова разделили на части, которые были отданы на хранение представителям разных орденов, и лишь Тигриная печать осталась у Вэй Усяня. Хотя Суйбянь и нашёлся в потайной комнате Благоуханного дворца, Вэй Усянь отказался на нём лететь, опасаясь, как бы его снова не укачало. Поэтому в путешествие пришлось отправиться верхом, что, по мнению Цзян Чэна, было не менее опасно для здоровья непутёвого шисюна и его будущего ребёнка. В пути Цзян Чэн по пять раз на дню справлялся о его здоровье и напоминал выпить отвара от тошноты, на что Усянь неизменно закатывал глаза и отвечал: «Не тошни». Цзян Чэн рычал сквозь зубы и отправлялся проверить, как дела у племянника, а заодно дать тому пару дельных советов по управлению орденом и техникам противостояния влиянию тёмного железа. Оторванный от разговора с Лань Сычжуем племянник (вот уж прилип к нему новоявленный родственничек, словно смола к ханьфу!) отвечал не в меру дерзко и, разве что, прямым текстом не посылал дядю в болото гулей ловить. Приходилось возвращаться к старым сплетникам и в сотый раз слушать байку главы клана Яо о том, как старейшина Илина превратился в девицу и соблазнил праведного Ханьгуан-цзюня, зачал от него ребёнка, а после вернул свой прежний облик и вынудил того на себе жениться. Такая вот страшная месть… Цзян Чэну от этого снова хотелось рычать, а лучше кого-нибудь загрызть. Он понимал, что его обычное взвинченное состояние усугубилось осколком треклятой печати, который он теперь постоянно таскал с собой, и принимался медитировать, от чего его то и дело отвлекал жизнерадостный щебет счастливого молодожёна, прекрасно слышный в радиусе ли [1]. На исходе второго дня Вэй Усянь внезапно схватился за живот и запричитал, что непременно помрёт, если его срочно не доставят к целительнице с горы Дафань. Цзян Чэн перепугался и на пару с Ханьгуан-цзюнем заставил отряд срочно сменить маршрут, не сразу сообразив, что это было частью хитроумного плана названого братца. Как выяснилось позднее, тот намеревался одним выстрелом убить двух уток — уничтожить печать и вернуть железное сердце Танцующей богине, чтобы та отдала назад поглощённые ею души Вэнь Цин и её родичей. Зная, что ему не удастся убедить никого из заклинателей, присутствовавших на Совете кланов, рисковать ради спасения ненавистных Вэней, Вэй Усянь пошёл на эту хитрость, а Лань Ванцзи, привыкший сохранять невозмутимость и заранее знавший о его плане, просто следовал инструкциям. А Цзян Чэн снова купился и, сам того не зная, удачно им подыграл, а теперь чувствовал себя одураченным и сердился, что они не посвятили его в свои замыслы. Однако долго сердиться ему не дали — как только отряд приблизился к горе Дафань, и у её подножия показались домики небольшого поселения, на отряд напала ожившая статуя, в которой Цзян Чэн узнал Танцующую богиню. «Умирающий» Усянь сразу же ожил и стребовал у Цзинь Лина один из осколков печати, которые они отобрали у Су Шэ. — Старейшина Илина заманил нас в ловушку! — заголосил глава клана Яо и взялся за меч. Члены его клана схватились за луки и достали из колчанов стрелы. Лань Ванцзи вытащил Бичэнь и заслонил собой Вэй Усяня, готовый убить всякого, кто попытается причинить ему вред. Цзян Чэн встал рядом с ним, разворачивая Цзыдянь. Хоть Усянь и редкостная заноза в заднице, но своя, родная заноза, и обижать его нельзя никому, кроме близких родственников. Как только родится ребёнок, Цзян Чэн лично всыплет его неугомонному папаше по первое число, ну, а сейчас придётся защищать этого сумасшедшего. Цзян Чэн вспомнил другого сумасшедшего, которого он при первой встрече чуть не спутал с шисюном — Мо Сюаньюя. Тогда последний выглядел более-менее нормальным, но когда они прибыли в башню Кои, чтобы предъявить обвинения Цзинь Гуанъяо, был явно