Ничейный ребёнок

Цзинь Лин, конечно, знал, что когда-нибудь станет главой ордена, но не ожидал, что это случится так скоро и он окажется совсем к этому не готов. Как и всех молодых господ, его учили понемногу чему-нибудь и как-нибудь то один дядя, то другой, но в силу разных причин ни у одного из них руки не доходили всерьёз заняться его образованием. Вот он и мучился теперь, утопая в текущих и совершенно не важных, на его взгляд, вопросах. До этого он считал, что единственные дела главы ордена — организовать ночную охоту или состязания лучников да посидеть во главе стола на пиру или на Совете кланов, а теперь ему каждый день приходилось заниматься решением кучи вопросов, в большинстве которых он ни бельмеса не понимал. И если бы не Сычжуй, всякий раз приходивший ему на помощь, то уже опозорился бы по полной программе. Нет, ну, откуда ему знать, сколько ткани и по какой цене нужно закупать для пошива новых нарядов адептов, сколько сеять пшеницы в этом году или откуда брать деньги на содержание дворца? А ведь кроме этого нужно было ещё ежедневно читать и подписывать горы бумаг, рассматривать прошения и выслушивать «ценные» советы старых мудаков, простите, мудрых старейшин. Можно было бы привлечь к работе более сведущих в вопросах управления орденом, нежели он, бывших помощников Цзинь Гуанъяо, но кто мог поручиться, что они не были замешаны в его тёмных делах? Так что доверять Цзинь Лин теперь мог только себе и ещё паре человек. Однако сложнее всего, как ни странно, оказалось решить участь Сюэ Яна. Как глава ордена Цзинь Лин имел право просто приказать казнить преступника, но не мог этого сделать, несмотря на то, как тот обходился с ними, пока держал их в заложниках, и рассказы Сычжуя о преступлениях и жестокости Сюэ Яна, свидетелем коих тот стал во время Сопереживания. Ведь одно дело убить врага в честном бою, когда вы оба вооружены, и в твоей крови бушует ищущая выхода ярость, а совсем иное — хладнокровно умертвить чужими руками безоружного раненого противника. Цзинь Лину претило уподобляться покойному дяде Цзиню, поэтому он решил устроить суд, на котором присутствовали бы главы всех кланов и решение принимали бы коллегиально. Дело Сюэ Чэнмэя следовало подготовить к слушанию со всем тщанием, поэтому суд откладывался до возвращения из Цишани дяди Цзяна. Цзинь Лин с нетерпением ожидал его возвращения, надеясь свалить на него самую нудную часть своих обязанностей. А ведь поначалу он наивно полагал, что, став главой клана, получит больше свободы. Напротив, из-за навалившихся обязанностей свободы теперь стало намного меньше, потому что за каждым его шагом наблюдали сотни глаз, ожидая, что он оступится, а он, конечно же, ошибался. По правде говоря, зачастую Цзинь Лину хотелось послать это всё в Диюй [1] и, прихватив с собой Фею, отправиться вместе с Сычжуем на поиски приключений. Может, хоть тогда у них дошло бы до настоящих весенних утех. Сейчас Сычжуй почти всё время был рядом, но они крайне редко могли побыть наедине, а когда это случалось, то ограничивались лишь поцелуями и торопливой дрочкой, не снимая одежд, потому что в любой момент в покои главы ордена мог вломиться кто-нибудь из слуг или адептов по очередному идиотскому делу. А ведь ужасно хотелось, наконец, сделать это по-взрослому, как на весенних картинках в книге, случайно забытой в беседке главой Не в один из своих приездов в Ланьлин. Книгу эту Цзинь Лин сразу же стащил и надёжно спрятал, надеясь, что глава Не постесняется напомнить о пропаже, а на досуге тщательно изучил. *** В душе Цзинь Лина вспыхнула безумная надежда, когда он получил известие от дяди Цзяна о том, что тот скоро прибудет в башню Кои вместе с искусной целительницей, которую дядюшка Вэй с супругом уговорили осмотреть Мо Сюаньюя. Вот, если бы эта целительница вылечила дядюшку Мо, то можно было бы передать обязанности главы ордена ему, а самому вернуться к прежней беззаботной жизни, которую Цзинь Лин раньше так мало ценил… Однако, едва приехав, дядя Цзян сразу же принялся лечить ему мозги на предмет того, что они с Сычжуем ещё слишком молоды и им не следует спешить связывать себя серьёзными отношениями, и, вообще, общество подобное не одобряет… Цзинь