не в себе. Вэй Усянь объяснил Цзян Чэну, что душа Сюаньюя, судя по всему, была повреждена во время проведения тёмного ритуала, и обыскал весь Благоуханный дворец в поисках бумажной фигурки, в которую тот переместил свою душу. Разрезанный надвое бумажный человечек обнаружился на полу в потайной комнате. Шисюн бережно склеил и разгладил его, после чего Мо Сюаньюй ненадолго пришёл в себя. Тогда Ханьгуан-цзюнь обнадёжил корившего себя супруга, сказав, что со временем душу Мо Сюаньюя могут исцелить песни Гусу, а Лань Сычжуй вызвался их играть, что послужило бы последнему благовидным предлогом постоянно торчать в Ланьлине и ежедневно видеться с Цзинь Лином. — Ванцзи, снова ты защищаешь этого предателя! — возмутился Лань Цижэнь, прервав поток воспоминаний Цзян Чэна. — Он не предатель. Он просто хочет спасти целителей, которых едва не погубили Сюэ Ченмэй и Цзинь Гуанъяо, — ответил тот, напряжённо отслеживая каждое движение, чтобы суметь защитить Вэй Усяня. — Лучше установите щиты. Учитель Лань досадливо взмахнул рукавом и принялся координировать усилия сбившихся в кучку заклинателей, устанавливавших магические щиты, которые должны были их защитить. А Вэй Усянь тем временем приблизился к танцующей богине и бросил в неё осколок печати, много лет заменявший ей сердце. Богиня поймала и приладила его на месте дыры в груди, после чего ненадолго замерла. Из домов на склоне селения высыпали люди и направились в их сторону. Стройная фигурка в красном показалась Цзян Чэну знакомой. Он обязательно рассмотрит её поближе, но потом, а сейчас ему нужно было срочно проораться. — Ну, и как ты теперь собираешься уничтожить печать?! Как нам тащить эту каменную бабищу в Безночный город? — набросился он на Вэй Усяня, начавшего чертить на земле непонятные символы. — Не понадобится ничего тащить, она сама пойдёт за остальными осколками печати, ведь они притягиваются друг к другу, — ответил Усянь, не отрываясь от своего занятия. — Она же разрушит всё на своём пути, — ужаснулся Цзян Чэн. — Не разрушит, если всё пойдёт так, как я задумал. Не мешай, я работаю над усовершенствованием талисмана перемещения, — отмахнулся от него Усянь. Цзян Чэн отстал от него и вернулся к остальным, когда каменная фигура вновь начала двигаться в их сторону. Вскоре в неё полетели стрелы слабонервных адептов, а в них — проклятия Вэй Усяня, поскольку стрелы не могли остановить Танцующую богиню. Каменная статуя подошла ближе и уже испытывала на прочность щиты, которыми оградили себя члены отряда. — Уважаемые главы орденов и учитель Лань, — закончив свою работу, обратился заклинателям Вэй Усянь, — все, кто хранит у себя осколки иньской печати, должны бросить их в центр этого магического поля. Тогда Танцующая богиня устремится за ними, и мы сможем поймать её в ловушку и отправить вместе с иньской печатью прямиком в Цишань. — Вэй Усянь, ты в своём уме?! — опешил Лань Цижэнь. — А в чьём же ещё? — пожал плечами Усянь и подал пример, положив в центр магического поля Тигриную печать преисподней. Цзян Чэн был не из тех, кто держит камень за пазухой, поэтому сразу швырнул находившийся у него осколок, преднамеренно неверно прицелившись, дабы попасть Усяню по ноге. Тот охнул, а Лань Ванцзи, в свою очередь, метнул в Цзян Чэна убийственный взгляд, не предвещавший ему ничего хорошего. Из-за щита храбро вышел и бросил в центр магического поля свой осколок Не Хуайсан, после чего отёр стекавшую по подбородку струйку крови (видно, нелегко ему было одновременно совладать и с лютым мертвецом, и с тёмным железом; удивительно ещё, как в обморок до сих пор не хлопнулся). Заметив, что Танцующая богиня повернулась к нарисованному старейшиной Илина магическому полю, внутри которого уже находились три куска печати из пяти, словно раздумывая, в