Лин тогда вспылил: — Как руководить орденом или на ночную охоту ходить, так я уже взрослый, а как потрахаться, с кем хочу, так я, по-твоему, ещё маленький! Как же мне надоели твои двойные стандарты и твои бесконечные поучения! — Я всегда желал тебе только добра! — воскликнул раздосадованный дядя. — Вот только мне твоё добро почему-то всё время поперёк горла! — ответил Цзинь Лин и, не желая продолжать этот разговор, выбежал из зала. Ох, как бы пригодилось ему сейчас (и не только сейчас), чтобы не слушать надоевшие нравоучения, заклятье молчания Гусу, но Сычжуй ни в какую не хотел им делиться. Кстати, нужно найти его, пусть посидит рядом и потренькает на своём гуцине, может, хоть немного нервы успокоятся. Цзинь Лин, правда, знал гораздо лучший способ успокоения расшатанных нервов, но для этого им нужно было остаться наедине. К сожалению, увидеться с Лань Сычжуем даже в присутствии других не удалось, потому что тот общался со своими родителями. Цзинь Лин его прекрасно понимал (если бы вдруг объявились его собственные родители, то он бы сутки напролёт с ними сидел), но всё равно было немного обидно. Поэтому он пошёл за Феей и, потрепав собаку за холку, немного побегал с ней по саду. Его постепенно попустило. Узнав от слуг, что дядя Цзян сейчас находится вместе с целительницей в комнате дядюшки Мо, а Лань Сычжуй всё ещё занят, Цзинь Лин вернулся в свои покои. Время было позднее, поэтому, отчаявшись дождаться сегодня «жаворонка» Сычжуя, он лёг спать, надеясь, что с утра обстоятельства сложатся удачнее. Не сложились. Мало того, что его подняли с утра пораньше для решения организационных вопросов касательно суда над Сюэ Яном, так ещё и Лань Сычжуя нигде не было видно. Странно, обычно последний вставал в несусветную рань и в это время уже был полностью собран и готов оказать ему помощь словом и делом. Когда Цзинь Лин закончил с этой тягомотиной, то отправился на поиски Лань Сычжуя, однако застал в его покоях только Ханьгуан-цзюня. Цзинь Лин поклонился и вежливо поинтересовался, где его сын, а тот ответил: — Отбыл в Гусу. — Но почему так скоро? И почему он перед этим не попрощался со мной? — удивился Цзинь Лин. Это известие было для него, как гром среди ясного неба. — В его присутствии здесь больше нет необходимости. Я буду играть для Мо Сюаньюя вместо него, — сообщил Ханьгуан-цзюнь. С этим Цзинь Лин примириться не мог. Никто не заменит ему Сычжуя. — Вы сговорились с моим дядей и вынудили его! — обвинительным тоном заявил он. — Он сам так решил, — бесстрастно ответил Ханьгуан-цзюнь. Может, Лань Сычжуй и сам так решил, но Цзинь Лин был категорически не согласен с таким решением. Не удосужившись попрощаться с Ханьгуан-цзюнем, он выскочил из дворца, встал на меч, благо, тот был всегда при нём, и взял курс на Гусу. Сычжуя он нагнал лишь на исходе дня. Поначалу тот выглядел удручённым, однако обрадовался, завидев его, и согласился приземлиться на лесную полянку, чтобы поговорить. — Ты почему сбежал, не попрощавшись со мной? — начал Цзинь Лин. — Мне нужно было хорошенько подумать над тем, что рассказал мне вчера Сянь-гэгэ, прежде чем разговаривать с тобой, — ответил Сычжуй. Он до сих пор не мог привыкнуть называть Вэй Усяня своим отцом и то и дело сбивался то на «Сянь-гэгэ», то на «учитель Вэй». — И он туда же… Не думал, что твой отец поведёт себя, как мой дядя. Небось, тоже напирал на то, что нам с тобой не следует торопиться, хотя сам в твоём возрасте наверняка уже вовсю пил вино и играл с Ханьгуан-цзюнем в тучку и дождик! — возмутился Цзинь Лин. — Неужели ты станешь слушаться того, кто в молодости куролесил вовсю, а сейчас поучает тебя, как следует себя вести молодому господину? — Пожалуйста, остановись, пока не сказал того, о чём пожалеешь, — предостерёг его Сычжуй, и в его голосе внезапно прорезались опасные нотки, а взгляд стал тяжёлым и властным, как в городе И, когда он призывал к себе осколок иньской печати. — Не говори так о моём отце, иначе мы снова поссоримся. Ты же ничего о нём толком не знаешь. Да и я до вчерашнего разговора мало что знал. — Так просвети меня, — с вызовом сказал Цзинь Лин. На самом деле он жутко хотел узнать подробности жизни великого и ужасного старейшины Илина, но сам ни за что не обратился бы с вопросами к названому дяде. — Я сам был сконфужен, узнав подобные вещи о своих родителях. Обсуждать их с тобой против правил моего ордена, но, с другой стороны, если я не сделаю этого, ты не сможешь понять мои мотивы. — Да не томи уже, — не выдержал Цзинь Лин. — Учитель Вэй рассказал, что в юности ничего не знал о том, что, если в теле принимающего мужчины-заклинателя слишком много иньской ци, тот может забеременеть, причём, даже с одного раза. Поэтому долгое время не подозревал, что зачал меня. Он был слишком молод и ничего не имел за душой, к тому же, тогда шла война, поэтому он вынужден был отдать меня сразу же после рождения, о чём до сих пор сожалеет. Как и о том, что скрыл это от Ханьгуан-цзюня, с которым был тогда в раздоре, и тот много лет не знал, что я — его родной сын, — Лань Сычжуй сделал паузу, словно раздумывал, стоит ли продолжать. — Ещё Сянь-гэгэ сказал, что, поскольку выносил меня на Луаньцзан, и позднее я жил там вместе с ним, когда был совсем маленьким, то в моём теле тоже может быть избыток иньской ци (а у меня её точно много, ты же видел, как я призвал осколок иньской печати в городе И). Поэтому перед тем, как играть в тучку и дождик, мы с тобой должны хорошенько подумать, готовы ли к появлению на свет нашего ребёнка или… — Твою ж хули-цзин налево! — выругался Цзинь Лин. Он уже, конечно, знал, что старейшина Илина ждёт ребёнка, но, веря слухам, считал это следствием специально проведенного тёмного магического ритуала (с заклинателя тёмного пути станется). А на самом деле вон оно как… Какие дети, если он сам ещё недавно был ребёнком? — Нет, пока никаких детей! — поспешно выпалил он. — Я так и подумал, что ты не захочешь, и, поскольку я старше… — Сычжуй заметно сник. — Всего на три года, — перебил его Цзинь Лин. — … то и ответственности на мне больше, поэтому принял решение на время удалиться, ведь с твоим характером ты наверняка захочешь быть тучкой, а я не хочу, чтобы наш ребёнок рос сиротой. Потому что в случае появления ребёнка Лань Цижэнь наверняка заставит меня отдать его на усыновление, а то и выгонит меня с позором из ордена, — закончил Лань Сычжуй. — Я тоже этого не хочу. Давай подумаем о детях попозже, намного позже. Мне пока забот и с орденом хватает, — понемногу успокаиваясь, ответил Цзинь Лин. Он ведь прекрасно знал, каково это — расти без родителей. Поэтому частично признавал правоту Сычжуя и искал для них выход. Он, конечно, сам собирался разложить этого благовоспитанного адепта Гусу Лань, как только представится такая возможность, но, видно, не судьба… Однако это ещё не повод отказываться от весенних утех. — А что до остального, то я не в силах ждать так долго, поэтому можем попробовать другой вариант, — заключил он. — Неужели ты готов?.. — изумился Сычжуй, обнимая его. — Хоть сейчас, — подтвердил Цзинь Лин. — Иначе взорвусь почище сигнального фейерверка, вернувшись в башню Кои. Будет весьма неловко, если это случится, к примеру, на Совете кланов. — Не думаю, что здесь нам будет удобно, — Сычжуй окинул скептическим взглядом траву на полянке. — Да уж, удобнее, чем в Благоуханном дворце, где все блюдут мою нравственность, — Цзинь Лин уже начал терять терпение. Если очень хочется, то это хуже, чем болит. — Но у нас с тобой ничего с собой нет, а папа предупредил, что без этого в первый раз может быть больно, — снова остудил его пыл Лань Сычжуй. Да что ж эти Лани такие заботливые? Вон и Ханьгуан-цзюнь в походе со своего ненаглядного супруга разве что пылинки не сдувал. — Ну, если ты не хочешь… — рассердился Цзинь Лин и попытался отстраниться, но его не отпустили. Как же надоело, что все считают его изнеженной молодой госпожой! Ведь Лань Сычжуй первым начал к нему приставать, а как дошло до дела, так сразу в кусты… — Хочу, — выдохнул Сычжуй, прежде чем накрыть его губы своими, и у Цзинь Лина сразу же пропал запал ругаться. Так-то лучше, мог бы с этого начать, вместо того, чтобы разговоры разводить. Сычжуй был очень напорист, и вскоре его язык ворвался в рот Цзинь Лина, наглядно демонстрируя, что его владелец намеревался сделать с тылом юного главы ордена Цзинь. Их руки беспорядочно бродили по телам друг