какую сторону ей идти, Лань Цижэнь тоже метнул свой осколок. Каменная статуя сразу же потеряла интерес к заклинателям, скрывавшимся за щитами, и направилась к осколкам иньской печати. Как только Каменная богиня пересекла границу на магического поля и схватила осколки печати, туда же, взявшись за руки, шагнули Вэй Усянь с Ханьгуан-цзюнем. Усянь взмахнул рукой, и статуя внезапно исчезла. Это было похоже на тот магический приём, который он проделал ранее, чтобы доставить Сюэ Яна в башню Кои. — Где печать? Где статуя? Старейшина Илина снова одурачил нас! — загалдели наперебой главы кланов. — Она здесь, — Усянь поднял сжатую в кулак руку, — но мне очень трудно её удерживать. — Те, кто обладают талисманами перемещения и достаточным запасом духовных сил, могут помочь мне переместить печать и статую в Цишань, а заодно убедиться, что я вас не обманул. У Цзян Чэна не было с собой подобного талисмана, зато было достаточно духовных сил, чтобы поделиться ими с братом, и он приблизился к магическому полю, чтобы перелить их ему. У Лань Цижэня имелись и то, и другое, и он скрепя сердце присоединился к племяннику и его избраннику. Неожиданно для всех в круг вступили Не Хуайсан и два адепта ордена Цинхэ Не, доставая из рукавов талисманы перемещения. Наверное, заранее предусмотрели возможность быстро перенестись в выбранное место, если поймут, что не могут больше сдерживать лютого Не Минцзюэ, понял Цзян Чэн. Потом перед его глазами поплыло, и через миг он уже стоял в окружении шагнувших в круг заклинателей на краю пропасти, на дне которой кипела лава. Усянь вытряхнул из пригоршни Танцующую богиню, тотчас же ухнувшую вниз, после чего без сил рухнул на руки Лань Ванцзи. Цзян Чэн и сам едва на ногах держался, но не мог себе позволить упасть, поскольку подхватить его было некому. Адепты ордена Цинхэ Не достали из рукавов бесновавшиеся мешочки цянькунь с частями тела и тоже бросили их в пропасть. Возможно, Цзян Чэну показалось или он действительно увидел в глазах Не Хуайсана слёзы, когда рот того открылся в беззвучном крике: «Дагэ!». *** Потом был длительный период восстановления духовных сил и обратная дорога. Лань Цижэнь и Не Хуайсан с адептами сразу вернулись в родные ордена, а Цзян Чэн отправился вместе с Вэй Усянем и Лань Ванцзи к горе Дафань. На этот раз, поскольку его больше не тошнило, Вэй Усянь, предварительно попрактиковавшись с Суйбянем на низких высотах, решился лететь на мече, а Лань Ванцзи и Цзян Чэн страховали с обеих сторон. Конечно же, под горой их уже никто не ждал, кроме горстки копавшихся в земле Вэней. Такая же прекрасная, как и много лет назад, Вэнь Цин, которая уже была осведомлена о недавних событиях, вышла навстречу путникам и поблагодарила Вэй Усяня за всех. — Не за что. Дело в том, что скоро мне снова понадобится твоя помощь с ребёночком, — ответил тот, поглаживая округлившийся животик и лукаво поглядывая на деву Вэнь. — Что, опять? Не успел вернуться в этот мир, и снова на те же грабли?! Ты когда-нибудь научишься думать головой, а не задницей?! — рассердилась Вэнь Цин и хлестнула его по щеке длинным рукавом своего красного ханьфу. — Ты тоже, хорош, второй молодой господин Лань! — обернулась она к Лань Ванцзи. — Совсем его не бережёшь. Эдак, если он всякий раз будет беременеть, у него скоро живого места на животе не останется! Вы бы хоть иногда местами менялись, что ли! Цзян Чэн молча позлорадствовал, что Ханьгуан-цзюня отчитали, как нерадивого ученика, и тот стоял, потупив взор и краснея ушами. Зато Вэй Усянь выглядел весьма заинтересованным и, похоже, рисовал в своём воображении картинки того, что мог бы сотворить со вторым Нефритом при подобном раскладе. Цзян Чэн постарался не думать о подобных перспективах, но это оказалось непросто. — А вы куда смотрели, глава Цзян? Так-то вы заботитесь о брате, который ради вас отдал самое дорогое?! — подобной нападки от девы Вэнь он никак не ожидал и потому растерялся. — По-вашему, я должен был остаться с ними в цзинши и советы давать?! — буркнул Цзян Чэн, пряча смущение и неуверенность в себе за нарочитой грубостью. — Хотите сказать, что вы до сих пор не помирились? — нахмурилась Вэнь Цин. — Не ваше дело! — брякнул Цзян Чэн раньше, чем успел понять, насколько грубо так разговаривать с любимой девушкой, которая, к тому же, спасла его от участи доживать свой век бесполезным калекой. За это хотелось надавать самому себе Цзыдянем. Однако, вместо того, чтобы извиниться, он развернулся и быстро зашагал прочь. Нужно было бы вернуться и попытаться поговорить, но он не мог, понимая, как глупо будет выглядеть. Цзян Чэн всегда смеялся над любовными романами, которыми зачитывалась его сестра. В этих книгах влюблённые друг в друга юная дева и прекрасный принц под гнётом обстоятельств вынуждены были надолго расстаться (к примеру, принц отправлялся в изгнание или на войну и надолго исчезал, а деву выдавали замуж за другого), но, случайно встретившись двадцать лет спустя, вновь начинали испытывать тот же душевный трепет, что и раньше. Нечто подобное происходило с ним сейчас. Цзян Чэн снова ощутил себя робким юношей, который не решался сказать о своих чувствах, и цепенел рядом с предметом своей симпатии, и сердце выскакивало у него из груди, словно он был юной госпожой из презираемых им любовных романов, а не закаленным в боях главой великого ордена. Как будто и не было за плечами этих шестнадцати лет с момента их последнего разговора на горе Луаньцзан, когда Вэнь Цин вернула ему гребень. Сзади подошёл Вэй Усянь и, положив руку ему на плечо, сказал: — Идём, Вэнь Цин уже не сердится. Ты, что, не понял, она так шутила? — Не могу. Мне нужно спешить в башню Кои, чтобы проверить, всё ли в порядке у Цзинь Лина, — отказался Цзян Чэн. На сердце действительно было неспокойно за племянника. Мало того, что даже младшие адепты его не уважают, так ещё и Сычжуй этот где-то рядом околачивается. Вон, Ханьгуан-цзюнь с виду сущий небожитель, но шисюн по ночам так орёт, что хоть уши затыкай, а днём даже не старается скрыть виднеющиеся на шее лиловые отметины… — Если ты намереваешься блюсти нравственность племянника, то это не поможет — чем больше будешь ему запрещать, тем больше он будет стремиться обойти твои запреты, — догадавшись о причинах его спешки, сказал Усянь. — Вспомни, сколько раз ты запрещал ему сбегать от тебя и сколько раз он сразу же это делал. — А что мне делать? Вдруг он и этот твой… — Боишься, что мой А-Юань помнёт твою орхидею? — усмехнулся Усянь. — Скорее уж мне следует бояться, что твой бешеный Жулань покусает моего сына. — В тихом омуте нечисть водится, — парировал Чзян Чэн, выразительно посмотрев на основание шеи Вэй Усяня, где красовался свежий засос. — Как бы не натворили чего по молодости и неопытности… Может, ты поговорил бы с ними про… кхм, птичек и пчёлок? — Парню шестнадцать, неужели ты с ним ещё об этом не беседовал? — удивился Усянь, даже не попытавшись прикрыть следы безудержной страсти. — Стесняешься говорить, так подсунь ему книжку с весенними картинками. — Подсовывал, но не такие, а с девушками, — признался Цзян Чэн. — Откуда ж я знал?.. — Ты действительно думаешь, что они без нас не разберутся? — Меня как раз беспокоит, что разберутся, — вздохнул Цзян Чэн. — А ведь ты прав, если А-Юань пошёл в меня. Я ведь выносил его на Луаньцзан, поэтому у него тоже может быть слишком много иньской энергии. Ладно, я поговорю с А-Юанем, — пообещал Вэй Усянь, — если ты пообещаешь, что поужинаешь сегодня с нами и не будешь букой. Вэни хотят отблагодарить нас, не стоит обижать их отказом.