друга, забираясь под одежды, поглаживая и прижимая к себе, губы терзали чужие губы, низ живота наливался горячей тяжестью, и в голове Цзинь Лина не осталось никаких мыслей кроме одной: «поскорей бы». К животу прижалась отвердевшая плоть Сычжуя, показывая всю силу его желания. Они оторвались друг от друга лишь ненадолго, чтобы установить защитный барьер, через который не могла бы проникнуть ни одна живая душа, впрочем, неживая — тоже. После чего, сняв верхние ханьфу и постелив их на траву, улеглись сверху. Вокруг постепенно сгущались сумерки, окутывая ночной прохладой, но им не было холодно благодаря близости тел, сплетавшихся в страстных объятиях. Поэтому Цзинь Лин не ощущал неудобств ни от сырой земли, ни от впивавшихся в спину иголок и мелких веточек. Их объятия и глубокие поцелуи, руки Сычжуя, развязывающие завязки на его нижних штанах и медленно спускающие их вниз, — всё было так ново и так волнующе, потому что на этот раз оба знали, что пойдут до конца. В какой-то момент Сычжуй сунул ему в рот свои пальцы и попросил их облизать. Цзинь Лин выполнил его просьбу, попутно прикусив их. А потом чужие руки развели в стороны его колени, и один из мокрых пальцев стал ввинчиваться ему в зад. Было необычно и не очень-то приятно, но вполне терпимо. Сычжуй прошёлся губами вдоль его обнажённой руки от запястья к плечу, слегка покусывая зубами (почти как Фея, когда была щеночком, и играться для неё означало кусаться). Это оказалось весьма возбуждающе и позволило ему отвлечься. Палец стал двигаться внутри Цзинь Лина, растягивая вход и надавливая на какие-то точки, отчего делалось довольно приятно. Однако вскоре к нему присоединился второй палец, уже успевший высохнуть, и это оказалось немного больно. Цзинь Лин мысленно выругался, что рассовал по всем покоям дворца склянки с ароматными маслами, надеясь улучить благоприятный момент, чтобы ими воспользоваться, а с собой сегодня взять не додумался. Но, что поделаешь, раз уж дурак, придётся теперь терпеть. Через какое-то время он действительно притерпелся и даже снова начал испытывать удовольствие, когда пальцы внутри задевали ту самую точку, прикосновение к которой заставляло вздрагивать и подаваться навстречу. Вскоре Сычжуй убрал пальцы, лёг сверху и толкнулся в него. Несмотря на подготовку, в первый миг это оказалось весьма болезненным, и Цзинь Лин закусил губу, чтобы не выругаться нехорошими словами. Но Сычжуй понял и, поцеловав его, попросил: — Расслабься. — Ага, расслабишься тут, как же… — проворчал Цзинь Лин. — Дыши вместе со мной. Животом. Помнишь, как нас учили в детстве на тренировках, — напомнил Лань Сычжуй, и Цзинь Лин усердно засопел, сосредоточиваясь на дыхании. Ему действительно удалось расслабиться, и вскоре, когда Сычжуй прошёл наружное мышечное колечко, стало намного легче. «А Сычжуй молодец», — подумал Цзинь Лин. Он не был уверен, что у него самого хватило бы выдержки в подобной ситуации. А потом Сычжуй начал двигаться внутри него, и это оказалось так здорово, что Цзинь Лин больше ни о чём не думал. Просто инстинктивно обхватил ногами его бока и постанывал от удовольствия при самых удачных толчках. Приятные ощущения нарастали, и на самом их пике Сычжуй просунул руку между их телами и, обхватив ею его член, принялся ритмично подёргивать. Это оказалось последней каплей, переполнившей чашу, и из Цзинь Лина выплеснулось горячее и липкое семя, заливая живот. Внутри запульсировало и тоже стало мокро и липко. Наверное, он ожидал большего, но для первого раза в походных условиях было недурно. Зато теперь во всём теле ощущалась приятная расслабленность, и он был уверен, что теперь точно никого не обругает и не прибьёт по возвращении в башню Кои. Сычжуй поцеловал его в висок и поинтересовался: — Ты в порядке? — Да, но повторить подобное рискну не раньше, чем через неделю, — честно признался Цзинь Лин. — Отдыхай. Я вернусь через месяц, — пообещал Сычжуй, скатившись в сторону и накрывая их обоих своим нижним ханьфу. — И ни днём позже, потому что дольше я без тебя не продержусь, — предупредил Цзинь Лин перед тем, как провалиться в сон. Наверняка его сейчас искали, и дядя Цзян уже успел поставить весь дворец на уши, но сейчас ему было всё равно.